Отвали, Блэк / Иди к чёрту, Малфой

Малфой-мэнор

Поездка из Франции заняла почти весь день. Люциус большую часть дороги молчал, устремив взгляд в окно кареты, и Аурелия была ему за это благодарна. После прощания с Жанной внутри осталась неприятная пустота — зияющая, холодная, которую не хотелось трогать пустыми разговорами. Когда карета свернула на длинную подъездную аллею, она впервые за несколько лет увидела Малфой-мэнор зимой. Особняк возвышался над заснеженным парком, словно вырезанный из серого камня и льда — величественный, неприступный, молчаливый. Красивый. Холодный. Чужой. Когда-то он был домом. Теперь напоминал музей её детства — место, где хранились воспоминания, но не было тепла. — Отец ждёт тебя, — сказал Люциус, когда карета остановилась. Что-то в его голосе заставило её нахмуриться. Слишком ровный тон. Слишком спокойный. Словно он старался не выдать чего-то важного. — Что случилось? — Увидишь. Это был плохой ответ. Обычно Люциус давал именно такие ответы, когда не хотел говорить правду — или когда правда была слишком тяжёлой, чтобы произносить её вслух. Абраксас ждал её в библиотеке. Аурелия открыла дверь и замерла на пороге. На мгновение ей показалось, что она ошиблась комнатой — настолько изменился человек у камина. Он был похож на её отца. Но одновременно и не похож. За последние месяцы Абраксас словно постарел на десять лет. Лицо осунулось, кожа приобрела болезненную бледность, под глазами залегли глубокие тени — такие, что не скрывал даже искусный свет камина. Даже волосы, всегда безупречно уложенные, казались реже, и серебро в них стало заметнее, не малфоевская платина. Старик. Впервые в жизни Аурелия подумала именно это. Старик. Не глава рода Малфой. Не человек, которого боялась половина магической Британии. Просто старик. Абраксас поднял голову и улыбнулся — по-настоящему, тепло, так, как она не видела уже много лет. — Лия. Она не помнила, когда в последний раз он называл её так. Не при гостях, не мимоходом, не с той отстранённой вежливостью, которой он обычно говорил с ней. Просто Лия. Что-то болезненно сжалось внутри, и Аурелия вдруг поняла, что скучала по этому голосу. По этому имени. — Отец. Она подошла ближе, и он поднялся навстречу — медленно, слишком медленно, опираясь на кресло, словно каждое движение давалось ему с трудом. И прежде чем она успела понять, что происходит, он обнял её. Как в детстве. Крепко, по-отцовски, так, будто хотел запомнить её тепло. Всего на несколько секунд. Но достаточно, чтобы она окончательно растерялась. — Ты выросла, — сказал он, отстраняясь, и в голосе его послышалась едва уловимая грусть. — Мне шестнадцать. — Именно. — Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла, сменившись выражением усталости — глубокой, почти безнадёжной, от которой Аурелии стало не по себе. — Я слышал о Шармбатоне. — Люциус наверняка рассказал во всех подробностях. — Люциус рассказал о последствиях. Аурелия отвела взгляд, изучая узор на ковре. Вина вновь зашевелилась под рёбрами, тяжёлая и липкая. — Никто серьёзно не пострадал, — сказала она тихо, чувствуя, как слова предают её собственную неуверенность. — И слава Салазару. Он не стал читать нотации. Не стал ругать. Не стал спрашивать, что произошло. Словно понимал и так. И от этого становилось только хуже — потому что, если отец не ругается, значит, либо всё действительно плохо, либо ему уже всё равно. Бланш появилась за ужином. Высокая, безупречная, в тёмно-зелёном платье, которое подчёркивало каждую линию её фигуры. С идеально прямой спиной и идеально уложенными волосами — как всегда, словно она готовилась к балу, а не к семейному ужину. Она скользнула взглядом по Аурелии так, будто осматривала мебель, оценивая, не появилось ли на ней новой царапины. — Ты похудела, — это было первое, что она сказала. Не «рада тебя видеть». Не «как доехала». Не «здравствуй, дочь». Ты похудела. Аурелия сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает привычная, старая как мир злость. — Благодарю, — ответила она сухо, и в голосе её прозвучала ледяная вежливость, которой она научилась у лучших. Бланш едва заметно поджала губы. Она всегда ненавидела, когда Аурелия отвечала её же тоном. Люциус спокойно продолжил ужин, словно ничего