Повесть о рыцаре и принце

Спина сира Дункана Высокого была выгнута на левую сторону, как у старика. Он сидел в седле криво — упёршись для равновесия здоровым боком в луку, оберегая левый. На правой штанине, под кожаными ножнами, проступило тёмное пятно: видимо, рана чуть кровила от тряски. Гром шёл ровным шагом, не ускоряясь, давая рядом с собой место гнедой кляче, гружёной скрабом межевого рыцаря. В тридцати шагах позади них на тонконогом гнедом скакуне ехал принц Эйрион Таргариен. Левая половина его лица была серо-лиловой от виска до подбородка, веко заплыло наполовину. Под тканью штанов на правом бедре принца проступала повязка. Каждый шаг гнедого отдавал в эту повязку тупой болью, но Эйрион, в отличие от межевого рыцаря, сидел в седле прямо. Ну, почти прямо. Дождь падал косо, мелкий и лёгкий, но всё же тракт к северу от Эшфорда превратился в тёмное месиво. Они ехали так уже часа три. Утром, в полудне езды от города, у переправы через мелкий безымянный ручей, принц нагнал межевого рыцаря. Поравнялся, поправил перчатки и сказал ровным голосом: — Сир Дункан. Я принял решение. Дункан медленно повернул к нему голову. Один глаз у него был синий и усталый. Второй — заплывший чёрно-фиолетовым кровоподтёком, едва приоткрытый. Он посмотрел на Эйриона коротко, без удивления. — Я желаю следовать за тобой, — продолжил Эйрион. — Быть рядом с тобой, как брат твой по щиту. Делить кров и сталь. Этим я желаю искупить позор, который я навлёк на себя в Эшфорде. Имя моё и кровь моя да послужат тебе. Слова он подобрал на рассвете, выезжая из Эшфорда. Они звучали хорошо. Так, как должны были звучать слова принца крови, решившего последовать по пути чести. Дункан смотрел на принца добрую минуту. На его лиловое лицо, на повязку, проступающую сквозь мокрый шёлк. — Нет, — глухо бросил он и тронул Грома. Эйрион тут же пришпорил своего коня. Жеребец резво рванул вперёд, чуть заскользив по мокрой земле. Принц вскрикнул сквозь зубы — бедро ответило на неловкость коня резкой болью. Догнав Грома, принц вновь обратился к межевому рыцарю, держа ровный тон: — Сир Дункан, я не прошу. Я говорю вам, что решение принято. — Ваше решение, ваше высочество, никак меня не касается. — Я не приму ваш отказ. — Вот как? Дункан остановил Грома. Он сделал это медленно — рывок отдал бы в бок, — и развернулся в седле тоже медленно, перенося вес. Сел вполоборота, опираясь левой рукой на гриву жеребца, и посмотрел на Эйриона как следует, обоими глазами, и тот заплывший фиолетовый глаз смотрел тоже. — Ваше высочество, — сказал Дункан тихо. — У вас в бедре рана от моего меча. У меня в боку рана от вашего копья. Два дня назад сгорел погребальный костёр его высочества принца Бейлора. И вы теперь говорите про братство по щиту?! Езжайте домой, ваше высочество. Я говорил это вашему отцу и скажу вам: хватит с меня принцев. Он развернул Грома и снова пустил его шагом. Пять шагов, десять. Тридцать. — Да неужели? — крикнул Эйрион в удаляющуюся широкую спину. — Я знаю, что вы готовы были принять к себе моего брата. — Эгг – пока что он ещё не принц. Он хороший парень. В отличие от вас, ваше высочество. Эйрион остался на месте, держа поводья онемевшими пальцами. Слова межевого рыцаря повисли в холодном воздухе и всё не исчезали. В груди у Эйриона поднималось что-то тяжёлое, горячее. Какое-то время казалось — сейчас оно превратится в ярость, в старую, добрую, привычную ему ярость. Не превратилось. Пришло что-то другое. Беспомощное, тошное, бесформенное. Обратно поворачивать было никак нельзя. Эйрион тронул жеребца. Пристроился следом за межевым рыцарем, держась от него в тридцати шагах. К полудню Дункан остановился у ручья напоить коней. Эйрион тоже остановился, всё так же держа дистанцию. Гнедой опустил голову к луже у обочины и долго пил мутную воду. Эйрион сполз с седла — медленно, через бок, оберегая ногу. Когда коснулся земли, бедро тут же прошило снизу доверху. Постоял с минуту, держась за стремя. Потом вытащил из седельной сумки кусок сыра. Сыр был кислый — это было последнее, что он схватил, выходя из Эшфордского замка. Про сухари он забыл. Про запасные чулки — тоже. Зато на цепочке под рубахой висел отцовский перстень с четырьмя трёхглавыми драконами. Эйрион не знал, заметил ли уже отец пропажу. Сыр он съел весь. Дункан развязал свой мешок, достал лепёшку, разломил пополам. С коня он не слезал — видимо, слезать ему было ещё больнее, чем сидеть. Вскоре они тронулись дальше. К вечеру дождь усилился. Тракт пошёл лесом — старым дубовым лесом, в котором ветер не доставал нижних ветвей. Здесь было суше, но и темнее. Эйрион ехал, сжимая поводья. Холод пробирался под поддоспешник и копился у поясницы, кусал раненую ногу. В сумерках Дункан свернул с тракта в перелесок. Спешился у дерева, опираясь руками о седло, оседая, как пыльный мешок с зерном. Постоял так с минуту, тяжело дыша. Потом вытащил из-под седельных сумок палку — толстую, явно вырезанную ещё в Эшфорде, — и оперся на неё. Эйрион впервые увидел эту палку. Вспомнил, как дважды всадил кинжал в ногу Дункана. Ещё он, помнится, неплохо метнул в него меч – и попал вроде как в другую ногу. А может, всё в ту же. От этих воспоминаний на сердце сразу стало теплее. Дункан тем временем натянул брезент между ветвями. Разжёг костёр из первых попавшихся веток. Огонь у него занялся сразу. Эйрион остановился в тридцати шагах. Сполз с седла. Гнедой шарахнулся от боли, которую принц передал