Отвали, Блэк / Иди к чёрту, Малфой

Прощание

Люциус прибыл утром. Как всегда — безупречный. Чёрное дорожное пальто, серебряная трость, светлые волосы, аккуратно убранные назад. Он шёл по коридорам Шармбатона так, словно владел этим замком, и ученики расступались сами собой, не смея преградить путь старшему Малфою. Аурелия ждала его в кабинете мадам Максим. Когда дверь открылась, он лишь скользнул по ней взглядом — без объятий, без приветствия. Только короткий кивок, который мог бы показаться вежливым, если бы не ледяное безразличие, с которым он был сделан. — Аурелия. — Люциус. Мадам Максим выглядела усталой. Впрочем, после вчерашнего происшествия усталой выглядела, наверное, половина школы. — Я оставлю вас наедине, — произнесла директриса и бесшумно выскользнула за дверь. Несколько секунд в кабинете висела тягучая тишина. Люциус подошёл к окну, заложив руки за спину, и некоторое время рассматривал заснеженный парк, словно оценивая его с точки зрения ландшафтного дизайнера, а не старшего брата. — Красиво, — бросил он небрежно. — Не ради пейзажа приехал. Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, скорее тень признания того, что сестра, как всегда, не даёт себя провести. — Нет. Он повернулся к ней, и в холодных серых глазах не было ни капли тепла. — Ты исключена. Слова прозвучали спокойно, буднично, словно речь шла о погоде или о планах на ужин. Аурелия не моргнула. Только крепче сжала пальцы в замок, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Понятно. — Несколько учеников получили ранения. — Я знаю. — Половина западного крыла нуждается в восстановлении. — Я тоже это знаю. — Хорошо. Люциус выдержал паузу, словно давая ей возможность осознать, а затем добавил: — После каникул ты начнёшь обучение в Хогвартсе. Вот тогда она всё-таки подняла голову. Впервые за весь разговор в её взгляде мелькнуло нечто иное, кроме ледяного спокойствия. — Что? — Документы уже подготовлены. — Ты шутишь. — Нет. — Я не хочу в Хогвартс. — Твоё желание никого не интересует. — Люциус. — Решение принято. В груди вспыхнула злость. Настоящая, живая, обжигающая — та, которую она так долго держала взаперти. — Это моя жизнь. — Именно поэтому я вмешался. — Как великодушно. — Не начинай. Она рассмеялась — коротко, зло, с горькой ноткой, которая не предвещала ничего хорошего. — Не начинать что? Скандал? Ты приезжаешь сюда и говоришь, что меня вышвырнули из школы, где я прожила шесть лет, а я должна улыбнуться? Сказать «спасибо, братец, что позаботился»? На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталость — тень, которая тут же исчезла, подавленная железной волей. — Аурелия. — Что? — Это не обсуждается. Тишина. Она ненавидела этот тон. Так разговаривал отец, когда решение уже принято и не подлежит пересмотру. Так разговаривала Бланш. Так разговаривал весь их проклятый род, словно её мнение не существовало, словно она была лишь пешкой на доске, которую можно передвинуть куда угодно без единого вопроса. Люциус медленно выдохнул, и в этом выдохе послышалась едва уловимая тень терпения, которое вот-вот должно было лопнуть. — Тебе лучше быть в Британии. — Почему? — Потому что я так сказал. — Убедительный аргумент. Он ничего не ответил. Просто стоял у окна, глядя вдаль, и молчание его было тяжелее любых слов. И именно это напугало её сильнее всего. Потому что Люциус никогда не скрывал причины без необходимости. Если он не говорил, значит, причина была такой, что говорить о ней он не хотел — или не мог. А это значило, что в Британии её ждало нечто большее, чем просто смена школы. Новость разлетелась по школе к обеду. К вечеру весь Шармбатон уже знал, что Аурелия Малфой покидает академию. Некоторые радовались — Камилла де Монфор, например, даже не скрывала торжества за обеденным столом. Некоторые жалели — шептались, оглядывались, качали головами. Большинство же просто наблюдали, как всегда, ловя каждое движение изгнанницы и перешёптываясь за её спиной. Аурелия сидела на полу своей комнаты и складывала вещи в чемодан. Книги. Одежда. Письма. Старые конспекты. Шесть лет жизни умещались в несколько аккуратных стопок, и это казалось почти издевательством — столько воспоминаний, столько ночей, столько слёз и смеха, и всё это помещалось в один жалкий багаж. Жанна сидела на краю кровати, поджав ноги. Она не помогала — просто смотрела, как подруга сворачивает мантию и прячет её на дно чемодана. — Ты могла бы хотя бы притвориться, что это временно, — сказала Жанна тихо, и в голосе её не было привычной весёлости. — Не могу. — Почему? Аурелия закрыла крышку очередной коробки и на мгновение замерла, глядя на свои руки. — Потому что чувствую, что нет. Знаю. Жанна долго молчала, и в тишине комнаты было слышно лишь шипение камина и далёкий вой ветра за окном. Потом она спросила почти шёпотом: — Ты