В саду чудовищ

      Будильник на телефоне дрогнул в 06:15 — односложный, без мелодии. Лэйн отключила его прежде, чем тот успел повториться. Под пальцами экран остался чуть тёплым от собственной засветки; за пределами этого слабого свечения комната держалась серой и прохладной, как любое утро поздней осени в Провиденсе, когда ночной ветер с залива заталкивает сырость в зазоры старых рам и оставляет её там до самого утра.       Она провела ладонью по лицу, сдвинула чёлку со лба и опустила ноги на пол. Дубовые доски отозвались привычной вмятиной под левой пяткой — место, где она поднималась с кровати каждое утро уже четвёртый год. Других следов её присутствия квартира почти не удерживала. Всё остальное — кровать, лампа, узкий комод у окна — оставалось таким же, как в день въезда: чисто, выверено, без случайных вещей, без накопленного беспорядка.       На кухне Лэйн взяла со стойки гейзерную кофеварку — итальянскую, тяжёлую, с потёртой рукояткой, единственный предмет с историей во всей квартире. Кофе она молола с вечера, по две порции сразу, чтобы утром не возвращаться к лишним движениям. Резервуар наполнился водой меньше чем за полминуты; следом — фильтр, плотно утрамбованный пальцами. Газовая горелка занялась с третьей попытки: первый щелчок ушёл впустую, второй дал слабую искру, третий закрепился огнём.       Из кофеварки потянуло сначала нагретым металлом, потом запах начал меняться — становился терпким, густым, с горьковатой ореховой теплотой.       Она открыла окно на узкую щель. Холодный воздух сразу пробрался внутрь — под рукав вязаного кардигана, коснулся запястья, задержался там на мгновение и только потом скользнул выше, к плечам. Лэйн взяла с подоконника пачку и выщелкнула одну тонкую сигарету. Огонёк зажигалки вспыхнул дважды, прежде чем подхватил кончик. Пламя дрогнуло и выровнялось. Первая затяжка отдалась в горле сухим теплом; вторая легла уже спокойно, привычно, как утреннее приветствие собственному телу.       Снаружи, за рекой Провиденс, портовый край медленно наполнялся светом. Чайки на причалах ещё не кричали — просто белыми точками держались вдоль воды. Где-то двумя кварталами ниже по Бенефит-стрит проехал одинокий грузовик, и его фары на мгновение пробежали по витражу часовни напротив. Цветное стекло вспыхнуло и сразу погасло. Лэйн проводила это движение без интереса, не задерживая его в памяти.       Кофе заклокотал. Она сняла кофеварку с огня, налила напиток в белую кружку и бросила внутрь один кубик тростникового сахара. Кубик глухо ударился о дно и медленно начал растворяться.       Стол на кухне был длинным, светлого дерева; за ним она ужинала всегда одна, хотя чаще вне дома. Вчера — в «Аль-Форно» на Стимен-стрит: тарелка пасты и бокал «Монтепульчано». В памяти остались не вкус и не разговоры, а отдельные детали — звон тарелок за соседним столом, женский смех, резкий запах трюфельного масла, который держался в воздухе дольше самой еды. Лэйн дочитывала за ужином статью о деле Эмметта Тилла, делала пометки в блокноте между глотками вина. Официант дважды подходил уточнить, всё ли в порядке. Она кивала, не поднимая головы. Всё было в порядке. Чаевые — ровно семнадцать процентов. Как всегда.       Ноутбук уже горел зелёным индикатором на барной стойке. Лэйн открыла почту: восемнадцать новых писем за ночь. Тринадцать рабочих, пять — рассылок, от которых она годами не отписывалась. Среди рабочих — два от Эллис: «Срочно», «Уточнение по понедельнику». Лэйн пробежала глазами оба и отложила ответ до редакции. Следом — черновик Пола Эррера с просьбой посмотреть правку до полудня. Лэйн пометила: «к двум».       Сигарета между пальцами догорела до фильтра. Она затушила её о керамическое блюдце на подоконнике — аккуратно, поворотом запястья. Под потолком кухни негромко щёлкнула старая батарея: отопление в доме просыпалось каждое утро в 06:31, минута в минуту. Лэйн знала этот звук так же хорошо, как шаги соседа за стеной или скрип собственной двери. Знакомое — но не родное. В этом городе у неё был только один по-настоящему родной звук — шум собственной кофеварки.       