Лето - это маленькая жизнь

Воздух был похож на горячий кисель — густой, тягучий, липнущий к коже. Солнце уже не светило, а давило: белый расплавленный диск в выцветшем небе, от которого не спасают даже солнечные очки. Город плавился. Асфальт блестел маслянистой плёнкой, и над ним дрожало марево, заставляя дома вдалеке подрагивать, словно в лихорадке. Дин стоял у окна своей комнаты, почти касаясь лбом холодного стекла. Сейчас, когда всё закончилось, он вдруг заметил, как пыльно и тесно здесь. На подоконнике — затёртая кружка с окаменевшим слоем чёрного чая на дне, стопка конспектов по литературе, из-под которой торчит засохший кусок пиццы. Комната за его спиной дышала натруженной усталостью: вездесущие листочки с формулами, пришпиленные кнопками к стене, синие пятна от пасты на полированном столе, кровать, где подушка до сих пор хранит вмятину от головы — три часа сна, потом снова зубрёжка и так по кругу. Всё это оставалось там. Позади. Дин медленно, почти ритуально выдохнул — и плечи пошли вниз, как будто кто-то невидимый расстегнул лямки невидимого горного рюкзака, который он тащил целых одиннадцать месяцев. Сначала экзамены в школе: четыре работы по три часа каждая, трясущиеся руки, звон в ушах после тишины аудитории. Потом — вступительные в институт. Казалось, он перестал спать ещё в марте, а проснулся только сейчас, в середине лета. Он посмотрел на свою правую руку. На среднем пальце — въевшаяся мозоль от шариковой ручки: крошечная твёрдая шишечка тёмно-синего цвета. Она напоминала о сотнях страниц, исписанных убористым почерком, о ночах, когда ручка выскальзывала из потных пальцев, а формулы начинали плыть перед глазами. Дин потёр мозоль большим пальцем — привычное движение за годы учёбы. Она не болела, просто была частью его, как старая мозоль на ноге от тесных ботинок. «Самое страшное позади», — повторил он вслух, проверяя, как звучат слова. Голос показался чужим: давно он не говорил с собой вслух, только шёпотом зубрил правила и исключения. Результаты уже пришли. Высшие баллы. Всё. Дин закрыл глаза и на миг позволил себе то, чего не позволял раньше: ни о чём не думать. В голове было пусто и звонко, как в только что вымытом стакане. Он резко распахнул глаза и упёрся взглядом в окно. Отсюда, с четвёртого этажа панельной пятиэтажки, был виден весь их спальный район: коробки домов цвета топлёного молока, квадраты газонов с рыжей травой, детская площадка с облупленной горкой. Дин ненавидел этот вид. Но теперь он смотрел не на него — он смотрел сквозь него, куда-то далеко, за линию горизонта. Там, за городом, была настоящая жизнь, которую он откладывал на потом. План созрел давно, ещё в апреле, когда от зубрёжки начала плыть голова. Дин даже записал его в блокнот печатными буквами, чтобы не забыть. Теперь он мысленно разворачивал его как карту. Первые три дня — ТОЛЬКО СОН. Отсыпаться до обеда, потом досыпать после, потом спать просто так, потому что можно. Никаких будильников, никакого «ещё пять страниц, и спать». Потом — ЧТЕНИЕ. Ни критических статей, ни анализа текста, ни обязательной программы, а того, что давно откладывал: детектив, который одноклассник посоветовал ещё в сентябре; старые журналы «Вокруг света» с чердака; может быть, перечитать «Трёх товарищей» без пометок на полях. Страницы не должны пахнуть типографской краской и стрессом. Пусть пахнут травой, если он будет читать на улице. Главное — ДЕРЕВНЯ. Дядя Бобби уже давно звал к себе. Раньше Дин отмахивался: экзамены, некогда. Теперь он представил, как приезжает на своей машине, как встречает его дядя Бобби с его вечным «СЫНОК». Дин закрыл глаза и начал смаковать детали, как леденец, который долго не давали. Утром он проснётся не от будильника, а от того, что петух будет совсем охрипшим, крича и поднимая всё село. Выглянет в окно, которое выходит на гараж, где стоят старые развалюхи-машины. Их старый дядя Бобби ремонтирует за бутылку хорошего виски. Дин натянет старые джинсы, выйдет на крыльцо босиком — доски ещё холодные от ночи, но мох между ними тёплый и мягкий. Он подойдёт к колодцу. Сруб повеет мокрым деревом и глубинной сыростью. Ведро, обмотанное изолентой — Бобби никак не купит новое. Чёрная вода с