не происходило, а Абраксас устало наблюдал за ними — как человек, который слишком давно знает исход этой войны и не вмешивается, потому что понимает, что их не остановить. Рождественский приём состоялся через два дня. Мэнор наполнился гостями — чистокровные семьи, старые фамилии, те, чьи имена произносили с придыханием и чьё присутствие означало статус. Шелест дорогих мантий, тихие разговоры, звон бокалов, ложные улыбки и тщательно выверенные жесты. Аурелия терпеть не могла подобные вечера — каждый из них казался ей театральной постановкой, где все знали свои роли, но никто не был собой. Особенно когда начали прибывать Блэки и Лестрейнджи. Беллатриса появилась первой — высокая, красивая, с той особенной, почти хищной грацией, которая делала её одновременно притягательной и пугающей. Безумная даже в улыбке, она скользила по залу, словно хозяйка, хотя ею и не была. Следом Родольфус Лестрейндж — молчаливый, тёмный, внимательный, тень своей жены. За ними шли остальные Блэки. Аурелия узнала Вальбургу, которая удостоила ее лишь пронзительным и холодным взглядом, словно оценивая. Орион и Сигнус, за которого цеплялась жена. За Друэллой появилась Нарцисса. И на мгновение весь зал будто замер. Светлые волосы струились по плечам, голубые глаза смотрели с той спокойной уверенностью, которую не купить и не подделать. Она была красивой — даже Аурелия не могла этого отрицать. Красивой той особенной, холодной красотой, которая словно говорила: «Я знаю своё место в этом мире, и оно выше твоего». Нарцисса подошла к Люциусу, и тот впервые за вечер выглядел почти живым — в глазах его мелькнуло что-то тёплое, что Аурелия видела редко. Она вдруг поняла, что брат действительно счастлив. По-своему. Тихо. Сдержанно. Но счастлив. И тогда Абраксас поднял бокал. Разговоры стихли, все взгляды устремились к нему. — Сегодня я рад объявить о помолвке моего сына Люциуса и Нарциссы Блэк, — произнёс он, и голос его, хоть и звучал твёрдо, Аурелии показался слишком тихим. По залу прокатились одобрительные голоса, аплодисменты, поздравления. Люциус склонил голову, принимая их, Нарцисса спокойно улыбнулась — вежливо, безупречно, как и подобает истинной леди. И почему-то именно тогда Аурелия заметила, что между ними действительно есть любовь. Не громкая, не показная, но настоящая. И от этого на душе стало чуть теплее. Всё испортилось позже. Как обычно. Когда гости уже начали расходиться. Когда вино было выпито и бокалы опустели. Когда Абраксас, сославшись на усталость, поднялся к себе, оставив семью наедине. Мать поймала её в одном из коридоров — пустом, полуосвещённом, где даже эхо шагов глохло в тяжёлых шторах. — Ты опозорила семью, — сказала она, и голос её был тихим, но в нём звенела сталь. Аурелия устало прикрыла глаза. Внутри не было гнева — только глухая, выматывающая усталость от одного и того же разговора, который они вели годами. — Добрый вечер. — Шармбатон обсуждает тебя. — Переживу. — Не дерзи. — Тогда не начинайте. Бланш шагнула ближе, и в тени её лица проступили знакомые, ледяные черты. — Иногда мне кажется, что в тебе нет ничего от Малфоев, — произнесла она с той особенной, ядовитой интонацией, которую приберегала для самых точных ударов. Слова ударили неожиданно больно — попали точно в какую-то старую трещину, туда, где она ещё не научилась ставить защиту. — Какая трагедия, — ответила Аурелия, и голос её дрогнул, но лишь самую малость. И тогда Бланш замахнулась. Как делала раньше. Много раз. В детстве, когда Аурелия была маленькой, когда нельзя было сопротивляться, когда проще было терпеть, чем кричать. Но сейчас ей было шестнадцать. И она больше не была ребёнком. Рука Бланш так и не достигла цели. Аурелия перехватила её запястье — легко, почти без усилия, словно годы сдерживания наконец-то нашли выход. В коридоре воцарилась оглушительная тишина. Бланш смотрела на неё так, будто впервые увидела — с изумлением, смешанным с чем-то, что могло быть страхом. Аурелия медленно, очень медленно опустила её руку. — Больше никогда, — сказала она тихо, и в голосе её не было гнева — только холодная, твёрдая уверенность. — Никогда больше меня не трогай. