В саду чудовищ

Второе письмо от Денниса Парка упало в почту в начале восьмого — как и первое, без единого лишнего слова, с темой из двух слов: «Уэллс. Адрес». В теле письма адрес был указан одной строкой: Джефферсон-авеню, четырнадцать. Парк в своей манере обходился без пояснений и выдавал голый результат — сухой, точный, похожий на выписку из реестра. Понедельник встретил город низким серым небом и стылым ветром с океана. Ясные дни, выданные Сейлему на выходные, истратились ещё в воскресенье; над крышами снова тянулись плотные облака, и от порта несло сыростью даже сквозь закрытые окна машины. Лэйн выехала с Чеснат-стрит к девяти, оставив на кухонном столе записку для Агнес — «по делам, вернусь к обеду» — и недопитый кофе у раковины. Джефферсон-авеню тянулась вдоль южной окраины, в стороне от туристических маршрутов и витрин с ведьмиными шляпками. Двухэтажные дома с облупленной краской, проволочные изгороди, мусорные баки у обочин — рабочий Сейлем, не попадающий на открытки. У перекрёстка жёлтый школьный автобус собирал заспанных детей; выхлоп таял в воздухе белёсым облачком. Дайна Уэллс пока существовала для неё одной строчкой из отчёта: бронь на её имя, банковская карта, без малого три часа на стоянке «Тайдуотера» в ночь смерти Бекки. По дороге Лэйн перебирала подходы: представиться сразу или сначала разговорить, упомянуть Дэйва в лоб или дать хозяйке самой решить, о чём промолчать. Опыт подсказывал: любовницы женатых мужчин делятся на две породы — одни годами ждут случая выговориться, другие захлопывают дверь. К какой из них относится Уэллс, предстояло выяснить с порога. Дом четырнадцать Лэйн заметила издалека — вернее, сначала заметила тёмный седан у калитки. Знакомый седан. Точно такой же она запомнила на парковке участка на Маргин-стрит, между потёртым внедорожником и патрульной «Краун Викторией». Лэйн сбросила скорость, прижала машину к обочине через два дома и заглушила двигатель. Дверь распахнулась раньше, чем она успела решить, как действовать дальше. На крыльцо вышел высокий мужчина в тёмной куртке и джинсах; на ходу он убирал блокнот во внутренний карман куртки. Дмитрий Ллойд. Детектив спустился по ступеням, поднял голову — и его взгляд остановился на машине у обочины. Он задержался у нижней ступени, и на лице мелькнула досада пополам с узнаванием. Прятаться было поздно. Лэйн заглушила двигатель и вышла из машины. Ветер забрался под пальто, пахло мокрым асфальтом и дымом; за крышами кричали чайки. — Мисс Корвин. — Ллойд прикрыл за собой калитку, и щеколда отозвалась ржавым лязгом. — Девять утра, рабочая окраина. Далековато вас занесло от Эссекс-стрит. — Детектив. — Лэйн прикрыла дверцу машины и осталась возле неё, на своей половине тротуара. — Доброе утро. Не знала, что приёмные часы у полиции начинаются так рано. — У полиции в этом городе вообще много сюрпризов. Она, представьте себе, работает. — Ирония легла поверх усталости на его лице, не скрыв её. — Что вы здесь делаете, мисс Корвин? Утренний холод пробирался под воротник. Лэйн сунула руки в карманы пальто; пальцы правой нащупали диктофон с истёртыми кнопками. Доставать его она, разумеется, не собиралась. — То же, что и вы. Веду расследование. Для газеты. — Расследование. — Дмитрий перекатил слово на языке. — И оно привело вас точно по этому адресу. Любопытно, каким маршрутом. — Открытые источники, детектив. Журналистов этому учат. За его плечом, в окне первого этажа, дрогнула штора и тут же улеглась. — Неделю назад вы числились в моём списке среди людей, близко знавших жертв. — От утренней иронии в его тоне осталось немного. — Сегодня появляетесь по адресу, куда я сам добрался только накануне. Вопросов к вам всё больше, мисс Корвин. Ответов — по-прежнему ни одного. — Это допрос? — Беседа. Для допроса нужны основания, и вы это прекрасно знаете. Ллойд обогнул седан и открыл водительскую дверцу, но не сразу сел за руль. На секунду замер, глядя на неё через крышу машины и сохраняя дистанцию. — Препираться на пороге дома свидетеля — затея так себе. Для нас обоих. Хорошего дня, мисс Корвин. Мотор завёлся с пол-оборота. Седан выкатился на пустую мостовую, мигнул поворотником на перекрёстке и скрылся в сторону центра; следом по асфальту проволокло обрывок газеты. Улица опустела — серая, чужая, с мусорными баками вдоль изгородей и далёкими криками чаек над крышами. Слово «свидетель» детектив выбрал не случайно. Получалось, что Дайну Уэллс полиция уже включила в дело, и мотель «Тайдуотер» перестал быть личной находкой газеты. Хуже того — хозяйка дома только что выдержала разговор с Ллойдом, а значит, журналистку на своём пороге встретит соответственно. Лэйн пересекла дворик по растрескавшейся бетонной дорожке и поднялась на две скрипучие ступени. Из-за двери глухо бубнил телевизор. Она задержалась на секунду, перебирая первую фразу — нейтральную, без нажима, — потом подняла руку и постучала. Три раза. Спокойно. Костяшками по облезлой дверной панели.        