Отвали, Блэк / Иди к чёрту, Малфой

Шармбатон

Декабрь 1976 года Зима во Франции не походила на британскую. Снег в Шармбатоне ложился мягко и величественно — словно кто-то нарочно украшал им парк, рассыпая белую крупу по статуям, затягивая ледяной коркой гладь фонтанов и оседая редкими, ленивыми хлопьями на высоких стрельчатых окнах замка. Внутри было тепло. Слишком тепло. Аурелия Малфой сидела у окна и смотрела вовсе не на профессора, а на заснеженные сады, где ветер гнал позёмку по аллеям, скрывая следы утренних прогулок. Трансфигурация всегда казалась ей скучной. Профессор Дюваль уже двадцать минут размеренно объяснял тонкости преобразования стекла в драгоценные минералы, прохаживаясь между рядами учеников и то и дело взмахивая палочкой, чтобы привлечь внимание. В классе пахло привычной смесью старого пергамента, чернил и едва уловимой остроты магии. Обычный день. Последний обычный день её жизни — хотя тогда она этого ещё не знала. — Мадемуазель Малфой. Голос профессора заставил её вздрогнуть и перевести взгляд на доску. — Быть может, вы поделитесь с нами правильным ответом? Несколько учеников обернулись, с любопытством разглядывая её. Аурелия выпрямилась и ответила без запинки, ровным, холодноватым тоном, который так хорошо получался у неё в последние годы: — Молекулярная структура сохраняет исходную память материала. Именно поэтому преобразования крупного объёма всегда нестабильны. — Совершенно верно. — Профессор удовлетворённо кивнул и продолжил лекцию. По классу прокатился лёгкий смешок — дежурный, беззлобный, просто отмечающий её неизменную точность. Аурелия снова отвернулась к окну. За соседним рядом сидела Жанна Лоран. Та незаметно закатила глаза, пародируя профессора, и Аурелия едва заметно усмехнулась уголком губ. Жанна тут же просияла, но улыбка не успела коснуться её глаз, потому что раздался другой голос — тонкий, ядовитый и до омерзения знакомый. — Конечно, она знает ответ. Камилла де Монфор. Аурелия даже не повернулась. Она уже поняла по тону. Опять. Камилла сидела через несколько парт и смотрела на неё с той ленивой, кошачьей улыбкой, что всегда предвещала неприятности, — улыбкой, которая за годы учёбы превратилась для Аурелии в символ мелкой, но неизменной войны. — Малфои ведь рождаются с учебниками в руках, — протянула Камилла, и класс негромко засмеялся. Профессор нахмурился. — Мадемуазель де Монфор. — Простите, профессор. — Камилла не выглядела ни капли виноватой. Она продолжала смотреть на Аурелию, и в её светлых глазах горел холодный, внимательный огонь. Жанна рядом напряглась, подалась вперёд, будто собираясь заслонить подругу собой. — Оставь её. — Я ничего не делаю. — Камилла пожала плечами с наигранным непониманием. — Просто разговариваю. Аурелия перевернула страницу конспекта. Спокойно, ровно, будто ничего не происходило. Она давно научилась игнорировать подобное. Шесть лет в Шармбатоне не прошли даром, и за это время она выработала броню, которую не могли пробить колкости однокурсниц. Камилла это знала. И потому ударила сильнее — туда, где броня была тоньше всего. — Хотя, наверное, я бы тоже всё время сидела над книгами, — задумчиво протянула она. В классе стало тише. — Если бы дома меня никто не ждал. Жанна резко выпрямилась, и голос её прозвучал жёстко, почти грубо: — Замолчи. — Что? — Камилла невинно моргнула длинными ресницами. — Все знают. Мадам Малфой даже не приезжает на праздники. Пальцы Аурелии сжались на пергаменте — совсем немного, так, что никто не заметил бы, если бы не смотрел так пристально, как Жанна. — Камилла, — предупредила Жанна, и в голосе её прозвенела сталь. Но та уже почувствовала кровь. Она наклонила голову набок, словно разглядывая диковинную зверюшку, и продолжила: — Мне всегда было интересно… Почему твоя мать так тебя ненавидит? Тишина. Абсолютная, звенящая. Даже профессор перестал говорить, замерев с поднятой палочкой. Кто-то неловко кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Камилла улыбалась. — Или дело не в ненависти? — Её голос разносился по классу с пугающей отчётливостью, словно она читала вслух чью-то постыдную тайну. — Может, она просто тебя не любит? Что-то внутри Аурелии оборвалось. Тихо, беззвучно — словно старая струна, лопнувшая под слишком сильным натяжением. Она медленно подняла голову и посмотрела на Камиллу. Та всё ещё улыбалась. Не понимая. Не зная. Не представляя, в какую бездну только что заглянула. В детстве Бланш говорила ей почти то же самое — только другими словами, более ледяными, более точными. Ты недостаточно хороша. Недостаточно умна. Недостаточно красива. Недостаточно Малфой. Недостаточно. Всегда недостаточно. Слишком много, чтобы быть удобной, и слишком мало, чтобы быть любимой. Где-то очень далеко профессор что-то говорил, Жанна звала её по имени, но слова больше не доходили — они разбивались о стену, которая внезапно выросла вокруг неё. Мир начал расплываться, терять чёткость, словно она смотрела сквозь мутное стекло. А потом стекло