ему через поводья. Эйрион постоял, упёршись лбом в шею жеребца. Потом стреножил его. Достал свой брезент — новый, плотный, дорогой. Попытался натянуть его на нижние ветви ближайшего вяза. Чтобы устроить лагерь, собрать дров для костра, надо было нагнуться, и не раз. А нагнуться Эйрион не мог. Бедро не пускало. Он попробовал присесть, сделав упор на здоровую ногу, но тут же потерял равновесие и упал в грязь. Сел. Попробовал хотя бы привязать угол брезента к ближней нижней ветке — но рука соскальзывала. Тогда он бросил всё, отполз к стволу вяза и сел спиной к коре. Брезент остался валяться в грязи. Костёр Дункана плясал в тридцати шагах. От него пахло дымом и мясом. Эйрион просидел так около получаса. Холод дополз до костей. Его трясло. Бедро под повязкой пульсировало с каждым ударом сердца. Он встал, цепляясь руками за ствол дерева. Сделал шаг. Ещё один. За пять шагов от костра он остановился. Дункан хмуро уставился на него. — Здесь тепло, — заметил Эйрион. Хотелось бы верить, что это прозвучало хотя бы не слишком жалко, но верилось в это с трудом. — Это мой огонь, — спокойно ответил Дункан. — Мои дрова. Моё место. Идите-ка назад. — Я ничего не прошу. — А я ничего вам не предлагаю. — Сир Дункан, ночь будет холодной. — Ничего, от холода кровь дракона не застынет. Так ведь в Эшфорде вы кричали? Что вы дракон? Эйрион попробовал сжать кулаки. Пальцы слушались плохо. — Я могу вам приказать. Дункан положил кинжал с куском солонины на плоский камень. Поднялся — через палку, через здоровый бок, не торопясь. Выпрямившись, он показался принцу слишком высоким. Выше, чем был в Эшфорде. — Вы можете приказывать своим слугам в Красном Замке. А здесь, мне — сомневаюсь. Шли бы вы к своему коню, ваше высочество. — Я замёрзну ночью. — Замёрзнете, но не до смерти. Будет неприятно. К утру вам очень захочется домой. Сядете в седло и спокойно поедете себе назад. Эйрион не двинулся. Дункан тоже. Полминуты они стояли — высокий межевой рыцарь у огня, принц, застывший в десяти шагах перед ним, и треск пламени между ними. Дункан сел — снова через бок, медленно. Поднял кинжал. Откусил мяса. Эйрион постоял ещё минуту. Развернулся. Пошёл назад. У седла он опустился прямо в листву, спиной к корням. Брезент так и остался валяться поодаль. «Я не вернусь», — сказал он себе. Это было всё, что он мог себе сказать. Большие и красивые слова про щиты, про кровь и прочее — для самого себя они не годились. Только это — короткое, упрямое, тупое, как старый нож. Дождь мерно барабанил по листве, крупные холодные капли скатывались на принца, но он их будто и не замечал вовсе. Утром мир был сер от тумана. Выпала холодная роса, от которой стало хуже, чем от ночного дождя. Эйрион проснулся в той же позе, что и уснул. Когда попытался разогнуться, мышцы далеко не с первой попытки его послушались. Бедро под повязкой одеревенело. Он не сразу понял, что нога ещё с ним. Подержал её руками, помял через ткань. Кровь пошла внутри повязки. Дункан в тридцати шагах уже седлал Грома. Делал это медленно. Один раз пошатнулся, оперся лбом в седло, постоял. Потом продолжил. Эйрион медленно встал на ноги. Постоял минуту, держась за вяз. Подошёл к жеребцу. Гнедой шарахнулся. Эйрион седлал его с четверть часа. Подпруга соскальзывала. Пряжки не слушались пальцев. Один раз он даже уронил уздечку в грязь, поднял, обтёр о собственный плащ. Когда влез в седло, бедро ответило так, что Эйрион зашипел сквозь зубы и провел с минуту, почти лёжа на шее коня. Дункана уже не было видно сквозь туман. Эйрион тронул жеребца. Догнал Дункана в полумиле от стоянки. Межевой рыцарь, как и вчера, ехал ровным шагом. Эйрион пристроился следом держась в тридцати шагах от него. К полудню стало ясно, что Эйриона пробирает лихорадка. Не сильная — пока что. Просто горело лицо. Тряслись пальцы. Каждую четверть часа принца сотрясал короткий, неприятный кашель. В этот вечер Дункан встал лагерем у просеки. Костёр он развёл быстрее вчерашнего и снова принялся жарить мясо. Эйрион расседлал жеребца. Сел в палую листву у ствола. Садиться было больно. Сидеть — больно. Но не стоять же? В тридцати шагах от него горел огонь. Эйрион сидел и смотрел на него. Он встал. Не пошёл — поковылял к чужому лагерю. Прошёл десять шагов. Дункан поднял голову — медленно, без удивления. Видимо, ждал. — Назад, — хмуро сказал он. Эйрион не остановился. Сделал ещё шаг. Ещё. Дункан тоже поднялся — всё так же опираясь на палку, через здоровый бок. Эйрион сделал то, чего сам от себя не ожидал. Метнулся к огню — резко, по-звериному, плюя на ногу. Бедро прошило так, что в глазах потемнело, но всё же он опустил руку в пламя — пальцы попали в самый жар — и, ухватив за конец длинную горящую ветку, выдернул её из костра. — Это огонь! — выдохнул Эйрион, и голос вышел хриплый, не его. — Моя кровь — драконья! Ты не смеешь отказывать мне в огне! Огромная ладонь Дункана прилетела ему в челюсть прежде, чем он успел отступить обратно. Удар был несильный. Дункан бил снизу, отрезвляюще, без замаха. Но Эйрион стоял на одной ноге, на здоровой, и от лёгкого толчка его повело. Он повалился в грязь, спиной на палую листву. Горящая ветка вылетела из руки, зашипела во мху и погасла. Дункан стоял над ним, опираясь на палку. Не злой. Усталый. С заплывшим глазом, который сейчас казался ещё чернее. — Я тебе сказал, парень. Назад. Эйрион перевернулся набок. Сплюнул кровь в листву — старая эшфордская рана во рту разошлась, и