мелкими льдинками, если зачерпнуть её ковшом и выпить — зубы сведёт, а во рту останется вкус железа и мяты, потому что у колодца растёт тот самый куст. Потом работа. Физическая, простая, до тупого приятного пота. Колоть дрова — Дин вспомнил, как в тринадцать лет чуть не оттяпал себе палец. Теперь он пообещал себе делать это аккуратно, в ритме: взмах, удар — полешко разлетается, запах свежей щепы, искры из-под топора на солнце. Возможно помогать ремонтировать машины. Он кстати, неплохо разбирается в этом самом ремонте. Спасибо отцу. Вечером они с Бобби сядут на завалинку. Тот будет молчать или рассказывать одно и то же про свои похождения в юности, но Дин не будет перебивать, а будет слушать и про себя усмехаться. Где-то за лесом сядет солнце, небо станет густо-синим, потом фиолетовым, потом чёрным. Над рекой — туман, такой густой, что другая сторона не видна. Костерок в старой железной бочке. И звёзды. Настоящие, по всему черному небу, а не две-три штуки между фонарями, как в городе. Дин открыл глаза. В комнате снова запахло пылью и старыми учебниками. Он усмехнулся и решил: сумку собирать сегодня же. Выехать — как только можно. Чёрт с ними, с этими wi-fi вышками, две-три на всё село. Будет туман над рекой, сенокос и тишина. И он наконец-то выдохнет так, чтобы полной грудью, а не краешком лёгких между двумя формулами. Он провёл рукой по стеклу, оставив на пыльной поверхности чёткую полосу. На мгновение ему показалось, что там, в чистом пятне, уже виднеется деревенская улица, колодец с изолентой и завалинка. Дин улыбнулся. В первый раз за год. Он отошёл от окна и оглядел комнату уже чужими глазами. Словно всё это — пыльный стол, горы тетрадей, заляпанная пастой клавиатура старого ноутбука — принадлежало не ему, а какому-то другому Дину, который жил здесь до сегодняшнего дня. Тот Дин учился, недосыпал, грыз ручки и плакал в подушку от бессилия, когда интегралы не сходились. А новый Дин — тот, кто только что родился из последнего извещения о высшем балле, — уже не имел к этому всему никакого отношения. — Сумка, — сказал он вслух, и слово прозвучало, как команда. Она нашлась в глубине шкафа — большая, спортивная, вместительная. Ткань внутри пахла одеколоном, немного старой спортивной формой, которая навряд ли ему уже понадобится. На дне были какие-то крошки от еды. Вытряхнув из неё всё, что можно было, он начал собирать вещи не спеша, почти медитативно. Сначала — самое нужное: две пары джинсов (одни — почти новые, подаренные на прошлый день рождения, вторые — любимые, с дырой на колене), несколько футболок разного цвета выцветания, клетчатые рубашки, тёплая кофта на случай холодных вечеров. В сумку также полетели пара кроссовок, сменное нижнее белье, носки. Из комнаты он не вынес почти ничего. Не взял ни одного учебника, ни одной тетради. Пусть всё это остаётся здесь, в прошлом. Но единственное, что он сунул в боковой карман сумки — это старый, замусоленный до дыр блокнот, в котором он писал всё, что с ним происходило. Так же кинул всякие подвески, кожаные браслеты, любимый старый плеер с кассетами AC/DC. Мерри заглянула в комнату, когда Дин уже почти всё собрал. — Мам, я съезжу к дяде Бобби до конца лета. Помогу ему и за одно наберусь сил для занятий. — Хорошо, сынок, поезжай. — ответила Мэри. — Сэма я брать не буду, мал он ещё. Не хочу с ним возиться. — Ну и не надо! — обиженно прокричал с другой комнаты Сэм. — Ну-ну, не ссорьтесь, мальчики, — пытаясь угомонить их, ответила мать. — не надо. Съездишь один, отдохнешь, а следующим летом возможно уже и вдвоём поедите. — Ну не знаю, — ответил Дин, — как будет вести себя мелкий. — Придурок! — опять закричал Сэм из своей комнаты. — Сам такой! — в ответ крикнул Дин. — Смотри, там не попадай ни в какие передряги, — проводя рукой по волосам сына, говорила мама. — не хочу тебя потом по кусочкам собирать. — Ну маааам, — простонал старший. — когда это было?! Я уже взрослый. Не наделаю ошибок. — Взрослый… И когда ты им успел сделаться? — с улыбкой спросила Мерри. — Успел. — пробубнил себе под нос Винчестер. — И ошибок не наделаю и в драку не полезу. — Ну ладно-ладно, верю. — улыбнулась Мэри и вышла с комнаты, оставляя сына собирать вещи.

