В саду чудовищ

      Шестой удар колокола обрушился сверху и снаружи — массивный, медный, — прокатился по двору и осел в стенах дома при церкви. Каин уловил его, не размыкая век. Между спальней и колокольней лежали полоска двора и каменная стена в полтора фута толщиной, и звон проходил сквозь них так уверенно, будто дом был отлит из той же бронзы, что и язык на башне.       Он пролежал ещё минуту, удерживая взгляд на трещине в потолке. Старая, тонкая, она тянулась от карниза к люстре по косой линии, словно чужой давний почерк, оставленный под слоем краски. До него в этой комнате сменилось больше пасторов, чем хватило бы памяти перечислить, и каждая такая отметина наверху оставалась чьим-то долгим взглядом. Уже неделю его внимание неизменно возвращалось к одному и тому же углу.       За окном вытянулся первый утренний свет — серый, осенний, пропитанный океанской сыростью. Дом отзывался привычными звуками: в коридоре тихо поддалась половица, оконная рама протянула тонкий свист под напором ветра. За два года эти звуки стали для него естественными, как дыхание собственного тела. У того, кто не спит ночами, слух обживает дом раньше, чем память.       Кровать под ним удерживала вмятину только с одной стороны; другая оставалась ровной и прохладной — ночь прошла там нетронутой. Каин поднялся, опустил ступни на холодные доски, провёл ладонями по лицу, задержав пальцы у висков. Кожа на скулах тянула сухостью, веки налились тяжестью, во рту сохранялась лёгкая горечь вчерашнего чая. Ничего нового. Всё повторялось.       На прикроватной тумбе лежали наручные часы, стакан с водой и маленький пузырёк бурого стекла. Каин взял его, поднёс к окну и осторожно взболтнул. Внутри шевельнулась мутная жидкость; плотный осадок лениво поднялся со дна и снова опустился вниз. Продавщица в магазине на углу уверяла, что три капли на ночь вернут сон. Ночь прошла так же, как все предыдущие — долгой, вязкой, без единого часа забытья. Он закрутил пробку плотнее и вернул пузырёк на место рядом с часами.       Ванная встретила теснотой — шаг от двери до стены, шаг от стены до раковины, и в углу, за матовым стеклом, душ. Маленькое окошко под потолком выходило на церковный двор; через него на кафель ложился узкий клин рассветного света. Каин стянул через голову футболку и бросил её в плетёную корзину у двери. Следом туда же отправились свободные домашние штаны.       В зеркале над раковиной отразилась прямая спина — кожа на лопатках натянута, линия шеи чистая и длинная. Он на секунду задержал дыхание, прислушиваясь к собственному телу, затем повернул кран.       Холодная вода обрушилась на плечи плотной стеной, прокатилась по позвоночнику вниз, обогнула рёбра и стекла к стопам. Каин резко вдохнул через ноздри и упёрся ладонями в кафель. Между лопаток поползла мелкая дрожь, мышцы предплечий под кожей сжались, словно удерживая тело на месте. Холод вгрызся в кости уже через несколько секунд — именно этого ощущения он и добивался: отделить тело от головы, заставить кровь снова двинуться туда, где она застаивалась всю ночь.       Под струёй он оставался ещё минуту — голова опущена, мокрые пряди липли ко лбу и щекам. По длинной линии шеи бежали капли, собирались во впадине ключицы, затем срывались на грудь и дальше скользили по плоскому животу к узкой линии бёдер. Кожа от холода стала гладкой и матовой, почти фарфоровой.       Когда он перекрыл воду, тишина в ванной обрела вес — плотный, ощутимый, как мокрая ткань на плечах.       Махровое полотенце легло сначала на затылок и волосы, затем на плечи и грудь, задержалось на ключицах и медленно спустилось ниже. Из зеркала на него глядел молодой мужчина с чёткой линией скул и тёмной полосой бровей над светлыми, почти ледяными глазами. Под нижними веками лежала серая тень — единственный след бессонницы. Всё остальное держалось безупречно: чистая кожа, прямой нос, мягкая линия губ, вертикальная ямка между ключицами, узкие бёдра, длинные ноги.       Природа щедро наделила его лицом и телом, не задав ни одного вопроса о том, как долго их придётся прятать под чёрной рясой.       