Открыли не сразу. За дверью приглушили телевизор, щёлкнул замок, и створка распахнулась на всю ширину — по-хозяйски, без цепочки. На пороге возникла высокая крепкая девушка около тридцати, в атласном халате с драконами, наспех перехваченном поясом. Вчерашняя тушь осыпалась под нижними веками, крашенные в медь волосы были скручены на затылке небрежным узлом, на ногтях блестел яркий коралловый лак. Из глубины дома тянуло тёплым спёртым воздухом — сигаретами, кофе и чем-то жареным. — Чего надо? Голос у неё оказался хрипловатый, прокуренный, без единой попытки изобразить приветливость. Лэйн между тем успела разглядеть главное. На шее, у самого ворота халата, темнели пятна: два у ключицы, ещё одно выше, под ухом. Перехватив чужое внимание, хозяйка подтянула ворот к горлу — без смущения, с вызовом. — Доброе утро. Дайна Уэллс? — Лэйн вытащила руку из кармана, но визитку пока придержала при себе. — Лэйн Корвин, «Провиденс Кроникл». Я работаю над статьей и хотела бы… — Журналистка. — Слово упало, как плевок. — Охренеть. Сначала коп ни свет ни заря, теперь пресса. Может, сразу телевидение вызовем? — Несколько вопросов, мисс Уэллс. Про Дэвида Каллахана. — Не знаю я никакого Каллахана. — Она выпалила это прежде, чем Лэйн успела закончить фамилию. — И про мотель ваш ничего не знаю. Так копу заявила и тебе повторяю. Вы что, по очереди сюда ездите? — Я не из полиции. Всё, что вы расскажете, может остаться… — Расскажу? — Дайна хохотнула, без капли веселья. — Журналюг я терпеть не могу похлеще копов. Те хоть по закону роются, а вы потом понапишете такого, что вовек не отмоешься. Катись отсюда, милочка. Вместе со своей газетёнкой. — Если передумаете… Лэйн протянула визитку, но дверь грохнула в сантиметре от её руки. С притолоки сорвалась чешуйка старой краски и опустилась вниз. Изнутри лязгнул замок, следом телевизор снова набрал громкость, заглушая всё живое в доме. Визитку опустила в щель ржавого почтового ящика — наполовину, уголком наружу, чтобы карточка мозолила хозяйке глаза всякий раз у порога. Жест из разряда безнадёжных, но в её практике и такие мелочи иногда возвращались звонками. С крыльца она спустилась, прокручивая в голове услышанное. Про мотель спросить не успела — Дайна выложила его сама, в одной связке с копом и своим «ничего не знаю». Значит, Ллойд прижал её «Тайдуотером» — слишком уж яростно она отпиралась. И фамилию Каллахана не переспросила. Отрицание вышло быстрым и заученным. У машины Лэйн оглянулась. В окне первого этажа дрогнула и улеглась штора — второй раз за утро.        Сигарета нашлась в бардачке, в смятой пачке поверх дорожных карт. Лэйн опустила стекло, щёлкнула зажигалкой и выпустила дым наружу — в сторону дома с задёрнутыми шторами. Утро не задалось по всем статьям. Детектив добрался до Дайны первым, сама Дайна захлопнулась наглухо, и единственным уловом за поездку остались три пятна на чужой шее да оговорка про мотель. Для материала — крохи. Для самолюбия — щелчок по носу: пока газета раскачивалась, полиция отработала адрес и уехала с ответами. Телефон зазвонил, не дав ей докурить и до половины. На экране высветилось: «Агнес». — Ты в магазин заехать можешь? — Бабушка обходилась без приветствий так же, как Эллис без прощаний. — Холодильник пустой, хоть шаром покати. А мне из лавки не вырваться, да и сумки ты мне сама таскать запретила. — Запретила, — подтвердила Лэйн и потянулась за блокнотом на пассажирском сиденье. — Диктуй. — Молоко, яйца, масло. Хлеба пару буханок, Эбби вчера весь подъела. Курицу возьми, на суп. Кофе твой заканчивается — какой пьёшь, такой и бери, я в этой чёрной смоле не разбираюсь. Ручка побежала по чистой странице следом за перечнем. Ниже отдельно дописала: лимоны, мёд переложить из кладовой — Агнес диктовала вперемешку список покупок и распоряжения по дому. — Всё? — Себе чего-нибудь возьми. Человеческого. На кофе и сигаретах долго не протянешь. — Мне двадцать восемь, ба. — Вот и я про то же. — В трубке звякнул дверной колокольчик, и тон Агнес сменился на деловой. — Всё, покупатель. Не задерживайся там. Связь оборвалась раньше любых прощаний. Лэйн пристроила телефон в держатель и обнаружила, что утренняя злость подрастеряла остроту: список покупок лёг в блокноте сразу под строчкой про Дайну Уэллс и выглядел рядом с ней до смешного мирным. Она придавила окурок в пепельнице, подняла стекло и вырулила с Джефферсон в сторону Хайленд-авеню, к супермаркету у развязки. По дороге раскладывались следующие шаги. Дайна на контакт не выйдет — во всяком случае, не сейчас и не бесплатно; к ней имело смысл вернуться через пару дней, когда схлынет полицейская взвинченность. Куда перспективнее выглядел сам «Тайдуотер»: ночные администраторы маленьких мотелей помнят постоянных гостей лучше любых камер, а за двадцать долларов вспоминают даже то, чего не было. Если встречи тянулись месяцами, алиби Дэйва стоило проверить и на другие ночи. «Маркет-баскет» выплыл за развязкой — плоская коробка с красной вывеской над полупустой утренней парковкой. Лэйн заняла место у входа, дописала в список «сигареты» и выдернула из ряда тележку, сцепившуюся колёсами с соседней. Стеклянные двери разъехались навстречу, дохнув теплом, запахом свежей выпечки и бубнёжем дешёвого радиоэфира.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