теперь язык чувствовал солёное. Попытался встать. Упёрся ладонями, поднялся на колени. Подождал, пока перестанет качаться мир. Поднялся на одну ногу. Потом на обе. — Ты ударил, — с трудом выговорил он, — Ударил. Принца. Крови. — И не в первый раз. Иди уже отсюда, принц. Эйрион постоял. Потом повернулся. Поковылял назад к своему гнедому. У седла он не сел в грязь. Прислонился лбом к холодной коре. Кровь капала с подбородка в листву. Лихорадка била так, что мир качался. «Я не вернусь», — снова сказал он себе. И, помолчав, добавил: «Я дракон. Я сам добуду себе огонь». Он шёл по перелеску, ломая ветки. Шёл медленно, перенося вес на здоровую ногу, опираясь на стволы. Сухих веток было мало — два дня дождя сделали своё. Эйрион ломал то, что давало хруст, а не мягкий податливый изгиб. Когда стемнело окончательно, он сел перед своей кучей веток. Не сел — скорее сполз по стволу, оберегая бедро. Достал из седельной сумки кремень и кресало. Кремень с кресалом он держал в руках не первый раз — на охотах оруженосец отца показывал ему, как высекают искру. Эйрион пробовал это повторить. Один раз даже зажёг пучок овечьей шерсти под крышей беседки, и ему тогда все похлопали. Это было лет в двенадцать. С тех пор он этого делать не пробовал — на охоте огонь всегда разводили слуги. Сейчас у него не было пучка шерсти. Были только сырые ветки. Эйрион ножом снял кору с тонкого прутика. Нож трясся в руке — лихорадка пробирала, и пальцы плохо слушались. Лезвие соскользнуло и вошло в основание большого пальца на левой руке. Неглубоко, но кровь пошла сразу. Он выругался. Подержал ладонь над листвой, пока не перестало капать. Замотал палец куском платка, оторванного зубами. Снова взялся за нож. Снимал кору медленнее. Под чёрной мокрой корой нашёл белую древесину — почти сухую внутри. Настрогал маленькую горку щепы тоньше волоса. Час превратился в два. Кресало било о кремень. Эйрион считал удары первые сто раз, потом сбился. Искры летели. Гасли. Он наклонялся к самой земле — лицом в листву, в грязь, — и дул. Бедро от этих наклонов прошивало насквозь. Один раз ему показалось, что щепа задымилась, но вскоре он понял, что это его собственный пар изо рта в холодном воздухе. Из щепы не шло ничего. На третий час Дункан лёг у своего костра. Подбросил толстую корягу. Натянул плащ на голову. Эйрион бил снова, и снова, и снова. Пальцы немели. Кровь из-под повязки на левом пальце пошла опять. Стекала по запястью, капала на щепу — мелкими тёмными точками. Щепа от этого только мокла. Он бил. К полуночи он перестал чувствовать руки выше запястий. Перестал чувствовать лицо. Бедро под повязкой не чувствовал тоже. Внутри было одно — глухое, тупое, упрямое, — то, чего хватало ровно на то, чтобы вновь и вновь поднять руку и опустить. И вот, между двумя ударами он увидел, что в горке стружки что-то тлеет. Маленькая, рыжая, не больше булавочной головки, точка. Эйрион замер. Сердце ударило в горло. Он вновь опустил лицо к земле. Дул осторожно — короткими порциями, мягко, как когда-то учил оруженосец. Точка не погасла. Расширилась. Стала размером с зерно. Поползла по щепе. Вспыхнула. И загорелась — крошечным, чахлым, дымным пламенем размером с ноготь. Эйрион не двинулся. Боялся вспугнуть. Сидел, опустив лицо к земле, дул короткими порциями, и пламя становилось всё больше. Дюйм. Два. Стало размером с кулак. Лизнуло сухую ветку. Поймало её. Жадно поползло вверх. Когда огонь окреп, Эйрион осел набок. Не от слабости — от того, что внутри отпустило. По лицу потекло — не то слёзы, не то лихорадочная сырость, разбирать он не стал. Бедро отзывалось каждым ударом сердца, во рту был привкус ржавчины — а перед ним горел огонь. В тридцати шагах от него сир Дункан Высокий открыл здоровый глаз. Посмотрел на дрожащий отсвет в темноте. На согнутую тёмную фигуру у крошечного пламени. Едва заметно кивнул сам себе и снова закрыл глаз, засыпая. После той ночи дни стали похожи один на другой, как похожи между собой медные монеты с одинаково потёртым ликом короля. С утра — седлались. Дункан ехал впереди, Эйрион в тридцати шагах позади него. К полудню съедали то, что у каждого было в припасах. К вечеру сворачивали с тракта в перелесок или к роще — Дункан выбирал место, Эйрион останавливался рядом, отделённый расстоянием в тридцать шагов, и устраивал свой лагерь. Костёр теперь у него всегда горел. Не быстро, не такой, как у Дункана, но горел. На вторую ночь после первого огня Эйрион сам поджарил себе кусок солонины из своих запасов и съел горячим. На четвёртую — поставил силок и утром нашёл в нём зайчонка. Возился с ним с полчаса, не зная, как свежевать. Оленя свежевать ему доводилось, как и кабана — но с зайцами благородные лорды никогда сами не возились. Но всё же свежевал. Зажарить правда не успел, так как Дункан собрал свой лагерь и двинулся в путь, совершенно не заботясь о том, чем там занят его высочество, и успел ли принц позавтракать. Вечером, дожёвывая заячьи жилы, Эйрион думал, что Эггу всего восемь лет, и при этом Эгг сумел каким-то образом убедительно изобразить из себя простолюдина и набиться в оруженосцы к межевому рыцарю. Значит, Эгг показал себя рукастым и полезным. Эта мысль была почему-то горькой. Дункан в эти дни на Эйриона не оглядывался ни разу. Не сказал ему ни слова. Если бы Эйрион однажды утром не пустил своего гнедого следом за его жеребцом, Дункан бы, наверное, просто поехал себе дальше, и всё. Бок Дункана за неделю не