Каин провёл ладонью по щеке, проверяя гладкость кожи. Бриться не требовалось — он справился с этим накануне, перед тем как сесть за заметки к проповеди. Влажные пепельно-белые волосы он зачесал назад пятернёй; пряди тут же снова опустились на лоб неровной линией.       Чёрные брюки. Рубашка. Колоратка.       Воротничок защёлкнулся под горлом сухим щелчком — точным, как замок шкатулки. В спальне зеркало было больше, и отражение поднялось во весь рост. Теперь в нём держался уже отец Холт — собранный, спокойный, с выученной улыбкой, закреплённой поверх рясы как часть облачения. Он чуть приподнял уголок рта, проверяя привычное выражение. Улыбка держалась.       На комоде у двери оставалась чашка с недопитым чаем — холодная, с тёмной плёнкой по краю. Каин взял её, отнёс на кухню, сполоснул под струёй воды и поставил донышком вверх рядом с остальной посудой. Над плитой лениво покачивалась цепочка старой керосиновой лампы, давно вышедшей из употребления. Металл тихо звякнул о стекло, когда он задел её плечом.       Он толкнул дверь и вышел во двор.              Утро встретило его сыростью и лёгким привкусом моря на губах. Листья платана легли по гравию пёстрыми мазками — рыжие, жёлтые, ещё зелёные у черенков, — и каждый шаг отдавался коротким сухим хрустом под подошвой. Над крышей соседнего дома поднимался дым из каминной трубы; запах прелых листьев тянулся по двору, смешиваясь с тёплым древесным духом. Сейлем просыпался по-своему — неспешно, обстоятельно, с той нарочитой праздничностью, к которой город привык за долгие годы показной благопристойности. Сезон только начинался, и впереди лежала вся осень.       Боковая дверь церкви была открыта с раннего утра звонарём. Тёплый запах ладана и старого дерева сразу окружил отца Холта, лёг на плечи сухим невидимым плащом. В ризнице на вешалке висела чёрная книга с проповедью; внутри — аккуратно сложенные листы, поля исписаны простым карандашом, чтобы в любой момент стереть слово и написать новое.       Сегодня переписывать ничего не требовалось.              К девяти часам зал заполнился до самых задних рядов. Воскресная служба в Сейлеме собирала людей больше, чем казалось со стороны: туристы заглядывали из любопытства в старую протестантскую церковь, местные приходили по привычке или по негласной социальной обязанности. Выйдя к амвону, отец Холт охватил зал быстрым внимательным взором — тем самым, который собирает аудиторию ещё до первого слова.       Передние ряды занимали местные семьи. Эшли Маркус устроилась во втором слева, между мужем и старшей дочерью, удерживая на коленях младшую — подвижную девочку лет четырёх. Лицо у Эшли казалось бледным до серости, под нижним веком проступила тонкая красная сеточка. Накануне она пила; это улавливалось по тому, как она держала спину — чуть откинутую назад, чтобы не дышать в сторону ребёнка перегаром. Эшли поймала его взгляд и сразу отвернулась, ссутулив плечи и притянув к себе дочь.       Через два ряда расположилась Меган Прайс. Тёмно-серое пальто из мериноса, рыжие волосы собраны в низкий узел, кольцо с прозрачным камнем блеснуло на безымянном пальце, когда она поправила ремешок сумочки. Телефон она держала так, чтобы экран оставался прикрыт тканью, и пролистывала ленту коротким, деловым движением большого пальца. В церкви Меган присутствовала только телом — внимание её давно ушло куда-то ниже линии колен, в сеть чужих новостей и сплетен.       В третьем ряду справа сидела Маргарет Мёрфи. Вдова. Чёрное платье в пол, шаль, закреплённая траурной брошью; рядом — её сестра, тоже в тёмном, с тем усталым выражением лица, которое у близких покойного удерживается первые месяцы. Десять дней назад отец Холт проводил погребальную службу её мужу. Маргарет держала руки сложенными на коленях, пальцы неподвижно сцеплены, ногти коротко острижены — аккуратность человека, у которого больше нет сил на лишние жесты.       У бокового прохода расположилась чета Каллаханов — Дэвид с женой Сюзанной. Дэйв занял пространство свободно, уверенно, раздвинув плечи и расставив ноги шире обычного; на запястье у него поблёскивал массивный браслет дорогих часов. Лицо держалось уверенным и скучающим, с лёгким оттенком раздражения — выражение человека, привыкшего, что его присутствие принимают как должное.       