вернёшься? Ответ пришёл слишком быстро. — Нет. Они обе это знали. Шармбатон закончился. Окончательно. Бесповоротно. — Я ненавижу Хогвартс, — бросила Аурелия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты никогда там не была. — И не собиралась. — Очень логично. — Спасибо. Жанна фыркнула — знакомый, родной звук, который всегда вырывался у неё, когда она хотела рассмеяться, но не могла. Однако улыбка быстро исчезла с её лица, сменившись выражением, которое Аурелия видела впервые за шесть лет знакомства. — Мне будет тебя не хватать. Аурелия замерла. На секунду — всего на секунду — она позволила себе почувствовать эти слова. Потом встряхнула головой и продолжила складывать вещи. — Ты переживёшь. — Какая же ты невозможная. — Мне говорили. — Я серьёзно. На этот раз Аурелия подняла на неё взгляд. Жанна сидела, поджав ноги, и впервые за весь день выглядела потерянной — не весёлой, не шумной, не бесконечно живой. Просто грустной. И это оказалось неожиданно больно. После ужина они вышли в парк. Снег тихо скрипел под ногами, оставляя глубокие следы на белом покрывале. Замок сиял золотыми огнями за их спинами — тёплый, уютный, чужой. Фонтаны давно замёрзли, превратившись в ледяные скульптуры, а статуи укрылись толстыми шапками снега, делаясь похожими на молчаливых стражей. Вокруг было почти пусто. Большинство учеников давно разошлись по своим комнатам, спасаясь от вечернего холода, и только редкие фигуры мелькали вдалеке, спеша по своим делам. Жанна натянула шарф выше, пряча лицо от колючего ветра. — Помнишь первый курс? — спросила она, и голос её прозвучал приглушённо из-за шарфа. — Нет. — Врунья. — Смутно. — Ты подралась с мальчиком из Лиона. — Он сказал, что у меня лицо как у недовольного призрака. — А ты разбила ему нос учебником. — Заслужил. Жанна расхохоталась — звонко, искренне, так, как умела только она. Смех эхом разлетелся между деревьями, на мгновение нарушив тишину зимнего вечера. — Боже, как же я буду без тебя. — Спокойно. — Нет, правда. — Найдёшь кого-нибудь ещё. — Не найду. Они дошли до старой беседки возле замёрзшего пруда — места, которое они облюбовали ещё на втором курсе. Здесь они часто сидели летом, прятались от преподавателей, читали вслух друг другу, сплетничали, молчали, спорили до хрипоты. Столько всего было сказано в этих стенах — и столько осталось недосказанным. Аурелия вдруг поняла, что больше никогда не увидит это место. Внутри что-то неприятно сжалось — не боль, но что-то близкое, и она поспешно отвела взгляд. Жанна заметила. — Эй. — Что? — Не смотри так. — Как? — Будто прощаешься. Аурелия ничего не ответила. Потому что именно этим она и занималась — прощалась, хотя предпочитала бы делать это молча, без свидетелей. Некоторое время они стояли молча, глядя на замёрзший пруд, на котором тонкий слой снега уже начал превращаться в ледяную корку. Где-то вдалеке ухнула сова, и снег посыпался с веток, разбивая тишину. Потом Аурелия открыла сумку и достала книгу. Старый, потрёпанный том французских сказок — тот самый, который они читали по очереди на первом курсе, лёжа на кровати Жанны, пока за окнами бушевала осенняя гроза. Жанна удивлённо моргнула. — Лия... — Держи. — Нет. — Бери. — Это твоя книга. — Теперь твоя. Жанна осторожно взяла её, словно боялась, что та рассыплется в руках. Открыла первую страницу, и глаза её расширились. Там уже появилась надпись — аккуратным, ровным почерком Аурелии. Всего три слова. "Помни обо мне." Несколько секунд Жанна просто смотрела на страницу, водя пальцем по чернилам. Потом резко захлопнула книгу и прижала её к груди. — Идиотка, — сказала она, и голос предательски дрогнул, сломавшись на середине слова. — Что? — Ты ведёшь себя так, будто уезжаешь на смерть. Аурелия отвернулась, глядя вдаль, где снег падал на замёрзший пруд. Где-то в темноте ночи кружились редкие снежинки — тихо, почти бесшумно. — Может быть, так и есть. Жанна шагнула вперёд и неожиданно крепко её обняла — так, как обнимают только перед разлукой, которую не знаешь, переживёшь ли. Настолько крепко, что Аурелия сначала растерялась, не зная, куда деть руки, потому что она никогда не умела принимать ласку, не умела доверять объятиям. Потом всё-таки ответила — неловко, неуклюже, как человек, который давно отвык от тепла. — Пиши мне. — Буду. — Иначе приеду в Британию и убью тебя. — Очень трогательно. — Я серьёзно. — Знаю. Они стояли посреди заснеженного сада, обнявшись, пока вокруг медленно падал снег, укрывая их следы и превращая мир в белую, безмолвную пустоту. Последняя ночь. Последняя зима. Последний вечер той жизни, в которой Аурелия Малфой ещё могла считать Шармбатон своим домом. Утром за ней должен был вернуться Люциус — и увезти её туда, где всё только начиналось. Она не знала, что ждёт её в Британии. Но почему-то была уверена, что хорошего там будет мало.