Магазин Лэйн помнила плохо: за десять лет его перестроили до неузнаваемости. Молочный отдел переехал, старая пекарня исчезла, уступив место витринам с полуфабрикатами. Она двигалась по рядам, сверяясь не столько со списком, сколько с привычками Агнес: масло — только в зелёной пачке, яйца — коричневые, молоко — местной фермы, в стеклянной бутылке. Тележка понемногу наполнялась. Сверху легли лимоны и пакет овсянки — уступка бабушкиному «человеческому». У стойки с уценёнными сезонными овощами Лэйн свернула в сквозной проход — и с разгона въехала колесом в чужую корзину. Звякнуло стекло. Хозяйка корзины отшатнулась, прижала ношу к бедру и вскинула голову; Лэйн узнала знакомые черты лица и осветлённые волосы. Эшли. Вблизи — впервые за десять лет вблизи — та казалась хуже, чем издали у церкви. Высветленные пряди отросли, у пробора проступала полоса родного каштанового цвета. Лицо выглядело усталым и осунувшимся, глаза потухли. В корзине, поверх коробки детских хлопьев с мультяшным кроликом, лежали на боку три бутылки красного — дешёвого, с жёлтыми ценниками распродажи. Девочек рядом не оказалось: Эшли была в магазине одна. — Привет, Эш. Старое сокращение сорвалось с языка прежде, чем она успела подумать. Эшли молчала. Пальцы на ручке корзины сжались до белизны; она быстро проверила проход — пусто — и только после этого выдавила: — Привет. От прежней её трескотни ничего не осталось. Эшли отвечала сипло, нехотя, куда-то в сторону. На несколько секунд между ними повисло неловкое молчание. Радио над головами бодро рекламировало скидку на индейку, где-то за рядами попискивал кассовый сканер. Лэйн перебрала с десяток заготовленных когда-то первых фраз — все они умерли ещё вчера, у церкви. — Как ты? Вопрос получился чужим и плоским, но другого не нашлось. — Нормально. — Эшли переступила с ноги на ногу; бутылки в корзине соприкоснулись с глухим стеклянным звуком. — Всё нормально. Лэйн не успела отвести взгляд от корзины. Эшли перехватила это движение, и серое лицо покрылось пятнами. — Что? — Корзина дёрнулась выше, подальше от чужого внимания. — Что ты так… Это для дома. Для гостей. Тебе-то что? — Я ничего не… — Ты всегда «ничего». — Слова посыпались быстро, наезжая друг на друга. — Сидишь, молчишь, подмечаешь. Ты всю жизнь так. Явилась через десять лет — и опять всё видишь, опять записываешь. Рыщешь по городу со своим диктофоном, вопросы про всех задаёшь. Думаешь, я не знаю? Все знают. Лэйн приподняла раскрытую ладонь — осторожно, как рядом с испуганным животным. — Эш. Я тебя не осуждаю. — Не осуждаешь? — Эшли хохотнула, и смешок сорвался на верхней ноте. — Да ты ни черта не понимаешь. Ни черта, ясно? Не понимаешь и не имеешь права меня судить. Не имеешь. Последние слова вышли слишком громко. У соседнего стеллажа обернулась женщина с ребёнком; мальчик замер с коробкой печенья в руках. Эшли заметила их и сразу сбавила тон до свистящего полушёпота: — Зачем ты вообще приехала? Кому ты здесь нужна? Десять лет всё было спокойно — и тут ты. Катись в свой Провиденс. Слышишь? Катись. — Эшли… — Насрать. — Корзина поднялась к груди, как щит. — Мне насрать, что ты хотела и что ты там себе думаешь. Отстань от меня. Эшли протиснулась мимо, задев тележку бедром. Стекло в корзине звякнуло; она двинулась к кассам — ссутуленная, в распахнутом пальто, слишком быстро для человека, который пытается не привлечь внимания. У торца стеллажа на миг сбилась с шага, но не обернулась и исчезла за рядом с консервами. Лэйн осталась посреди прохода. Радио договорило про индейку и переключилось на старую попсу. Холодильная витрина у стены гудела на одной ноте. Мимо проехала чужая тележка; её хозяин обогнул Лэйн, пробормотал извинение, и она машинально сместилась к полкам, освобождая дорогу. Мыслей не осталось совсем. Голова, неделями забитая именами, датами и версиями, впервые молчала. На полке перед ней ряд за рядом выстроились банки с томатным соусом — одинаковые красные этикетки, одинаковые крышки, одинаковый глянец под белым магазинным светом. Лэйн машинально пересчитывала их, как узор на обоях. Потом рука сама толкнула тележку вперёд. На кассе она выкладывала продукты на ленту как попало. Кассирша спросила про пакеты; Лэйн переспросила, хотя вопрос был простейший. Попросила два и почти сразу забыла забрать второй. Сигареты попросила уже у терминала, назвав марку со второй попытки. В пластиковой перегородке у кассы мелькнуло её бледное отражение. Лэйн убрала карту в кошелёк и собрала покупки в пакет. На парковке она убрала продукты в багажник и села за руль. За стеклом тянулся обычный понедельник: женщина пристёгивала ребёнка, старик возвращал тележку, над магазином серело небо. Лэйн немного посидела, положив руки на руль, потом завела двигатель и выехала со стоянки.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