треснуло. Первое — ближайшее окно. Тонкая паутина появилась в углу рамы, поползла в стороны, разрастаясь с каждым ударом сердца. Один ученик вздрогнул, второй, третий. Ещё треск — и ещё. Профессор резко обернулся. — Аурелия! Стекло взорвалось. Оглушительный звон прокатился по классу, смешиваясь с криками. Осколки разлетелись во все стороны, сверкая в свете зимнего дня, и следом за окнами пошли трещины по стенам — глубокие, чёрные, будто сама комната начала распадаться на части. С потолка посыпалась штукатурка, парты заскользили по полу, сбиваясь в хаотичные груды. Магия хлынула наружу подобно прорвавшейся плотине — без палочки, без заклинаний, голая и дикая. Неуправляемая. Опасная. Она билась о стены, искала выход и крушила всё на своём пути. Камилла отшатнулась, ударившись спиной о соседнюю парту. Улыбка исчезла с её лица, сменившись неподдельным ужасом. — Что происходит?! Никто не ответил. Пол содрогнулся в очередной раз, одна из колонн покрылась сетью глубоких трещин. Кто-то упал, кто-то кричал, пытаясь выбраться из-под обломков. Жанна пробивалась к подруге, пробираясь сквозь мечущихся учеников. — Аурелия! Но вокруг уже бушевал хаос. Профессор выставил палочку, защитные чары вспыхнули над головами учеников, но слишком поздно — осколок стекла рассёк щёку одной девушки, другого ученика отбросило к стене, и он осел на пол с глухим стоном. Аурелия ничего не видела. Она смотрела в прошлое — на лицо Бланш, год за годом, снова и снова. Разочарование. Холод. Презрение. И это бесконечное ощущение, что её существование — ошибка, которую нужно исправить, стереть, забыть. Внезапно кто-то схватил её за плечи. — Аурелия! — Жанна вцепилась в неё так крепко, что пальцы побелели. — Посмотри на меня! Ещё один удар магии прокатился по комнате, и Жанну отбросило назад, но прежде чем она упала, Аурелия вздрогнула — будто просыпаясь от долгого кошмара. И в ту же секунду всё закончилось. Резко, мгновенно — как обрывок нити. Наступила тишина. Оглушающая, страшная, неестественная после недавнего рёва. Пыль медленно оседала в воздухе, искрясь в лучах зимнего солнца, пробивавшихся сквозь пустые оконные проёмы. По полу были разбросаны осколки — стеклянные и каменные, истерзанные страницы тетрадей, опрокинутые чернильницы. Окна исчезли, стены почернели трещинами, а в воздухе всё ещё дрожало эхо только что бушевавшей силы. Несколько учеников плакали в голос, кто-то был ранен, кто-то просто смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами, не в силах осознать произошедшее. Аурелия стояла посреди разрушенного класса. Неподвижно, не опуская рук, не говоря ни слова. Снежный ветер врывался через выбитые окна и шевелил её светлые волосы, разметал их по плечам, а по полу звенели последние падающие осколки. И весь класс смотрел только на неё. Словно видел впервые. Словно боялся пошевелиться. Словно перед ними стояла не шестнадцатилетняя девушка, а стихийное бедствие, принявшее человеческий облик. В кабинет директора её провожали молча. Никто не пытался заговорить — ни провожатые, ни ученики, встреченные по пути. Даже Жанна шла за ней с бледным лицом, и в глазах её читалась тревога, которую Аурелия предпочла не замечать. Мадам Максим выслушала отчёт профессора Дюваля, склонившись над магическим зеркалом, в котором отражались разрушения. Несколько долгих минут она сидела неподвижно, разглядывая треснувшие стены и пустые оконные проёмы. Наконец она подняла взгляд на Аурелию, и голос её прозвучал тяжело, без обычной бархатистости: — Есть ли у вас объяснение произошедшему? — Нет. — Голос Аурелии был ровным, чуть хриплым, но не дрогнул. — Вы потеряли контроль над магией. — Очевидно. Жанна тихо застонала рядом, и Аурелия краем глаза заметила, как подруга сжала кулаки. Мадам Максим устало потёрла переносицу и откинулась в кресле, глядя на неё с выражением, в котором смешались усталость, тревога и что-то похожее на сочувствие. — Несколько учеников ранены, — сказала она с той мягкой, но твёрдой интонацией, которую директора приберегают для самых серьёзных разговоров. Аурелия промолчала. Вина уже сидела внутри тяжёлым, холодным камнем, но показывать её она не собиралась — ни сейчас, ни потом. Она давно научилась не показывать слабости. — Я связалась с вашей семьёй. На этот раз Аурелия подняла голову — впервые за весь разговор. — С кем именно? — С вашим братом. На секунду ей показалось, что воздух в кабинете стал холоднее. Люциус. Значит, всё действительно плохо. Мадам Максим посмотрела на неё внимательно, изучающе, словно видела нечто, что оставалось скрытым от других. — Он прибудет завтра утром. Аурелия ничего не ответила. Но впервые за весь день она почувствовала настоящий страх — не страх наказания, не страх последствий, а нечто более глубокое и древнее. Потому что разрушенный класс был проблемой. Но Люциус Малфой никогда не приезжал лично ради проблем. Он приезжал только тогда, когда что-то в её жизни должно было измениться — и почти никогда не в лучшую сторону.