зажил. Эйрион видел, как тот неловко спешивается по вечерам, как иногда подолгу стоит, уткнувшись лбом в седло. Один раз ночью Эйрион подумал, что Дункан, может быть, и вовсе не доедет до Речных земель — а ехали они вроде как туда. И что тогда ему делать? Эйрион не знал. Не думал об этом даже. Рана на бедре у Эйриона тоже не спешила заживать. Из неё каждый день что-то сочилось, вроде и не гной, и точно не кровь. Эйрион менял тряпки — рвал на полосы исподнее, благо его в Эшфорде сложил в сумку много. Лихорадка то отпускала, то возвращалась с очередной сырой ночью. Голова была тяжёлая, как мокрый шерстяной плащ. На седьмой день леса кончились. Тракт пошёл по открытым холмам — пологим, поросшим бурой травой, с редкими ивами у ручьёв. Серое небо лежало на земле плотно, без просветов. Ветер дул прямо в лицо. Около полудня они вышли из подлеска. Эйрион оглядел холмы — впервые за неделю можно было далеко смотреть глазами, не упираясь взглядом в стволы деревьев — и подумал, что настоящий Простор только начался. Должно быть, они подъезжают к реке Мандер. На той стороне — дорога Роз, а дальше уже и Речные земли с их многочисленными мелкими лордами. А мелкие лорды, как известно, имеют обыкновение нанимать на службу межевых рыцарей. Дорога вилась вдоль склона холмов, повторяя изгиб берега небольшой реки. Эйрион отстал от Дункана чуть больше, чем на выверенные им за эти дни тридцать шагов. Не намеренно — просто рана на бедре подсасывала на каждый шаг гнедого, и конь, видимо чуя это, замедлился. Тридцать шагов незаметно превратились в сорок, потом и во все пятьдесят. Эйрион ехал, опустив голову, и думал о том, что отцовский перстень под рубахой жжёт грудь, как ему казалось, всё сильнее. Дункан был впереди — серая широкая спина в буром плаще — его конь шёл всё тем же ровным шагом. Дорога повернула за выступ холма и Дункан скрылся за ним. Эйрион поднял голову и подумал — надо бы ускориться. Но не успел это сделать. Из кустов на склоне слева, в десяти шагах перед ним, на дорогу спокойно вышел человек. Здоровый такой мужик. Лет тридцати с лишним, в потёртой куртке, с тёмной короткой бородой. В правой руке — коса, насаженная на короткую крепкую рукоять. Не на длинное древко, как у крестьянина, а на укороченное, удобное для боя. Эйрион натянул поводья. Гнедой встал. Сзади за спиной хрустнула ветка. Эйрион обернулся в седле. Второй. Поменьше первого, жилистый, в шапке. В правой руке — цепь, к концу которой была привязана каменюка размером с кулак. Кистень. Не настоящий, а самодельный, но от того не менее опасный. Цепь чуть болталась, и каменюка глухо постукивала по голенищу сапога своего владельца. Эйрион перевёл взгляд вперёд, на дорогу, за поворот. Дункана не было видно. — Добрый конь, мил человек, — сказал первый, тот, что с косой. Голос у него был не злой и не угрожающий. Деловитый. — Норовистый, видать. — Конь хорош, — поддержал второй сзади. — И сапоги хороши. И ножны. — И меч, поди, неплох, — кивнул первый. Эйрион молчал. Внутри у него стало холодно — будто подёрнулось тонким льдом: только надави — и треснет. — Господин, — сказал первый спокойно. — Вы бы слезли с коня. Всем сделаете доброе дело — нам с братом коня и одёжу, а вам — здоровье и дорогу домой. Босиком далеко, конечно, но до ближайшей деревни доковыляете. Видят Семеро — мы предлагаем по-хорошему. «С двоими я не справлюсь. Один с косой, один с кистенём, я с раной на бедре, и конь стоит. Я не справлюсь». Эйрион подумал это спокойно и быстро. И тут же: «Дункан за поворотом. Сто шагов, может быть, сто пятьдесят. Если я сейчас крикну — он услышит. Он развернётся». И тут же гордость подняла голову внутри него, и сжала горло. Принцу крови дракона — кричать «сир Дункан, помогите»? Посреди пустой дороги, с двумя смердами перегородившими ему путь? Звать рыцаря, того, что четыре ночи назад ударил его по лицу? Гордость держала его горло секунды две — и за эти две секунды Эйрион нашёл обход. Он выпрямился в седле. Бедро резануло — он стиснул зубы. И заговорил громко. Очень громко. Так, чтобы за поворотом было бы слышно. — Как вы СМЕЕТЕ останавливать на тракте человека благородной крови! Первый поморгал. Второй сзади хмыкнул. — Сударь, — рассудительно начал первый, — какая разница, какой вы крови. Кровь у вас, поди, такая же красная, как у всех. Слезайте, ну. — Я ОТ КРОВИ ДРАКОНА! — крикнул Эйрион ещё громче. — Прочь с дороги, смерды! Имя моё да будет проклятием для вас и потомков ваших до седьмого колена! Орал он на всё горло. Громче, чем когда-либо в жизни. Лицо при этом стало серое, и сердце колотилось суматошно, потому что понимал, что гонит цепочку слов, только чтобы дотянуться до слуха Дункана за поворотом, а мужик с косой ждать ведь не станет, просто сейчас сделает шаг вперёд и зацепит его этой самой косой по шее… Первый посмотрел на второго. — По-хорошему не выходит, Жмых. — Не выходит, Серко. — Ну. Жалко. Серко спокойно, без замаха, повёл косой снизу вверх. Эйрион успел выхватить меч — к косе клинком навстречу. Меч у него был лёгкий, рука — обученная. В любой другой день — без раны, без лихорадки, без Эшфорда за плечами — он бы этого мужика снял в одно движение. Но плечо после Эшфорда не давало замаха, бедро при попытке привстать в стременах прошило болью. Лязгнуло, ушло вбок. Гнедой шарахнулся. И в этот момент Жмых сзади метнул кистень. Каменюга по тяжёлой дуге свистнула и пришлась Эйриону в правое плечо чуть ниже ключицы. Что-то