В участок Дмитрий вернулся к полудню. Дежурный сержант оторвался от сканворда и опередил его вопрос, отложив карандаш и выпрямившись на стуле: — У тебя гость. Холлингсворт. Сидит без малого час — я предлагал зайти позже, так ни в какую. — Сержант понизил тон до доверительного: — Редкое зрелище. Высох весь. Утро у Дмитрия и без визитёров получилось плотным. Дайна Уэллс под фактами о мотеле поплыла: глаза забегали, ответы укоротились до «не помню» и «не ваше дело», но прямого подтверждения она так и не дала. Алиби Каллахана по-прежнему висело на честном слове. А на выезде от свидетельницы его поджидала Корвин — опять на полшага позади следствия или на полшага впереди, тут ещё предстояло разобраться. Эдвард Холлингсворт сидел на стуле для посетителей вполоборота к двери и на звук шагов поднялся — с натугой, хотя ему вряд ли было больше тридцати. Дорогое пальто измялось на плечах, ворот рубашки под ним был несвежим. За несколько недель вдовец усох: щёки запали, веки опухли, обручальное кольцо свободно проворачивалось на пальце — он исхудал даже в руках. Кольцо Эдвард крутил не переставая, большим пальцем, по одному и тому же маршруту. — Детектив. — Рукопожатие у него оказалось вялым, ладонь — холодной. — Простите, что без звонка. Я больше не могу просто ждать дома. — Садитесь, Эдвард. Дмитрий обогнул стол, отодвинул вчерашнюю кружку к лотку с бумагами и опустился напротив. Батарея под окном потрескивала, нагоняя в кабинет пыльный жар; за стеклом над Маргин-стрит висело серое небо без единого просвета. — Вы что-то вспомнили? — Я всё перебрал. — Эдвард разглядывал собственные руки. — Её ежедневник, счета, бумаги фонда, случайные записки. Каждый ящик в доме. Там ничего нет, детектив. Совсем ничего. Бекки не от чего было… у неё не было врагов. Он поднял опухшие веки. Кольцо снова провернулось на пальце — медленно, по старой борозде. — Несколько недель. У вас есть хоть что-нибудь? Город уже разговаривает о другом, понимаете? Люди начинают забывать. А вы топчетесь на месте. Упрёк Дмитрий принял без возражений. Отчасти тот был заслуженным. — Мы работаем, Эдвард. Проверяем всех, кто был в контакте с вашей женой в последние недели. — Вот именно — всех. — Эдвард подался вперёд, и стул скрипнул под ним. — А надо бы приезжих. Вы сами не местный, вы не застали… Бекки здесь любили. Её весь город любил: фонд, приход, эти ярмарки для школы. Своих так не убивают. Он осёкся. Подбородок мелко задрожал, и Эдвард прикрыл рот кулаком, пережидая приступ слабости. — Так, как её, — проговорил он уже тише, с трудом выравнивая дыхание. — Так мог только чужой. Зверь. Среди местных таких нет. — У вас есть кто-то конкретный на уме? Кольцо провернулось ещё несколько раз. Эдвард ответил не сразу; это была не память, а пересказ чужих слов. — Эта журналистка. Корвин. — Фамилию он выдавил с усилием. — Из Провиденса. Явилась к нам в дом на третий день, с диктофоном, с вопросами. Внучка этой… полоумной травницы с Эссекс-стрит. Десять лет её в городе не было — и вдруг приехала. Как раз к смерти Бекки. Он снова опустил веки. Большой палец прошёлся по кольцу, будто искал на металле знакомую выемку. — И Дэвид говорит, что у неё с Бекки ещё со школы были натянутые отношения. Так он выразился. — Дэвид Каллахан? — Да. Он наш близкий друг, Бекки с детства знал. — В словах Эдварда не было и тени сомнения, только чужая, взятая взаймы уверенность. — Дэвиду можно доверять. Снова Каллахан, отметил Дмитрий. На прошлой неделе Дэйв говорил о Корвин почти в тех же выражениях. Теперь эта версия звучала из уст убитого горем вдовца — слишком похоже для совпадения. Человек с алиби на честном слове второй раз подсовывал следствию одно и то же имя. Либо Каллахан верил в версию с Корвин, либо хотел, чтобы в неё поверили другие. Сомнение шевельнулось и улеглось. Для выводов было рано. Для запроса по перемещениям чёрного «Эскалейда» за последний месяц — в самый раз. — Мы проверяем всех, Эдвард. — Дмитрий встал из-за стола, показывая, что разговор подошёл к концу. — Местных, приезжих. Всех без исключения. Эдвард тоже поднялся — грузно, с опорой на спинку стула. У самой двери он задержался, взявшись за ручку, и проговорил, не оборачиваясь: — Она ведь даже не должна была там оказаться. Я тогда был в отъезде, по работе. Мы говорили по телефону вечером, а утром мне уже позвонили из полиции. Ручка под его ладонью провернулась вхолостую. — Понимаете, детектив? Я даже не видел её в тот день. И всё равно каждый раз думаю, что должен был что-то заметить раньше. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. В коридоре сержант бросил вдовцу вслед что-то участливое, дежурное, и шаги Эдварда растворились в общем шуме участка. Дмитрий вернулся за стол и придвинул блокнот. Оснований тащить Корвин на официальный допрос не набиралось: сплетни, старая школьная неприязнь со слов одного человека и неудачное для неё возвращение в Сейлем. Суду этого не предъявишь, да и себе — тоже. Нужны были факты: её алиби на обе ночи, проверенное по минутам, и алиби Каллахана — заново, уже без скидок на фамилию. Он раскрыл блокнот на чистой странице и вывел сверху два слова: «Каллахан → Корвин». Ниже, после короткого раздумья, добавил третье: «Зачем?» Кофе в кружке стоял ещё с утра. Детектив отпил его, не поморщившись, и потянулся к ноутбуку — заказывать выгрузку по «Эскалейду».