Сюзанна рядом с ним сжалась, стараясь стать незаметной. Глухое платье и плотно затянутый шарф не скрыли главного: в вырезе мелькнула желтизна синяка. Она быстро поправила ткань бледным пальцем, и под слоем тонального крема на костяшке тоже проступил тёмный след. Голова опустилась ниже линии плеч; до конца службы она больше не поднимала лица, отвечая на каждый шёпот мужа коротким кивком, не поворачивая головы.       У самого края правого ряда расположилась Ребекка Холлингсворт — без мужа. Распущенные светлые волосы были перекинуты через одно плечо, и длинное чёрное платье с тонким декольте балансировало на грани приличия и вызова. На шее висел маленький золотой крестик на длинной цепочке. Поймав взгляд отца Холта, она чуть приподняла подбородок и приоткрыла губы — жест едва заметный, но намеренный. Кончики её пальцев неторопливо скользнули от крестика вниз, к самому краю выреза, и задержались там на долю секунды.       Пастор ответил дежурным наклоном головы и перевёл глаза дальше. Ни один мускул на его лице не изменился.       За этим коротким спектаклем наблюдал и Дэйв Каллахан. Он видел всё. Его челюсть напряглась, мышцы под кожей выступили резче, а пальцы на колене медленно собрались в кулак. Сюзанна уловила движение мужа боковым зрением и ещё ниже опустила голову, будто стараясь спрятаться в складках собственного платья. Отец Холт, продолжая обводить зал внимательным пасторским взором, задержал взгляд на Дэйве на долю секунды — отметил и глухую злость, и покорность жены — после чего бесстрастно переключился на следующий ряд.       На последней скамье у выхода устроилась пожилая женщина в зелёном кардигане и кремовой блузе. Она заняла крайнее место, держась ближе к проходу, словно в любой момент могла подняться и покинуть зал. По её неуверенной позе становилось ясно: здесь она гость редкий. Пастор скользнул по ней мимолетным взором, отметив её как новое лицо среди знакомых и продолжил наблюдение за залом.       На амвоне отец Холт раскрыл чёрную книгу. Листы оказались прохладными и плотными, бумага тихо зашуршала под подушечками пальцев. Длинные, тонкие они легли на край деревянной кафедры — бледная ладонь на фоне тёмного дуба.       — Доброе утро, — обронил он негромко, но так, чтобы фраза уверенно достигла самой дальней скамьи под сводами.       Пасторский баритон наполнил зал сразу — собранный, густой, без усилия. Прихожане откликнулись нестройным хором.       — Сегодняшнее чтение, — продолжил он, — из Евангелия от Луки. Двенадцатая глава. «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано». Я предлагаю нам сегодня поговорить о справедливости Божьей.       Зал едва заметно подался к нему. Это движение возникало каждое воскресенье — лёгкий наклон тел вперёд, когда интерес постепенно собирается в одну точку. Он хорошо знал этот момент и не торопил его, позволяя людям самим устроиться в собственном внимании.       — У каждого есть тайна, скрытая во тьме, — заговорил он мягче, позволив интонации опуститься ниже, — мы носим её на плечах, как привычную старую одежду, и со временем перестаём замечать этот груз. Мы убеждаем себя, что память стирает следы, что годы способны закрыть любую рану, и постепенно начинаем верить в это так же уверенно, как в собственное имя.       Эшли в третьем ряду слева опустила лицо к коленям. Муж коснулся её плеча обыденным движением — машинальным, лишённым тревоги, — и снова перевёл внимание к амвону. Женщина осталась неподвижной, удерживая взгляд на складках юбки. Младшая дочь прижалась к её ноге, уткнувшись щекой в ткань.       — Для Бога не существует тайн. — Пастор выдержал необходимую длину тишины, позволяя словам осесть в сознании слушателей. — Мы не то, что прячем от других. Мы — то, чем остаёмся перед Его взором.       Он перевернул страницу. Бумага тихо прошуршала под пальцами, звук прозвучал чуть громче, чем требовалось. Отец Холт сознательно оставлял в проповедях такие промежутки без слов: они давали залу возможность вдохнуть, позволяли каждому услышать собственное дыхание.       — Всё откроется — таков порядок мира. Свет достигает каждого тёмного угла просто потому, что время не знает преград. Оно не лечит и не забывает. Прощение — не наше право. Оно — в руках Божьих.       Ребекка продолжала смотреть на него в упор — прямо и жадно. Каин чувствовал этот взгляд, но продолжал говорить так же спокойно, будто её в зале не существовало.       Он позволил себе короткую остановку. Плечи чуть опустились, дыхание стало глубже, и интонация приобрела мягкую тяжесть, втягивая слушателей в следующий смысл.       — Бог видит всё скрытое. Он не забывает того, что мы хотим забыть. Он не прощает того, что мы прощаем себе сами. Каждый из нас однажды встанет перед Ним — и будет наг, как был сотворён. И в этой наготе не спрячется ни один секрет.       Эшли беззвучно заплакала, спрятав лицо за волосами. Плечи её задрожали мелко и часто, дыхание сбилось. Муж, уловив перемену, крепче притянул жену к себе, положив ладонь на её спину. Младшая дочь снова прижалась к коленям матери, обняв их обеими руками, а старшая растерянно переводила глаза с одного родителя на другого, не понимая причины слёз.       Меган Прайс убрала телефон в сумочку. На её лице отразилось запоздалое недоумение — так смотрят, когда случайно подслушал чужой разговор и не решил, стоит ли оскорбляться.       Бекки чуть приоткрыла губы. Каин улавливал её краем зрения, не поворачивая лица. Разубеждать её в том, что она читала между строк, в его планы не входило. Дэйв у бокового прохода в эту секунду тяжело сглотнул, мышцы на шее напряглись, и он скрестил руки на животе, уставившись в пространство перед собой.       — Мы любим думать, — продолжил пастор вкрадчивее, — что время усыпляет совесть. Это заблуждение. Совесть не слабеет, она лишь привыкает молчать. Но когда она заговорит, её голос будет именно тем, от которого вы бежали всю жизнь.       Он опустил взор к листу, поднял снова и прошёлся им по передним рядам — как делал каждое воскресенье на этом самом месте проповеди.       — Бог терпелив там, где мы спешим. Он точен там, где мы ошибаемся. И — это, пожалуй, главное, что я хотел сказать вам сегодня, — Он не передаёт нам Своих прав. Он не уступает Своего суда никому. Кто бы ни брал на себя право судить вместо Него, берёт на себя гордыню, которая старше этих стен.       Длинные пальцы чуть сжали край кафедры. Отец Холт на мгновение прикрыл веки, собирая внутри последнюю фразу, затем вновь поднял лицо к залу. Тёмные ресницы дрогнули, светлые глаза встретили десятки чужих лиц — напряжённых, внимательных, ожидающих.       — Каждый из нас однажды предстанет перед Ним. И тогда останется лишь один Адвокат, один Судья и один Приговор. Если знание этого не делает нас лучше — мы уходим из этой жизни не теми, кем хотели быть. Аминь.       — Аминь, — нестройно отозвался зал.              Дальше последовали молитвы, причастие, благословение. Отец Холт совершал каждое действие привычно — собранно, точно, без лишних движений. Хор поднял голоса под сводами, и орган мягко поддержал их протяжным звуком. Эшли вытерла лицо тыльной стороной запястья и попыталась улыбнуться мужу — улыбка вышла неровной, будто мышцы забыли правильное положение. Меган снова держала телефон в руках, но экран оставался тёмным; она лишь машинально проводила пальцем по стеклу, не открывая ни одного сообщения.       К десяти служба завершилась, и прихожане начали подниматься со скамей. В помещении зашевелился воздух — тяжёлый от ладана и человеческого дыхания. Деревянные доски пола тихо отозвались под шагами, кто-то кашлянул, кто-то поправил воротник пальто. Отец Холт по обыкновению покинул амвон и занял место у выхода — благословить, пожать руку, выслушать короткую просьбу, обменяться несколькими словами.       Маргарет Мёрфи подошла одной из первых. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась его руки; кожа оставалась холодной, несмотря на тепло помещения.       — Спасибо, Отец, — проговорила она сдержанно. — За службу.       Пастор наклонил голову, позволяя словам прозвучать мягко.       — Господь рядом с вами, Маргарет. Дайте себе время.       Женщина кивнула и отступила, освобождая место следующему человеку. Сестра поддержала её под локоть, осторожно направляя к выходу.       