хрустнуло. То ли ключица, то ли наплечник. Эйрион меча не выпустил, но рука повисла. Гнедой шарахнулся снова — Жмых дёрнул кистенём, потянув цепь к себе, и каменюга ударила Эйриона по спине между лопаток. Эйрион вылетел из седла. Падал он долго — или это показалось ему долгим. Спиной в дорожную грязь. Удар о землю выбил воздух из лёгких. Меч выпал из ослабевших пальцев. Серко не торопясь подошёл и наступил ногой Эйриону на правое запястье, прижимая руку к земле. — Имя твоё, говоришь, — задумчиво сказал он. — А золото-то твоё нам и так и эдак перейдёт. Прости, господин, ты сам выбрал. Жмых обходил коня с другой стороны, сматывая цепь. Эйрион не мог дышать. «Дункан», билось в голове отчаянно. «Дункан». «Дункан». Земля задрожала. Гром шёл тяжёлым галопом, будто землю мял молотом. Серко поднял голову на стук копыт. Жмых тоже — отступил на шаг от лежащего Эйриона, оценил всадника. — Раненый, — спокойно сказал Серко напарнику, не сводя глаз с приближающегося Дункана. — Видишь, перекосило в седле. — Вижу. — Бери коня в круг. С двух сторон. Жмых тут же шагнул вправо от дороги, разводя цепь. Серко — влево, выставив косу остриём вперёд, ниже груди коня. Они работали как пара. Не разбегались, не паниковали — попытались взять Грома в клещи, заставить выбрать одного противника и подставить бок второму. Дункан это видел. Натянул поводья ещё за двадцать шагов до них — резко осадил Грома, бросив поводья на одну левую руку. Гром встал на дыбы. Серко успел плашмя ткнуть косой — попал коню вскользь по подбрюшью, оставил длинный порез. Гром взвизгнул и опустился — но опустился не туда, куда Серко ждал. Не на Серко. Боком — на Жмыха. Жмых не успел шарахнуться. Цепь в его руке болталась полураскрученная — раскрутить её до удара он не успевал. Гром его задел грудью и плечом, не сильно, но достаточно, чтобы выбить из равновесия. Жмых упал на одно колено, цепь запуталась. Серко, увидев, что напарник на земле, не стал ждать — и сам пошёл в атаку. Прыгнул вперёд, целя косой Дункану в живот. Дункан перехватил меч за середину клинка левой рукой, второй ладонью держась за наплечник для упора — не до тонкостей, грубо,  — и принял удар косы поперёк меча. Лезвие косы скользнуло вдоль клинка, ушло вбок. Серко по инерции пробежал ещё полшага мимо. Дункан развернулся в седле — через бок, и Эйрион увидел, как у Дункана побелело лицо от этой одной короткой секунды — и обухом меча сверху вниз ударил Серко в затылок. Не в висок. В затылок, у основания черепа, где у любого человека самое тонкое место. Серко рухнул на колени, потом завалился вперёд лицом в дорожную грязь. Не двинулся больше. Жмых уже поднялся. Цепь он бросил — она запуталась бесповоротно — и выхватил из-за пояса короткий нож. Посмотрел на Дункана. Посмотрел на труп Серко. Посмотрел на дорогу за спиной. Развернулся и побежал. Дункан коротко тронул Грома вперёд — на пять шагов, не больше. Гром фыркнул, шагнул. И встал — Дункан натянул повод. Гнать дальше значило бы рисковать, и оба — и конь, и седок, — это понимали. Жмых нырнул в кусты, откуда вышел, и стало тихо. Дункан остался посреди дороги. Меч он опустил, но не убрал. Минуту слушал. Было по-прежнему тихо. Дункан перевёл дыхание. С минуту просидел в седле, опираясь левой рукой на луку, не двигаясь, потом, оберегая левую сторону, медленно сполз с Грома. Палку он не взял — она осталась притороченной к седлу. Подошёл к Эйриону, припадая на левую сторону. Сел рядом на корточки — это далось ему через стиснутые зубы. Положил ладонь принцу на грудь. — Дышишь? Эйрион вдохнул глубже. Воздух пошёл — тонко, со свистом. Но пошёл. — Дышу. — Где болит? — Плечо. Спина. Бедро. Всё. — Кости целы? — Не знаю. Дункан помолчал. А потом улыбнулся. Усталой, кривой улыбкой, но улыбнулся. И сказал: — Хорошо орал, парень. От души. Эйрион закрыл глаза. Сквозь грязь и боль он, к собственному стыду, почувствовал — внутри что-то тёплое поднялось от этой реплики. Что-то детское и постыдное. «Он понял. Он понял, что я орал — чтобы он услышал. И не злорадствует; не сказал, что я мог бы крикнуть его по имени». — Встать можешь? Эйрион попробовал. Не смог. — Не сейчас, сир Дункан. — Ладно. Лежи. Я коня тебе подведу. Дункан, оберегая бок, поднялся. Подошёл к гнедому, который стоял в двух шагах, дрожа, и взял его за повод. Эйрион всё так же лежал на спине. Смотрел в серое небо. Мысли лениво проносились одна за одной. «Я никогда не вернусь домой». «Я только что чуть не умер на дороге у безымянной речки, и меня спас межевой рыцарь,  которому в Эшфорде я дважды вспорол ногу». «Нет, трижды». «И пробил ему бок копьём». «И он только что мне сказал: «Хорошо орал, парень». «И это — лучшее, что мне сказали с того самого треклятого суда». Дункан вернулся, помог Эйриону подняться. Это далось им обоим через стиснутые зубы. В седло принц забрался — через крик, через тёмные круги в глазах. Дункан забрался на Грома сам. Они тронулись, но тронулись вместе, и гнедой шёл всего в трёх шагах от Грома. Вторая лошадь Дункана — старая кляча, навьюченная его барахлом, ждала их за поворотом тракта. Дункан пустил её сбоку от себя, коротко глянув на Эйриона. Через четверть мили Дункан свернул с тракта в заросли ив у мелкой речки. Палку Дункан снял с седла первой. Опёрся. Потом снял с себя плащ — и стало видно, что на левом боку под рубахой проступило свежее тёмное пятно. Махание мечом разворошило эшфордские швы. Дункан зашипел сквозь зубы, но не