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

Дом на Чеснат-стрит оказался пуст. Агнес до самого закрытия оставалась в лавке. Лэйн занесла пакеты на кухню, убрала молоко и курицу в холодильник, остальное выставила на стол. На большее её не хватило. Дом дышал привычным — супом, травами, старым деревом, — и от этой уютной обыденности хотелось обратно за дверь: вечером вернётся Агнес, следом наверняка заглянет Эбби, и обе примутся расспрашивать — про день, про лицо, про аппетит. Ни сил, ни желания отвечать у неё не осталось. Отправила бабушке сообщение — «продукты в холодильнике, буду поздно, не жди» — и снова села за руль. Бар нашёлся на Дерби-стрит, ближе к порту: без названия, с одной красной вывеской «BAR» над дверью и запотевшим окном. Внутри пахло пивом, фритюром и сырыми куртками; над стойкой бубнил телевизор с хоккеем, у бильярда спорили двое докеров. В понедельник вечером здесь не было ни ведьминых шляпок, ни туристов с картами — только Сейлем для своих, изнаночный, без открыточного глянца. Лэйн заняла высокий табурет у дальнего края стойки и заказала бурбон. Бармен — немолодой, с выцветшим якорем на предплечье — поставил стакан без лишних расспросов и вернулся к стойке. Первый стакан она выпила быстро, без удовольствия, как лекарство. День возвращался вспышками. Штора в чужом окне. Захлопнутая дверь. Корзина с тремя бутылками поверх детских хлопьев. «Отстань от меня». Лэйн заказала второй. Ко второму стакану телевизор уже воспринимался как часть фонового шума, а жёсткий табурет перестал раздражать. «Брюинз» пропустили на последней минуте периода; докеры у бильярда дружно и развёрнуто прошлись по вратарю, бармен прибавил звук, и бар ненадолго зажил одной общей досадой — простой, понятной, ничьей лично. К третьему стакану рядом возник мужчина лет сорока, в рабочей куртке, с кружкой пива и уверенностью не по заслугам. Кружка опустилась на стойку в опасной близости от её локтя. — Скучаешь? Я Том. А ты у нас новенькая или… — Я сегодня не знакомлюсь. — Лэйн не повернула головы. — И завтра тоже. Кружку убери. Том попробовал выбрать между обидой и шуткой, не справился ни с тем ни с другим и отчалил к бильярду под смешок бармена. Лэйн подвинула пустой стакан. — Ещё один. — Может, воды между делом? — Бурбон. Бармен помедлил, но спорить не стал. Лёд звякнул о стекло, бурбон плеснулся следом, и Лэйн сразу подтянула стакан к себе. Злость никуда не делась — алкоголь только сорвал предохранитель. На Эшли с её «катись». На Дайну с её дверью. На детектива, у которого вопросов больше, чем ответов. На себя — за то, что приехала ворошить этот город и первым делом разворошила себя. И на этой злости, без перехода и без спроса, мысль вильнула к пастору Холту. Воскресенье, залитые солнцем ступени, его поднятая в ответ рука. Захотелось увидеть его снова — просто увидеть, без диктофона, без вопросов. Лэйн поймала эту мысль и придушила. Искать предлог было глупо; сближаться с ним не стоило вовсе. Не тот человек. Она сделала глоток, длиннее прежних. Мысль не исчезла — осела на дне стакана вместе с тающим льдом. За окном, над чёрными крышами в стороне Вашингтон-стрит, угадывался подсвеченный шпиль. Лэйн отвернулась от окна и подвинула бармену опустевший стакан.        После четвёртого стакана Лэйн перестала считать. К позднему вечеру бар обмелел: докеры разошлись, телевизор приглушили до бормотания, и в зале остались только Том, задремавший над кружкой в углу, да пара у дальнего столика. Бармен забрал у неё пустой стакан и наполнять его заново не спешил. — Всё, милая. — Он сказал это без нажима, протирая стойку перед ней. — На сегодня хватит. Такси вызвать? — Дойду. — Язык заплетался. — Тут рядом. Чеснат-стрит. — Пешком, значит. — Бармен отложил тряпку и оглядел её с сомнением. — Только за руль не садись. — Знаю. Купюры выскальзывали из рук: одна упала на пол, и Лэйн подняла её только со второй попытки. От сдачи она отмахнулась и сползла на ноги. Пол качнулся и нехотя встал на место. Дверь поддалась с трудом, и ночь ударила в лицо холодом и сыростью. Улица была пуста. Фонари вдоль Дерби-стрит горели через один; каждый расплывался в мокром воздухе жёлтым мохнатым шаром. Где-то за крышами, в стороне гавани, протянулся низкий гудок — долгий, одинокий, тот самый. Застегнула пальто до горла. Пальцы не сразу справились с пуговицами. Машина чернела у обочины в десяти шагах, но она даже не посмотрела в её сторону. За руль в таком состоянии она не садилась никогда. До дома Агнес — минут двадцать пешком. Как раз проветрится. Тротуар вилял под ногами. У второго перекрёстка Лэйн остановилась и опёрлась ладонью о кирпичную стену. Шершавый ледяной кирпич оказался единственным надёжным предметом вокруг. За стеклом сувенирной лавки напротив дежурил манекен ведьмы — острая шляпа, метла, нарисованная улыбка. Днём он собирал туристов на фотографии; ночью, в неосвещённой витрине, караулил пустую улицу. Лэйн оттолкнулась от стены и пошла дальше. Холод пробирался под пальто и слегка трезвил: шаг выравнивался, мысли — нет. Сигарета не далась. После нескольких безуспешных попыток прикурить на ветру убрала её обратно в пачку. Дерби-стрит тянулась вперёд — мокрая, пустая, в редких пятнах фонарей. Лэйн спрятала руки поглубже в карманы и побрела в сторону дома, считая перекрёстки.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