***

Дин планировал выехать утром, не спеша, когда солнце еще не успело сжечь всё на свете. Встав пораньше и ещё раз проверив всё ли сложил, он попрощался со своими домочадцами и спустился вниз в гараж. Войдя в него он подошёл к любимой машине. Она ему досталась от отца на своё шестнадцатилетие — старенькая Chevrolet Impala 1967. Винчестер ласково называл её «Детка». Он никогда и никому не давал садиться за руль. Только он — сам Дин Винчестер мог водить эту машину. Закрыв крышку багажника он с улыбкой провёл ладонью по капоту — так Дин всегда здоровался с «Деткой» перед дорогой. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, воздух был ещё прохладным, свежим и прозрачным. Сев за руль, он привычным движением воткнул ключ в зажигание. Двигатель ожил с низким, бархатистым рычанием, от которого по спине бежали мурашки. Дин чуть притопил педаль газа, вслушиваясь: мотор работал ровно, как часы. — Ну что, красавица, — он легонько потянул ручку автомата на себя, — поехали, пока жара не началась. Машина мягко выкатилась со двора, оставляя за собой две тонкие полосы на росистом асфальте. Из динамиков тихо зазвучал старый рок — та самая кассета, которую когда-то слушал его отец. Дин убрал солнцезащитный козырёк, поправил зеркало заднего вида и уверенно повёл «Детку» навстречу рассвету. Впереди была долгая дорога, и он знал: эта машина не подведёт. За окном плыли знакомые с детства улицы: вот заправка, где они с отцом когда-то меняли прокладку головки блока, а вот старый мост через пересохшую реку. Он ехал не спеша, наслаждаясь редкими минутами покоя. Он ехал по пустой дороге, наслаждаясь редкими минутами покоя. Город медленно таял в зеркалах заднего вида. Розоватый отсвет восходящего солнца лизнул кромку небоскрёбов, и тени побежали укорачиваться. Дин опустил стекло — в салон ворвался утренний воздух, пахнущий бензином, сырой листвой и дальними дорогами. — Скоро будут поля, — сказал он сам себе, словно машина могла его слышать. Но «Детка», кажется, и правда слушала: двигатель чуть сбавил обороты, когда они вкатились на подъём. Пальцы сами нащупали на панели старую трещину — след от того случая, когда отец резко затормозил перед выбежавшим на трассу оленем. Дин тогда сидел рядом, пристёгнутый, но всё равно ударился лбом об панель. Отец испуганно посмотрел на бледного, как мел сына, а потом рассмеялся и сказал: «Ну, Дин, считай, мы с тобой второй раз родились». Эх, старина… Асфальт за городом сменился бетонкой с частыми заплатками. Машина мягко перекатывалась через стыки, и кассетный плеер неторопливо перематывал песню. Дин выключил его — хотелось услышать только шум шин и низкое дыхание мотора. — Далеко нам сегодня, красавица, — он посмотрел на карту в телефоне, на заранее введённый адрес. — Километров четыреста, не меньше. Ему предстояло пересечь два моста, проехать мимо заброшенной фермы, а к вечеру вынырнуть в предгорья. Дин знал каждый поворот, каждую рытвину. Но главное — он знал, что по другую сторону дороги его ждут. И что «Детка» довезёт, как довозила всегда. Он прибавил газу. Стрелка тахометра чуть дрогнула, двигатель ответил раскатистым «спасибо», и они понеслись вперёд — по полосе утреннего солнца, оставляя позади тишину города и впуская в себя ветер перемен. Дорога от города заняла чуть больше времени, чем Дин ожидал: сначала платная трасса, потом разбитый просёлок между полями, а в конце — узкая грунтовка, петлявшая среди берёз. Когда за последним поворотом показался покосившийся штакетник и синяя крыша старого дома, Дин с облегчением выдохнул. Дядя