Отец Холт принял ещё несколько прихожан — пожилую пару, молодую женщину с ребёнком. Каждому он уделял одинаковое внимание, одинаковую долю тепла, одинаковую сдержанность. Улыбка застыла на лице ровно, как часть облачения.       Маргарет, однако, не направилась к двери сразу. Несколько мужчин — её ровесники, лет тридцати — перехватили её на полпути. Дэвид Каллахан, Кевин Маллой и Райан Блэквуд подошли почти одновременно, образовав вокруг неё плотный полукруг. Пастор, оказавшись в стороне от их разговора, не двинулся к выходу — задержался у колонны, привычно сложив руки перед собой и позволяя разговору происходить без его участия.       — Хэл бы хотел, чтобы ты держалась, — начал Кевин, обрюзгший, с покрасневшими белками глаз. Запах мятной жвачки с трудом перекрывал перегар и пот. Он положил ладонь на плечо вдовы плотным, почти родственным жестом.       — Мы тут, Мардж, — вполголоса добавил Райан. Высокий, поджарый, в дорогом синем свитере поверх рубашки, расстёгнутой на одну пуговицу больше уместного. Он стоял вполоборота, не скрывая жадного взгляда на чёрном вырезе её платья. На тыльной стороне правой кисти у него виднелся длинный неровный шрам. — Если что нужно — звони. По любому вопросу.       — Маргарет, — вступил Дэйв, и интонация у него вышла отработанная, плотная, привычная к тому, что за ней следует молчание окружающих, — мы с Хэлом учились вместе. Если возникнут сложности с документами, с делами, с чем угодно — я на связи. В любое время.       Маргарет подняла голову. Пустота в её лице сменилась растерянностью, а затем благодарностью. Она быстро смахнула слезу и кивнула.       — Спасибо, — отозвалась сипло. — Хэл бы… да. Спасибо вам.       Кевин ещё раз сжал её плечо. Райан, в последний раз мазнув взглядом по её декольте, тут же нацепил маску воскресного смирения — серьёзную и сочувствующую. Дэйв лишь сухо кивнул, не выдав ни единой эмоции; для наследника рыбной империи Сейлема это была лишь дежурная любезность, привычная, как жест в адрес подчиненного.       Каин стоял у колонны, сохраняя пасторское бесстрастие. Левая рука лежала поверх правой на уровне живота. Лишь на мгновение его взгляд зафиксировал детали: налитые кровью глаза Кевина, шрам Райана и золотой браслет Дэйва.       Маргарет, поддерживаемая под локоть сестрой, наконец двинулась к выходу. Мужчины перебросились несколькими короткими репликами между собой, не замеченными залом, и разошлись. Дэйв, проходя мимо колонны, на которую опирался отец Холт, на мгновение задержал на нём взгляд — недобрый, неприязненный, слишком долгий для случайного. Пастор ответил ему вежливым наклоном головы.              У выхода тем временем тянулась обычная воскресная вереница. Отец Холт негромко благословил молодую пару с младенцем в переноске — мать смущённо улыбалась, осторожно придерживая ручку сумки, муж держал переноску обеими руками, словно боялся сделать неверное движение. Следом подошла миссис Лэндон — хрупкая старушка-органистка. Она поправила складки шерстяного платья, прежде чем протянуть ему ладонь, и благодарно наклонила голову после короткого благословения.       Ребекка Холлингсворт покидала свой ряд последней. Поравнявшись с пастором, она замедлила шаг и неторопливо провела кончиками пальцев по тёмной ткани его рукава — от локтя к запястью. Жест выглядел случайным, почти невинным, но рука её задержалась там дольше, чем позволяла вежливость.       Каин выдержал прикосновение неподвижно, не позволив ни одному мускулу выдать реакцию. Кожа под тканью рясы осталась спокойной, дыхание не изменилось, лицо сохраняло прежнюю сдержанность. Только прохладный воздух между его рукой и её пальцами на мгновение стал плотнее — и сразу рассеялся.       Он ответил ей той же дежурной улыбкой, которую только что получил молодой отец с младенцем и миссис Лэндон перед ней. Улыбка оставалась одинаковой для всех — ровной, отработанной, без оттенков.       Ребекка приподняла бровь, уловив отсутствие ответа. Губы её сжались тонкой линией. Она убрала руку и направилась к двери, удерживая подбородок чуть выше обычного.       