На третьем перекрёстке за спиной выросли фары. По тротуару вытянулась её тень. Свет поравнялся, мотор сбавил обороты. Машина не обгоняла — держалась чуть позади и подстраивалась под её шаг. Инстинкт сработал мгновенно: ночь, пустая улица, одинокая женщина и притормозивший автомобиль. Лэйн нащупала в кармане ключи и продела их между пальцами, не вынимая руки. Хмель отступил, уступая место злости. Только этого ей сегодня не хватало. Машина проехала вперёд — старый универсал, забрызганный осенней грязью. В десяти метрах вспыхнули стоп-сигналы. Через пару секунд загорелся фонарь заднего хода, и универсал сдал назад, поравняв пассажирскую дверцу с Лэйн. Стекло поползло вниз. — Лэйн? Из полутьмы салона к ней наклонился человек, и зеленоватая подсветка приборной панели легла на пепельно-белые волосы. Пастор Холт. Чёрный свитер с высоким воротом вместо пасторской рубашки, без привычного белого вкладыша. Лэйн узнала его не сразу — со второго удара сердца, по волосам, по неподвижной собранности в лице. Ключи в кармане расцепились с пальцами сами собой. — Отец Холт. — Согласные слегка оплывали, и Лэйн выровняла их усилием. — Поздновато для проповедей. — Возвращаюсь из больницы. Навещал прихожанина. — Объяснение он дал сразу, раньше любых вопросов, и наклонился чуть ниже, к открытому окну. — Лэйн. Давай я тебя подвезу. Имя — без «мисс Корвин». И «ты» — впервые. Пьяная арифметика отметила оба факта и возражений не нашла ни по одному. Замок щёлкнул, и дверца приоткрылась ей навстречу: Каин дотянулся изнутри и толкнул её наружу. Из салона дохнуло теплом печки и слабой аптечной горечью — больница ещё не выветрилась из машины. Лэйн опустилась на сиденье не так ловко, как рассчитывала; дверца захлопнулась только со второй попытки. Ремень сопротивлялся: лента вытягивалась рывками, защёлка дважды соскользнула мимо замка и поддалась лишь на третий раз. Каин не трогался с места и помощи не предлагал. Ждал, опустив обе ладони на руль, пока механизм наконец не щёлкнул. — Чеснат-стрит? — уточнил он. — Угу, — подтвердила Лэйн. Универсал двинулся с места и покатил по пустой улице, мимо тёмных витрин, в сторону спящего центра.        Каин вёл молча. Ночной город скользил за окнами полосами света: фонарь, темнота, снова фонарь. В каждой вспышке Лэйн видела его профиль — высокий лоб, прямой нос, твёрдую линию подбородка над воротом свитера. Пепельные волосы то вспыхивали белым, то гасли до серого. Он вёл машину спокойно, без единого лишнего жеста, и руль легко ложился в его ладонях на поворотах. В салоне было натоплено. Печка грела колени, бурбон — изнутри, и жар на щеках уже не укладывался только в выпитое. Взгляд Лэйн то и дело возвращался к его губам. Каждый раз слишком поздно — будто сам собой. Трезвая, она давила эту мысль неделями: хоронила под работой и здравым смыслом. Пьяная додумала её до конца за один квартал. Она хотела этого мужчину — просто и честно. Внутренний голос напомнил привычное «не тот человек» и утонул после четвёртого стакана. Плечо отлепилось от спинки, корпус развернулся к нему. Расстояние над подлокотником сократилось до ладони. От его свитера пахло уличной сыростью и чем-то восковым. Этот запах различался только вблизи. Значит, она уже сидела слишком близко. Каин, если и заметил, ничем себя не выдал. — Ты всех так развозишь? — Вопрос соскользнул сам, вместе с остатками осторожности. — По ночам. Подбираешь заблудших. Он ответил не сразу. На пустом перекрёстке мигнул поворотник; одинокий светофор моргал жёлтым, рассыпая по лобовому стеклу рваные отсветы. — Нет. Это разовая акция. — Повезло мне. Каин не отозвался. Только пальцы на руле сместились и снова легли спокойно. Молчание в салоне сделалось другим — натянутым, плотным, со счётом на удары сердца. За окном кончилась Дерби-стрит. Мелькнули спящие витрины Эссекс; проплыла мимо запертая лавка Агнес. Универсал свернул на Чеснат-стрит, в коридор голых клёнов, и сбавил ход.        