выругался. Сел спиной к ивовому стволу. Прикрыл глаз на минуту. Эйрион оставался в седле — слезть сам он просто не мог. Дункан, помолчав, поднялся снова, расседлал Грома, постелил на траву его попону, а после подошёл к Эйриону и помог ему сползти вниз, а после – устроил лёжа на подготовленном месте. — Штанину я разрежу, — хмуро сообщил Дункан, глядя на пятно крови, проступившее на бедре. Эйрион кивнул. Дункан резал кинжалом. Делал это медленно, не торопя ткань. Под штаниной была повязка, насквозь мокрая и тёмная. Дункан отмотал её и помолчал. Эйрион не смотрел вниз. Смотрел в небо. Небо было серое и пустое. — Заживало, — сказал Дункан спокойно. — Сейчас опять разошлось. Сшивать надо. Терпеть будешь? — Буду. — Тогда не дёргайся. Он развёл костёр у самой реки — там росла сухая ива, корни которой подмыло водой. Поставил котелок с речной водой на огонь. Достал из седельной сумки нитку — серую, грубую, провощённую — и костяную иглу. Иголку прожарил в пламени, нитку обмакнул в кипящую воду. Промыл рану, макая тряпку в горячую кипячёную воду. Эйрион взвыл сквозь зубы, но не закричал. Шил Дункан тщательно. Стежков было двенадцать. Эйрион считал — это помогало не вырубиться. На седьмом стежке голова у него поплыла; он сжал кулак, так чтобы ногти впились в ладонь, и продолжил считать дальше. На двенадцатом он был уже на грани постыдных воплей. Когда Дункан закончил, он перевязал рану заново — обрывками чистой ткани, которую, видимо, специально для этого припас. Сел напротив, в траву. Достал из седельной сумки маленькую кожаную фляжку — наверняка что-то крепкое. Сделал глоток. Передал Эйриону. Эйрион выпил. Внутри обожгло так, что слёзы пошли — но ему было плевать. Взметнулась злая обида, что Дункан не предложил ему это пойло раньше, до того как сделал эти двенадцать стежков по живому мясу. Взметнулась — и тут же угасла под следующими глотками. Дункан вскоре потянул фляжку обратно. Эйрион с неохотой вернул. Дункан сделал ещё глоток и спрятал фляжку в сумку. — Хорошо терпел, — сказал он. — Рыцарю приходится учиться жить с болью, парень. И со шрамами. И со сломанными костями. Они такая же часть рыцарства, как меч и щит. Эйрион ничего не ответил. Слова Дункана были какие-то само собой разумеющимися. Вода мокрая. Небо синее. Рыцарь должен уметь терпеть боль. Ничего нового и интересного. Дункан смотрел в огонь. — Теперь говори, высочество. Нахрена ты за мной тащишься. Что ты тут на меже искупать собрался. И как. И почему вообще. Эйрион помолчал. Долго. — Вы, сир, верно думаете, что меня к вам отправил отец. — Я ничего пока не думаю. — Нет, думаете. И ошибаетесь. Меня сюда никто не отправлял. Я сам так решил. Дункан повернул голову к принцу и пристально на него посмотрел. — Ну, говори. Эйрион сглотнул слюну, полную воспоминаний о славной бурде Дункана — фляжки уже не было, но во рту всё ещё стоял её жар, и в голове стучало в такт сердцу. Бедро под двенадцатью свежими стежками пульсировало. Лихорадка лёгкими волнами накатывала на затылок. Слова, которые он вторую неделю держал в груди под рёбрами, начали подниматься — и они были тяжёлые, и поднимались тяжело, как поднимаются полные вёдра из колодца. — После Суда Семерых в Эшфорд приехал мой дед. Король Дейрон. На похороны дяди Бейлора. После похорон отец с дедом сидели в покоях, а я стоял под дверью. Эйрион помолчал, собираясь с духом. — Я стоял там, сир, потому что был уверен, что они меня позовут. Меня всегда так зовут, когда я что-то натворил. Сначала ругают, потом наказывают, потом прощают. Это так всегда было. Но в этот раз… Получается же, что я дядю Бейлора убил, сир. Я. Я потребовал Суд Семерых. Из-за меня Бейлор вышел сражаться против нас. И из-за меня отец ударил его булавой. Я знал это. Я ждал, что они меня позовут и спросят с меня так, как никогда раньше не спрашивали. Я был к этому готов. Я стоял под той дверью час, а может даже два… Снова замолчал. Огонь трещал в костре. — Они меня не позвали, сир. Они обсуждали Эгга. Что вы хотите взять его в оруженосцы, но отказались пойти на службу к отцу в Саммерхолл. И предложили принцу крови стать оруженосцем межевого рыцаря. Они долго это обсуждали. И серьёзно. Отец говорил, что это страшно — восьмилетнему принцу с межевым рыцарем идти в дорогу. Что вы будете спать в канавах. Что Эгг будет с вами есть жёсткую солонину. Что принцы крови дракона для канав не созданы. — Дальше. — А дед, сир Дункан, дед сказал, что зато это будет полезно для нашего дома. Что вы — тот самый рыцарь, из-за которого вышел Суд. Из-за которого Таргариен пошёл против Таргариенов, и в итоге погиб его сын. И что если принц из дома дракона будет странствовать с вами, и через год или два это станет известно — в глазах народа это отмоет имя нашей династии от позора Суда и проклятия Семерых. Что за сиром Дунканом последуют все семь благословений — и что мальчику с вами будет безопасно. А имени Таргариенов — выгодно. Эйрион говорил всё это ровным голосом. Внутри у него было пусто, и слова падали из этой пустоты будто сами собой. — Отец долго не соглашался. Боялся за Эгга. А дед его уговаривал. Это был долгий разговор. Полтора часа, может, два. Дункан слушал. Молчал. — А потом, — Эйрион сглотнул, — потом дед спросил: «А с этим что?» — С тобой? — уточнил Дункан. — Со мной. Дед сказал «с этим». Не «с Эйрионом». «С этим». Как про сломанную вещь. И отец ответил: «Отправлю его в Лисс». Дед спросил: «На сколько?», а отец: «Года