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами и целой пропастью лет. Потом Бланш развернулась и ушла — ничего не ответив, не обернувшись, просто исчезла в темноте коридора. И впервые в жизни Аурелия почувствовала не страх. А свободу. Ночью её разбудил домовик. — Мисс Аурелия. Она резко села, сердце колотилось где-то в горле. — Что случилось? — Хозяин Абраксас просит вас прийти. В доме было темно и тихо — почти все уже спали, лишь редкие огни мерцали в коридорах. Когда она вошла в спальню отца, там горела лишь одна лампа, отбрасывая тёплые, дрожащие тени на стены. Абраксас сидел у окна, укутанный в плед — старый, усталый, слишком хрупкий для человека, которого она всегда считала несокрушимым. В его глазах отражался лунный свет, делая их почти прозрачными. — Лия. — Ты должен спать. — Возможно, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Потом достал что-то из кармана халата — старинный серебряный медальон, овальный, потемневший от времени, на тонкой цепочке. — Возьми. Аурелия удивлённо нахмурилась, переводя взгляд с медальона на лицо отца. — Зачем? — Просто возьми. Она послушалась. Металл оказался тёплым — будто его долго держали в руках, будто он хранил чьё-то тепло. — Чей он? Абраксас посмотрел на медальон несколько секунд. Слишком долго. В его взгляде мелькнуло что-то, чего Аурелия не могла прочитать — воспоминание? Боль? Грусть? — Когда-нибудь узнаешь, — сказал он тихо. — Отец... — Носи его. — Его голос вдруг стал твёрже, почти приказом, но в нём звучала мольба. — И никогда не снимай. Что-то в его взгляде заставило её кивнуть, не задавая вопросов. — Хорошо. Он выглядел удовлетворённым — словно решил какую-то важную задачу, словно передал ей не просто украшение, а ключ к чему-то, о чём она ещё не догадывалась. Потом неожиданно протянул руку и поправил выбившуюся прядь её волос — совсем как раньше, когда она была ребёнком. И именно тогда Аурелия поняла, насколько соскучилась по нему. По настоящему ему. Не главе рода Малфой. Не строгому отцу, от которого вечно ждали дисциплины. А человеку, который когда-то учил её кататься на метле и читал сказки перед сном. — Завтра я уезжаю по делам, — тихо сказал Абраксас, и в голосе его послышалась усталость. — Надолго? Он не ответил сразу. Смотрел в окно, на заснеженный сад, где луна серебрила верхушки деревьев. — Возможно. Что-то неприятно кольнуло внутри — будто она упускала что-то важное, будто слова отца имели второй смысл, который она не могла уловить. Но слов не находилось. Абраксас лишь усмехнулся — очень устало. И вдруг взглянул на нее снова. — Я горжусь тобой, дочь. Она замерла. За последние годы он никогда такого не говорил. Никогда. Даже когда она получала лучшие оценки, даже когда побеждала на соревнованиях, даже когда он смотрел на неё с той странной смесью любви и сожаления, которую она не могла объяснить. — Спокойной ночи, отец. — Спокойной ночи. Когда она уходила, ей почему-то захотелось обернуться. Но она не стала. Подумала, что увидит его утром. Что у них ещё будет время. Утром Абраксаса уже не было. Только пустое место за столом. Недопитый чай, который никто не убрал. И странное чувство, будто что-то закончилось — беззвучно, без прощания, без единого слова. Через час карета должна была отвезти её к поезду на Хогвартс. На ступенях мэнора её провожали Люциус и Бланш — один спокойный, вторая ледяная, словно статуя. Снег медленно падал на чёрные перила, укрывая их белой пеленой. — Пиши, если будут проблемы, — сказал Люциус, и в голосе его послышалась едва заметная мягкость. — Когда их не было? — Справедливо. На мгновение его губ коснулась улыбка — настоящая, редкая, та, что появлялась только когда они оставались вдвоём. Потом он снова стал собой — ледяным, непроницаемым, и Аурелия поняла, что он уже думает о своих делах. Аурелия поднялась в карету. Дверца закрылась с глухим стуком. Лошади тронулись. Малфой-мэнор начал медленно исчезать за снежной пеленой — сначала исчезли башни, потом крыша, потом сад, пока от дома не осталось лишь смутное пятно на горизонте. Она коснулась медальона под воротником, чувствуя его тепло сквозь ткань. И почему-то впервые за всё время почувствовала тревогу — не просто беспокойство о новой школе, а что-то более глубокое, более тёмное. Словно отец этой ночью не просто подарил ей семейную реликвию. Словно он прощался.