Машина прокатилась мимо дома и притормозила у соседской изгороди, в стороне от единственного освещённого окна — кухонного. Каин заглушил мотор. Под капотом сразу застучал остывающий двигатель, и улица вокруг приобрела звуки: сырой ветер в голых ветках, далёкий шум машины в соседнем квартале, её собственное дыхание в нагретом салоне. Лэйн нажала кнопку замка. Ремень не поддался. Она надавила ещё раз, сильнее, но лента только натянулась через грудь и упрямо вернулась на место. — Позволь. Каин наклонился через подлокотник. Ладонь мягко накрыла её руку на замке ремня, большой палец чуть изменил угол нажатия — и механизм сразу щёлкнул. Лента плавно скользнула вверх, освобождая плечо. Когда он отстранялся, костяшки пальцев едва задели её бедро — случайно, почти незаметно, но от этого лёгкого прикосновения под джинсами всё равно прокатился жар. Он выпрямился и вернул ладони на руль. Надо было попрощаться и открыть дверь. Ручка находилась совсем рядом, но Лэйн не двинулась. Сердце билось высоко, под самым горлом, и в заглохшей машине этот стук казался слишком явным. Каин смотрел вперёд, на пустую улицу за лобовым стеклом; по нему невозможно было понять, ждёт он чего-то или просто даёт ей время собраться. Ладонь легла ему на бедро раньше, чем Лэйн успела себя одёрнуть. Высоко — достаточно высоко, чтобы случайностью это уже не выглядело. Под чёрной тканью тело оказалось твёрдым и горячим; мышца под её рукой один раз дрогнула и затихла. Лэйн почувствовала это движение кожей, через собственный сбившийся пульс. Пальцы сами собой чуть раздвинулись, обхватив мышцу плотнее и скользнули выше по внутренней линии бедра — всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы уловить исходившее от паха тепло и напряжение. Каин не убрал её руку. Не накрыл своей. Даже головы не повернул. Только костяшки на руле побелели, и выдох стал длиннее — сдержанный, вымеренный, опасно спокойный. Ни отказа, ни разрешения. Одно ожидание. Лэйн перегнулась через подлокотник. Прижалась грудью к его плечу — крепкому, неподатливому, — потянулась выше и коснулась губами скулы. Кожа была прохладной, гладкой, с тонким солоноватым привкусом. У самого уха восковой церковный запах стал гуще, теплее, почти осязаемым. Приоткрыла рот и провела языком по этому месту — коротко, почти невесомо, но достаточно, чтобы его дыхание сбилось. Он повернул голову. Его губы оказались совсем близко. Так близко, что Лэйн ощутила его дыхание на своём рту — глубокое, тёплое, с горьким травяным следом. Расстояние между ними держалось всего два удара сердца, но в тесноте машины этого хватило, чтобы воздух стал плотным и горячим. Она опустила веки. Каин поцеловал её сам. Без осторожной пробы. Без вопроса. Его губы накрыли уверенно и глубоко, сразу открывая поцелуй до предела, который ещё секунду назад казался невозможным. Язык скользнул ей в рот — горячо, властно, без суеты, — дыхание сделалось тяжёлым, с короткими влажными звуками при каждом касании. Она ответила сразу: подалась ближе, обхватила его язык своим, поймала нижнюю губу и втянула её чуть глубже. Из его горла вырвался тихий, низкий звук — почти стон. Каин заглушил его тут же, но Лэйн уже услышала. Вцепилась в свитер у него на груди. Под ладонью билось сердце — быстро, сбито, по-настоящему. Это оказалось убедительнее любых признаний. Надёжная пасторская сдержанность треснула здесь, в заглохшей машине, под её пальцами. Он углубил поцелуй, и жар прошёл по телу сверху вниз: от губ к горлу, под свитер, ниже живота — туда, где всё стянулось пульсирующим теплом, где каждая складка ткани прилипла к разгорячённой коже и каждый толчок его языка отзывался коротким, требовательным сокращением. Горький травяной вкус смешался с бурбоном, холодом ночи и слабой церковной нотой на его коже. Дыхание сбивалось через раз, маленькие влажные звуки вырывались в его рот. Ладонь Каина скользнула с руля к её затылку, пальцы забрались под низкий хвост и сжались у корней волос. Не больно — крепко, достаточно, чтобы удержать её в поцелуе и задать ему собственный ритм. Лэйн потянулась за этим движением всем телом, но подлокотник упёрся в рёбра, консоль врезалась в колено, и невозможность приблизиться до конца только подстегнула накал. Она сдвинулась на сиденье, пытаясь перекинуть ногу через преграду между ними. Не вышло. Теснота салона держала их в неудобном, почти мучительном положении. Каин перехватил её за талию под пальто и притянул ближе — настолько, насколько позволял автомобиль. Лэйн втянула воздух прямо в поцелуй. Одна рука всё ещё комкала свитер у него на груди, другая скользнула выше, под ворот, к открытой коже у ключицы. Под ладонью оказалось горячо: ровное напряжение