За ней, через несколько шагов, мимо колонны двинулся Дэйв и Сюзанна. В дверном проёме, в той узкой точке, где плечи невольно соприкасаются, Дэйв поравнялся с Бекки вплотную. Головы он к ней не повернул. Она тоже на него не оглянулась. И только в ту секунду, когда их плечи разминулись, ладонь Дэйва на мгновение опустилась ей на бедро — уверенно, по-хозяйски, без колебаний — и тут же вернулась обратно.       Сюзанна, шедшая на полшага позади, ничего не заметила. Её внимание удерживалось на складках собственного пальто, пальцы машинально теребили край ткани.       Каин заметил всё.       Но ни одна линия его лица этого не выдала.       Пожилая женщина в зелёном кардигане вышла из зала одной из последних. У двери она пропустила вперёд маленького мальчика лет пяти — тот держал в руках игрушечную машинку и крепко сжимал её пальцами.       — Доброго вам дня, — обронил Каин той же сдержанной интонацией, какой благословлял остальных.       — И вам, Отец, — отозвалась она и вышла, поправив седую прядь у виска.       Мальчик у её подола оказался внуком стоявшей у входа дамы; та смущённо извинилась.       Пастор кивнул им обоим, пожелал доброго воскресенья. Дверь за последними прихожанами захлопнулась.              Зал наполнился тишиной за считанные минуты. Маленькие городские церкви пустеют именно так: разом и шумно, со стуком отодвигаемых скамеек, с детским смехом у двери, с двумя плотными хлопками створки одна за другой; после этого в каменных стенах оседает гулкая тишина, в которую возвращается шёпот самого здания. Каин запер боковую дверь и неспешно вернулся к амвону за своей книгой. На обратном пути он провёл ладонью по перилам — отполированному десятилетиями дереву — и опустился на первую скамью, прикрыв веки.       От стен пахло старым деревом и воском. В церкви держалась плотная, осевшая тишина, какая остаётся после больших собраний, когда воздух всё ещё хранит чужие интонации, а скамьи — чужой вес. Отец Холт слышал собственное дыхание; на ближайшие полчаса оно будет ему единственной живой компанией.       Сквозь высокий витраж над алтарём пробивался уже предполуденный свет — серые оттенки рассвета отступили, и в красном секторе стекла зажглось густое, винное, тягучее свечение. Луч лёг косо, сполз по полу, дотянулся до первой скамьи и опустился на Каина, сидящего сбоку. Красное вязко легло на висок, скользнуло вниз по щеке, набралось в пепельных прядях и осело в светлой радужке голубых глаз. Он почувствовал на коже лёгкое тепло — будто на висок ему опустилась чужая ладонь, — и неспешно отвернул лицо. Луч ушёл дальше по скамье, к деревянному подлокотнику, и остановился там, не задержавшись на нём ни секунды дольше нужного.       Каин посидел ещё минуту, потом тихо поднялся и направился в свой кабинет при ризнице. Помещение было небольшим, с одним окном, выходящим во двор. На письменном столе лежала раскрытая Библия с закладкой на сегодняшнем чтении, рядом — стопка книг и простая деревянная подставка для ручек. Над столом висел один деревянный крест без украшений и небольшая фотография в простой рамке: отец Холт в день своего приезда в Сейлем. Два года назад, на ступенях этой же церкви, среди десятка работников и волонтёров прихода. На снимке он держался с тем самым правильным, заученным выражением, которое теперь лежало у него на лице каждое воскресенье.       Подойдя к окну, опёрся плечом о косяк. Снаружи, в церковном дворе, ветер сдвигал листья платана с одного места на другое — одни и те же листья, по одной и той же дуге, словно двор был чашкой, и невидимая рука понемногу её наклоняла. У дальнего конца чугунной решётки лежал каменный завиток — отвалившийся прошлой осенью кусок украшения с фасада. Каменщика приходскому совету обещают третий месяц — пока он не нашёлся.       Каин провёл ладонью по подоконнику, собрал в неё трёх мух, лежавших там лапками вверх. Пройдя через комнату, он стряхнул их в корзину у двери и опустился в кресло за стол.       На углу стола ждала разобранная с вечера канцелярия: пара счетов от поставщика свечей, расписание детского хора на октябрь, список крестин на следующий месяц, две страницы переписки с приходским советом по поводу будущего ремонта органа. Секретарша по воскресеньям не работала — миссис Кларк держала это место на волонтёрских началах и предпочитала проводить выходной с внуками, — поэтому он сам разбирал документы, подписывая и подкалывая их к папкам.       