Бобби уже ждал у калитки — в клетчатой рубашке, с неизменной кепкой на голове. — Ну наконец-то, сынок. — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, ты сломаешься где-нибудь у Чёрного ручья. Там яма размером с корову. — Здравствуй, дядя Бобби, — Дин вышел из машины, разминая затёкшие ноги. — Яма — это ещё ничего. Гораздо хуже, когда за тобой полдороги плетётся этот ваш соседский «Урал» и пылит в открытые окна. — А, Руфус? — дядя усмехнулся. — Руфус — мужик безобидный. Только глуховат и тормоза у него почти нет. Но ты проходи, не стой. Дин взял из багажника сумку и плотно закрыл дверь. — Проходи, не стой, — повторил дядя Бобби, отступая в сторону калитки и пропуская Дина внутрь. — Я тут крышу на курятнике затеял, так что уж прости за беспорядок. Дин перешагнул порог и огляделся. Двор выглядел так же, как и в прошлом году: старая «Нива» без колёс под навесом, груда досок у сарая, ржавый бак для воды, в котором уже второе лето цвела ряска. Где-то за домом хрипло запел петух, ему тут же ответил второй — с соседского подворья. — Я сварганил картошку с мясом, так что заходи, мой руки и прошу к столу. Они вошли в дом. В прихожей пахло кислым хлебом и старым деревом. На вешалке висел видавший виды брезентовый плащ, а под лавкой стояли резиновые сапоги, перепачканные засохшей глиной. Дин прошёл в комнату и сел на скрипучий стул, с которого когда-то, ещё мальчишкой, постоянно соскальзывал. Дядя Бобби возился у плиты, гремел крышками и что-то бурчал себе под нос. — Так что там за яма у Чёрного ручья? — спросил Дин, чтобы нарушить молчание. — Тебе помочь её засыпать? Дядя обернулся, снял крышку с кастрюли и выпустил облако пара. — Засыпать? — он фыркнул. — Да я там уже неделю пытаюсь. Сынок, там не яма — там целый котлован. Видно, грунтовые воды размыли, или старый колодец просел. Но я вот что думаю… — он помолчал, помешивая ложкой в кастрюле. — Может, вместе глянем, как её укрепить, чтоб не развалилась дальше? Одна голова хорошо, а две лучше. Дин хмыкнул. — Хорошо, — кивнул он. — После обеда сходим, посмотрим. — Вот и славно, — дядя Бобби довольно крякнул и водрузил на стол две глубокие тарелки. — А то Руфус со своим «Уралом» чуть в неё не въехал вчера. Хорошо, я вовремя остановил. Дин взял ложку, с сомнением поковырял густую подливку, но запах был настолько домашним и сытным, что он не удержался и отправил в рот полную ложку. Мясо таяло на языке, картошка рассыпалась, и он невольно прикрыл глаза. — Чёрт, дядя Бобби, — выдохнул он, прожевав. — Ты ещё и готовишь так, что пальчики оближешь. Где научился? — В армии, — буркнул тот, усаживаясь напротив с кружкой чая. — Там, знаешь, или научишься готовить из говна и палок, или сдохнешь с голоду. А ты ешь, ешь, не стесняйся. Вон какой тощий приехал — ветром сдует у Чёрного ручья. Дин усмехнулся, но послушно навалился на вторую ложку. Несколько минут они ели в тишине, только ложки позвякивали о края тарелок да за окном шуршал дождь, который начинал накрапывать по стеклу. — А что за грунтовые воды? — спросил Дин, доедая. — Раньше там вроде сухо было. Дядя Бобби отхлебнул чаю, поморщился — видно, обжёгся — и поставил кружку. — Раньше — да. А в этом году весна мокрая, да и лето дождливое. Я думаю, там старая дренажная труба лопнула. Если вовремя не взяться, весь склон поплывёт, и дорогу к ручью перекроет. А там Руфус каждый день мотается с товаром — его «Урал» не пройдёт, и всё. Дин кивнул, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ладно. Сейчас посуду уберём — и идём. Я с собой лопату взял из багажника, и