мышц, быстрый пульс. Его тело откликнулось сразу — коротким толчком дыхания, пальцами, сильнее сжавшимися у неё в волосах. Поцелуй стал глубже, влажнее, настойчивее. Лэйн уже не разбирала, где заканчивается бурбон и начинается его горький травяной вкус; всё смешалось с жаром печки, ночной сыростью на их пальто и запахом ладана на его коже. Она целовала его жадно, почти сердито, будто пыталась вырвать из этой сдержанности не слово, а доказательство, что он тоже хочет. И он хотел. Это было слышно в дыхании, видно в побелевших костяшках, ощутимо в том, как его ладонь легла ей на бок и задержалась там — не пасторским жестом, не осторожной помощью, а открытым, человеческим, слишком горячим касанием. Поцелуй затянулся настолько, что стёкла успели запотеть по нижнему краю. Каин целовал её всё глубже, и сдержанность уходила из него не сразу, слоями: сначала рука в волосах стала крепче, потом пальцы скользнули вдоль её шеи, задержались под ухом, на тонкой пульсирующей жилке. Лэйн потянулась за этим касанием всем телом. Его вторая рука осталась у неё на талии. Большой палец провёл по ребру через свитер — одно неторопливое движение, слишком уверенное для случайности. Лэйн выгнулась навстречу, прижимаясь сильнее, и почувствовала, как его дыхание снова сбилось у её губ. Машина стала тесной до невозможности: руль, подлокотник, ремень, их пальто, их колени — всё мешало и только сильнее заводило. Он сам разорвал поцелуй. Отступил совсем немного и удержал её за плечи, не дав качнуться следом. Лэйн всё ещё чувствовала его на губах — горячих, влажных, распухших от его рта; дыхание не собиралось в нормальный ритм, грудь под свитером поднималась слишком часто, между ног пульсировало и ныло. Каин коснулся лбом её лба, и на несколько ударов сердца между ними остались только сбитое дыхание, тепло рук и напряжённая тишина салона. Его дыхание тоже потеряло строй. Она слышала это у самых губ. Грудь под чёрным свитером поднималась часто. Значит, не железный. — Не сейчас, — проговорил он еле слышно, почти у её губ. — Не так. Каин аккуратно отстранил её назад — без рывка, без спешки — и усадил обратно на пассажирское сиденье. Он снова посмотрел вперёд. Руки вернулись на руль не сразу: пальцы легли на обод после короткого, почти незаметного усилия, и костяшки снова побелели. На губах ещё держался блеск от её поцелуя. Лэйн нашарила ручку со второй попытки. Ночной воздух хлынул в открытую дверцу и остудил лицо, шею, влажные от его дыхания губы. Ноги приняли вес твёрже, чем час назад у бара: хмель то ли выветрился, то ли отступил на второй план. Она выбралась на тротуар, прикрыла дверцу без хлопка и поднялась на крыльцо, не оглядываясь. За спиной машина так и не тронулась с места.        Ключ повернулся в замке не сразу. Дом был тёмным и притихшим. В прихожей пахло травами, старым деревом и куриным супом; из кухни тянулась полоска жёлтого света — Агнес всегда оставляла его, если внучка задерживалась. На плите, под сложенным полотенцем, ждала кастрюля. Лэйн закрыла дверь и задержала ладонь на замке, пока щелчок не погрузился в тишину. Снаружи завёлся мотор. Машина ещё немного постояла у обочины, потом звук удалился от крыльца, сместился к перекрёстку и растворился за домами. Каин дождался, пока за ней закроется дверь. Ключи ещё какое-то время покачивались на её пальце, прежде чем она сняла их. Металл оставил на коже тонкие красные следы. Лэйн дотянулась до выключателя на кухне и погасила свет, не заходя внутрь. Лестница встретила её по старой памяти. Третья ступенька скрипнула, но Лэйн привычно наступила на край — как в шестнадцать, когда возвращалась позже обещанного. В комнате она стащила ботинки и оставила их у кровати. На пальто сил уже не хватило. Ткань пахла улицей, влажной листвой и салоном его машины; этот запах остался с ней, когда она опустилась поперёк кровати поверх покрывала. Губы ещё помнили чужой вес и вкус. Лэйн закрыла глаза, и в темноте снова проступили его пальцы на руле. «Не сейчас. Не так». Значит, когда-нибудь. Значит, иначе. Додумать это до конца она уже не успела. Сон накрыл сразу, целиком. Дом окончательно смолк. Внизу часы отбили полночь — двенадцать глухих ударов, один за другим. Чеснат-стрит опустела; у соседской изгороди больше не темнела машина, а мокрый асфальт под фонарём снова казался ничьим. В окне второго этажа, обращённом на ту же улицу, шевельнулась отведённая в сторону штора и легла на место. Агнес отпустила её край и вернулась к постели. Половицы под её шагами не скрипнули ни разу: в этом доме она знала каждую. Старая кровать приняла хозяйку без звука. Одеяло легло как прежде — будто никто не поднимался к окну. Она видела всё.