на два, для приличия». И тут дед сказал, — Эйрион помедлил, потому что эти слова он за неделю в седле проворачивал в голове по сто раз каждый день, — дед сказал: «Лучше бы он там остался на подольше. Подальше от Вестероса. Пусть найдёт себе там какие-нибудь развлечения и не возвращается. Так от него будет меньше бед нашему дому». Голос Эйриона на «меньше бед нашему дому» сорвался — не на крик, а вниз, во всхлип. Он сделал паузу. Перевёл дыхание. Продолжил уже тише. — Отец не возражал. Сказал — да, может, так и лучше. И они снова стали обсуждать Эгга. Отпускать ли его в дорогу. С тревогой. С заботой. И так ещё на час. После тех слов про меня они обо мне больше не вспомнили. Дункан молча смотрел на него. — Вы понимаете, сир? — Эйрион впервые повернул лицо к межевому рыцарю. — Они не обсуждали, можно ли со мной что-то сделать. Наказать или ещё как… Или могу ли я сам как-то всё исправить! Нет! Они даже не думали об этом. Они списали меня! Списали как порченый товар! Решили: пусть он сгинет где-нибудь там, в борделях Лиса, и не позорит имя Таргариенов дальше. — А Эгг? — А Эгг, сир, — Эйрион усмехнулся, и усмешка вышла кривая, — Эгг — это другое дело. Эгг — это вложение в репутацию дома. Вот отправят Эгга к вам, и через год-два можно будет сказать всему королевству: «Видите? Мы не стали мстить этому межевому рыцарю. Мы приняли волю Семерых. Наш принц странствовал с тем самым межевым рыцарем! Видите, какие мы благородные? Видите, как мы ценим честь и истинное рыцарство?» А я — я всё. Я не принесу дохода. Меня — в Лисс, за Узкое море. Меня — можно забыть, получается. Пусть боги меня там приберут — никто и не вспомнит. Дункан помолчал. Долго. — И что ты сделал? — Я пошёл к себе в покои. Написал письмо. — Какое письмо? — Красивое. Что я ухожу всё искупить. Что моя совесть мне так велит. Что я не могу оставаться при дворе после того, что я натворил. Что я последую за межевым рыцарем сиром Дунканом Высоким, чтобы делом доказать, что я ещё могу быть достоин имени нашего дома. Хорошее, возвышенное письмо. Со всеми правильными словами. Запечатал. Оставил на столе. Взял меч. Взял отцовский перстень. Сел в седло. И поехал к вашему вязу. — Но меня там уже не было. — Ну да. Но уехали вы не далеко. Я же догнал вас у моста. Замолчали оба. Эйрион смотрел в небо. Огонь всё так же потрескивал на сырых ветках. — Я не хочу в Лисс, сир, — сказал он тихо. — Я не хочу быть тем, кого списали вот так. — А что хочешь? — Я хочу… — Эйрион не сразу нашёл слова. — Я хочу, чтобы я тоже был кем-то, кого они боятся потерять. А не кем-то, кого они хотят потерять побыстрее. Помолчал. — И ещё, сир. Если они уверены, что я уже не могу ничего искупить и исправить — я хочу доказать, что они ошибаются. Я. Сам. Без отцовских людей за спиной, без денег из казны, без писем из Красного Замка с просьбой принять меня где-нибудь почётно. Я сам. На меже. С вами. Если у вас семь благословений за плечами — пусть они и на меня распространятся. А если нет — пусть я просто сгину, как они и хотят, но по собственному выбору. Не в борделях Лиса. А тут. Эйрион замолчал. В горле было сухо. Он закрыл глаза. Подождал. Открыл. Бедро под свежей повязкой пульсировало. В голове было пусто и звонко — то ли от лихорадки, то ли от выпитой бурды, то ли от слов, которые он, оказывается, всё-таки выложил вслух, и теперь не нужно было их больше носить в груди. — Это всё, сир. Дункан не ответил сразу. Подбросил в костёр толстую ветку. Огонь занялся. Тени на лице Дункана сдвинулись. — Услышал тебя, парень, — сказал он наконец. — Хорошо, что переживаешь за честь дома. Хорошо, что хочешь сам исправить то, что натворил. Хорошо, что у тебя хватило ума приехать ко мне одному, без отцовских людей за спиной. Это всё хорошо. Эйрион ждал «но». И оно пришло. — Но не от мук совести ты тут, парень. — Сир? — По совести ты бы помнил не только своего дядю Бейлора. На том Суде, парень, в Эшфорде, кроме твоего дяди погибли ещё двое рыцарей. Так? Эйрион замер. Внутри у него — где-то под рёбрами — что-то холодно сжалось. — Так, сир. — Имена назови. Эйрион открыл рот. Закрыл. Лихорадка била по затылку, бурда тяжелила язык, бедро пульсировало — но дело было не в этом, и Эйрион это понимал. Он видел этих двоих перед глазами. Видел гербы на щитах — красный и жёлтый. Видел лица — то одно, то другое, но размыто, как через грязное стекло. А имена… — Хамфри. Два Хамфри. Хамфри Хардинг и второй… Его родственник, но из другого дома. Я помню его герб, сир… — А имя? Эйрион замолчал. Дункан смотрел на него ровно. — Они за меня встали, парень. Те двое. Они умерли вместе с твоим дядей за меня. Хамфри Хардинг это тот самый, коню которого ты всадил копьё в шею. Помнишь коня? Дункан взял паузу, ожидая ответа. Пришлось отвечать: — Помню. — А второго Хамфри ты не помнишь. Что вышел он туда по родству с тем Хамфри, которого ты обидел — это ты запомнил, это тебе было важно, из-за этого у тебя не вышло бы купить его как Стеффона Фоссовея. А вот имя — нет, имя ты, конечно, не запомнил. Эйрион молчал. Лицо у него горело. От лихорадки или от чего-то ещё — он сам уже не разбирал. — Так вот, парень. Если бы тебя жгла совесть — ты бы помнил всех трёх. Это не совесть, парень. Это задетая гордость. Эйрион смотрел в костёр и ничего не ответил. Огонь трещал. Дункан не торопил. Прошла минута. Наконец, Дункан сказал: — Я предлагаю вот что. Братом по щиту я тебя к себе не приму. И не потому, что ты