верёвку. Если надо будет спускаться — подстрахую. — Умный мальчик, — одобрительно хмыкнул дядя. — А то я уж думал, ты там в городе совсем отвык от настоящей работы. Он поднялся, собрал тарелки, сполоснул их в ведре и вытер руки о мятое полотенце. Затем достал из-за печки старый, заржавленный фонарь, встряхнул его — внутри что-то брякнуло. — Аккумулятор ещё живой, — сказал он, щёлкая выключателем. Свет был тусклым, желтоватым, но вполне терпимым. Дин натянул куртку, сунул ноги в свои ботинки, а дядя Бобби накинул тот самый брезентовый плащ, что висел в прихожей. Резиновые сапоги он надел с привычным ворчанием. — Ну, погнали, пока дождь не разошёлся, — сказал старик, открывая дверь. Дин шагнул за ним в сырой вечерний воздух. Пахло мокрой травой и прелой листвой. Они прошли мимо покосившегося сарая, где под навесом стоял видавший виды мотоцикл, свернули на тропинку, которая вела вниз, к Чёрному ручью. Земля под ногами чавкала, и Дин то и дело проваливался в мягкую грязь. — Смотри под ноги, — предупредил дядя Бобби, показывая фонарём вперёд. — Вон там, за теми кустами, и есть наш котлован. Они вышли на поляну, и Дин присвистнул. Яма была внушительной — метра три в диаметре, края осыпались, и на дне, в полумраке, поблёскивала тёмная вода. Она действительно напоминала провалившийся колодец, только старый и запущенный. — И давно это? — спросил Дин, обходя яму по кругу. — Недели две, не больше, — ответил дядя. — Сначала маленькая трещина была, а потом как пошло. Слышишь? — он пригнулся, приложил ухо к земле. — Бурлит там что-то, внизу. Дин тоже присел, прислушался. Сквозь шум дождя и ветра действительно доносилось глухое бульканье, словно под землёй работал невидимый насос. — Может, не грунтовые воды? — сказал Дин медленно. — Может, там труба старая канализационная? Или родник пробился? — Родник? — дядя Бобби выпрямился, почесал затылок. — Да откуда тут родник? Мы же на возвышенности. Они оба замолчали, глядя в чёрную воду на дне. Дин взял лопату, ткнул ей в край осыпи — грунт легко отвалился, и вниз посыпались мелкие камешки. Один из них упал в воду, и раздался не обычный всплеск, а странный звон — будто камень ударился о металл. Дин переглянулся с дядей. — Ты слышал? — спросил он шёпотом. Дядя Бобби нахмурился, поднёс фонарь ближе к яме, стараясь осветить дно. — Слышал. Будто там не вода, а железо. Он опустился на корточки, взял горсть земли и бросил туда же — звук повторился, более отчётливо, с металлическим отголоском. — Дин, — сказал старик тихо, — а ведь там, кажись, не просто колодец. Похоже, что-то крышкой накрыто. Давай-ка спущу тебя на верёвке, глянешь, что там. Дин смерил глубину взглядом — не больше трёх метров. Вода на дне, скорее всего, по колено. — Давай, — кивнул он, привязывая верёвку к поясу. — Только держи крепче, а то ещё утону в твоём «роднике». Дядя Бобби ухмыльнулся, надёжно обмотал верёвку вокруг корявого дуба, стоящего рядом, и подал Дину фонарь. — Осторожней там. Если что — дёрни два раза. Дин переступил край, и земля поплыла из-под ног. Он медленно начал спускаться, ощущая, как сырой холод поднимается снизу. Когда ноги коснулись воды, он замер — вода была ледяной и странно маслянистой. Он посветил фонарём вниз и ахнул. На дне, под слоем мутной жидкости, лежала огромная, ржавая металлическая крышка — как от люка, только вдвое больше. На её поверхности проступали едва различимые символы, похожие на вензеля или старые буквы. — Дядя Бобби, — крикнул Дин, не отрывая взгляда от находки. — Ты только посмотри. Тут не колодец. Тут — вход.