Разбираясь со счётом за свечи, он обнаружил, что поставщик в сентябре поднял цену — мелочь, но Каин сделал пометку карандашом на полях. Одобрил расписание хора, заглянул в список крестин — две знакомые фамилии. Письмо в совет он отложил: на него требовалось больше времени для обстоятельного ответа.       Закончив с папками, Каин ещё минуту не двигался — разглядывал собственную руку на тёмном дереве стола. Длинные пальцы лежали раскрытыми, чужими, и в этой временной отстранённости от тела было нечто, к чему он за последние недели уже привык.       К двенадцати, когда соборный колокол готовился прозвонить полдень, отец Холт проверил, что свечи на боковом алтаре погашены, запер главную и боковую двери и остановился на крыльце. Воздух нёс сырость и тонкий привкус моря; до набережной оставалось полтора километра, и в воскресенье, когда машин на главной дороге мало, океанский ветер доходил до колокольни без потерь.       Главная улица повела пастора вниз, к набережной. Туристы уже появились — небольшими группами по двое, по четверо, с одинаковыми стаканчиками кофе из разных лавок одной марки. Молодая пара фотографировалась на фоне колокольни — с натянутыми улыбками, как требовал случай. Девушка поправила своему другу воротник, тот в ответ — её растрепавшуюся на ветру прядь.       На углу мальчишка лет семи в костюме скелета смущённо позировал матери: костюм был ему слегка велик, рукава сползали на запястья, и мать с серьёзным лицом раз за разом подкатывала ему манжеты — до того, как нажать на спуск камеры. Каин обогнул их по краю тротуара, миновал кафе с парой постарше у окна, антикварный магазин с вылизывающим лапу рыжим котом на крыльце.       Витрина следующего магазина была узкой, с одним большим окном и старой резной вывеской: «Травы и мёд. Корвин и Боуман». Надпись на доске выцвела, но читалась. За стеклом лежали сухие пучки лаванды, шалфея и тысячелистника; за ними, на маленькой деревянной полке, расположились несколько баночек мёда с этикетками от руки — округлые, добродушные буквы выводила явно другая рука, чем та, что подписывала пучки трав. Каин замедлил шаг, задержался у мёда секунд на пять — и так же неспешно отстранился, без выражения, как делает любой прохожий, заглянувший в окно закрытой по выходным лавки.       Набережная встретила его серой, спокойной водой и таким же серым, тихо лежащим над городом небом. Чайки на пирсе сидели рядами, неподвижно. У самого края досок пастор задержался на минуту, ощущая на лице ветер — холоднее, чем казался от церкви. Лодок было всего две: одна белая, вторая с красным парусом. Обе двигались в сторону Марблхеда.       Он развернулся и двинулся обратно — по той же стороне, мимо тех же витрин, мимо лавки. На этот раз отец Холт не задержался.       Дом при церкви встретил его той же пустотой и прохладой, что и утром. Каин сварил себе кофе, выпил его стоя у плиты. Открыл коробку с галетами на кухонной полке, отломил половину одной — пресной, безвкусной, — и пожевал без интереса, глядя в окно на маленький задний двор и кусок забора.       В кресле у окна его уже ждал собственный, личный томик Библии — небольшой, в потёртом тёмно-коричневом переплёте, с тиснёным крестом на обложке, прослуживший ему ещё с семинарии. Каин взял его в руки бережно, провёл подушечкой большого пальца по золотому обрезу, открыл на двенадцатой главе от Луки и опустился в кресло.       Затылок сам собой нашёл высокую спинку. Длинные ноги вытянулись. Он прочёл первые пять стихов еле слышно, проговаривая каждое слово одними губами — и где-то на третьем стихе поймал себя на лёгкой дрожи между лопаток, той же, что и утром в душе. После пятого закрыл томик, погладил большим пальцем тиснёный крест на обложке и оставил книгу на коленях.       За окном пробил колокол — двенадцать чистых, гулких ударов один за другим. Где-то на главной улице засмеялся ребёнок. Из соседнего двора донёсся короткий стук калитки.       Каин откинул голову на спинку кресла, прикрыл веки. До ночи было слишком много часов.