сегодня помер бы на тракте, если бы я не успел. По другой причине. Брат по щиту — это рыцарь, идущий рядом с рыцарем. Рыцарь, парень, — это не меч в ножнах и не посвящение в септе. Это то, что внутри. А у тебя внутри пока что мало того, что я бы рыцарским назвал. Будешь спорить? Эйрион промолчал бы, но Дункан вперил в него суровый взгляд синих глаз, и пришлось ответить: — Не буду, сир. — Вот и не спорь. Поэтому братом — нет. А оруженосцем — могу. Если хочешь по-настоящему стать рыцарем — иди в оруженосцы. Будешь учиться как я в своё время учился. — Сир. — Что? — Я посвящённый рыцарь. — Знаю. — Принцу крови, посвящённому рыцарю — идти оруженосцем к… Эйрион остановился. Дункан смотрел прямо на него. — К межевому рыцарю, ты хотел сказать. Эйрион чуть заметно коротко кивнул. — Я не оскорблён. Это же правда. Я межевой рыцарь. У меня нет ни земли, ни замка. Но вот что я тебе скажу, парень: посвящённый рыцарь может быть оруженосцем у другого рыцаря. Так бывает. Это не зазорно. Это бывает, когда нужно. Эйрион молчал. В голове у него — несмотря на лихорадку, несмотря на Дункову бурду — застучало быстро. «Посвящённый рыцарь идёт оруженосцем только к старшему над собой. К легендарному рыцарю, воспетому в балладах. Ещё так делают сыновья мелких лордов, когда их пристраивают к королевскому гвардейцу. Или к лорду-командующему. Или к…» «К рыцарю, победившему в Эшфорде принца Эйриона Таргариена на Суде Семерых?» «Если межевой рыцарь, к которому в спутники напрашивается принц крови, не легендарный, то кто тогда легендарный?» «Боги. Я же сам делаю его легендой. Тем, что просто сижу здесь». «И, — пришло следом, тише, — он и без этого уже легендарный. После Эшфорда — уже легендарный. А я это только укреплю.» «Так что стыдного тут и правда нет.» «А, в пекло всё это...» Эйрион выдохнул. — Хорошо, сир. Я согласен стать вашим оруженосцем. Дункан кивнул один раз. — Тогда слушай условия. Доспехи мои чистишь ты. Грома и Каштанку — тоже ты. Кто разводит костёр тоже понятно. На любое моё слово — отвечаешь без споров. Если я говорю «назад» — делаешь шаг назад. Если «вперёд» — значит, вперёд. Если «молчать» — молчишь. До поры, пока я не скажу. — Понял, сир. — Есть будем что боги пошлют. Чаще всего — солёную рыбу и жёсткую солонину. Иногда оленину, если лесника поблизости не окажется. Голодным не оставлю, но и пировать перестанешь. Спать будем в гостиницах, на конюшнях, иногда у кого из мелких лордов в общем зале. А чаще — под открытым небом, как сегодня. — Понял. — И последнее, парень. Дункан помолчал. Эйрион ждал. — Без причины обещаю тебя не бить. Но если приложу — значит, будет за дело. Но ты не обольщайся, парень: причины у меня, как мне видится, найдутся. И не одна, и не две, а пока из тебя не выйдет вся дурь и дрянь. И я не каменный, у моего терпения тоже край есть. При слове «бить» у Эйриона что-то дёрнулось в правом виске. Дункан этого не увидел — он смотрел в огонь. Эйрион успел опустить глаза в траву. Внутри у него — быстро, как кипящее молоко поднимается в котелке — поднялась знакомая чёрная волна. Старая. Привычная. Та самая ярость, с которой ему так легко было жить. «Бить меня. Меня. Как мальчишку с конюшни. Я столько лет в Красном Замке не получал ни одной оплеухи... А этот — говорит это так спокойно будто погоду обсуждает». «И я ему сейчас должен сказать «понял, сир». «Я ему сейчас должен сказать «понял, сир», а не «вали ты в седьмое пекло, безродная скотина». Челюсть у Эйриона свело. Зубы стиснулись так, что в виске застучало. Желваки заходили. Он смотрел в траву и видел перед глазами лицо Дункана с заплывшим фиолетовым глазом. И — на полсекунды — представил, как в это лицо вгоняет нож. Снизу вверх. В мягкое под подбородком. Видение пришло само, без приглашения, и было оно — тёплое. Привычное. Эйрион сглотнул. «Стоп». «Если я сейчас ему это скажу — он отправит меня назад к отцу». «А отец — сошлёт в Лисс». «Я не хочу в Лисс». «Я. Не хочу. В Лисс». Эйрион выдохнул через нос. Длинно. Тихо. Внутри ещё кипело. Но руки уже не дрожали. Дункан, не глядя на него, продолжил спокойно: — Так вот, парень: терпеть мою руку будешь молча. Без: «да как вы смеете». Без: «я принц крови». И без обиды на меня потом. Получил — встал, отряхнулся, понял за что получил, исправил. Так меня учил мой старик. Я про него ни одного дурного слова не сказал тогда, и сейчас не скажу. Если ты пришёл в оруженосцы — то будешь получать всё, что при этом положено. Понял? Эйрион поднял глаза на Дункана. Взгляд у него был — он сам это знал — не послушный. Совсем не послушный. Что-то в нём ещё горело, и горело зло, и Дункан, посмотрев на него, увидел это сразу. Дункан не отвёл взгляда. Ждал. Эйрион выдержал паузу. Заставил себя дышать ровно. Заставил глаза погаснуть — не до конца, до конца не вышло бы, но хотя бы прикрыл их шторкой. — Понял, сир, — сказал он. Голос вышел ровный. Дункан смотрел ещё секунду. По его лицу было понятно, что видел он всё вполне ясно. — Если согласен — завтра поедешь рядом со мной, а не сзади. Если нет — утром повезу тебя домой. Один ты, видно, не доедешь. Решай. Огонь трещал. Где-то в реке плеснула рыба. Эйрион посмотрел в небо. — Я согласен, сир Дункан, — сказал он, переведя взгляд на хмурые синие глаза напротив, — Я буду вашим оруженосцем на ваших условиях. Дункан кивнул. Один раз. Не порадовался. Не одобрил. Просто принял. — Тогда спи, парень. Я пока подежурю. И подбросил в огонь ещё одну ветку.