Она закрыла окно. Никотиновый дым и холод остались по ту сторону стекла; в кухне снова осела ровная утренняя температура. Лэйн допила остатки кофе у стойки, ополоснула кружку и поставила её донышком вверх в сушилку.       Книжные полки тянулись вдоль обеих стен гостиной от пола до потолка — четыре сотни корешков, может, чуть больше. Книги стояли по темам, не по алфавиту: история американского Юга, расследовательская журналистика, право, антропология, отдельная узкая полка с художественной прозой. Никаких рамок с фотографиями. На верхней полке у окна — единственный по-настоящему личный предмет: маленькая жестяная коробка из-под чая, с едва заметными вмятинами по краям. В ней Лэйн держала старые письма от бабушки. Бумага внутри со временем потяжелела, края конвертов стали мягкими от частых касаний, но сама коробка оставалась прежней.       В ванной Лэйн умылась холодной водой, дважды. Кожа на скулах сразу стянулась, дыхание на секунду сбилось. В зеркале — бледное лицо с чёлкой до бровей, тёмные, припухшие после короткого сна глаза, родинка под правым у самой ресницы. Лёгкий тональный крем на скулы и под глаза — убрать следы усталости. Прозрачный гель для бровей — два быстрых движения. Тушь на ресницы — тонким привычным слоем. Помадой в обычные дни она почти не пользовалась. Очки лежали на полочке у крана. Лэйн надела их, и комната сразу обрела чёткие края.       Одевалась быстро. Чёрная водолазка, серые брюки прямого кроя, тёмно-винный пиджак — этот пиджак висел в шкафу уже третий год и давно стал частью рабочей формы. Волосы Лэйн собрала в низкий хвост, прихватив прядь чёлки за ухо. Кожаные ботинки на низком каблуке с округлым носом. Сумка через плечо, с ноутбуком и блокнотом внутри.       У двери она задержалась, не сразу потянувшись к ручке. Проверила ключи в кармане пиджака — движение почти машинальное. На тумбочке у входа лежал нераспечатанный конверт от бабушки — уже семь дней, с прошлого вторника. Лэйн обещала себе вскрыть его в тот же вечер. Вечер ушёл на правку статьи. Среда, четверг, пятница — то же самое. Конверт так и остался на месте.       Лэйн взяла его и поднесла к свету. Бумага чуть просветилась, но разобрать что-то внутри было невозможно. Адрес выведен острым, мелким почерком Агнес — буквы, как всегда, слегка заваливались влево и тесно прижимались друг к другу.       Большой палец скользнул по краю конверта, нащупал линию склейки. Бумага поддалась совсем немного — ещё одно движение, и она бы раскрылась.       Она не открыла.       — Вечером, — обронила вполголоса в пустую прихожую.       Слово повисло в воздухе и почти сразу растворилось.       Ключ повернулся в замке без сопротивления.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      «Провиденс Кроникл» занимал три этажа в старом кирпичном здании на углу Уэйбоссет и Юнион — бывший банк, переоборудованный в девяностых. Кирпич на фасаде местами потемнел от дождей и времени; в сырую погоду стены набирали почти бурый оттенок. Лэйн вошла через боковую дверь, миновала пост охраны коротким кивком и поднялась на второй этаж. Лифт она не любила: в тесной кабине всегда приходилось делить воздух с кем-то ещё, а лестница оставляла ей несколько утренних минут одиночества — без разговоров, без обязательных улыбок, без чужого присутствия слишком близко.       Открытое пространство редакции встретило её привычным гулом. Где-то у дальней стены щёлкала клавиатура Эррера — быстрый, чуть нервный ритм; у кулера двое практикантов обсуждали вчерашний матч «Брюинс», перебивая друг друга; на тумбе ассистента негромко бубнило радио NPR, и голос диктора расплывался среди остальных звуков, теряя чёткость.       Лэйн прошла вдоль стены, не замедляя шага и не включаясь ни в один. Её место располагалось у окна, выходящего на старую крышу почты. Стол — шесть на четыре фута — оставался почти пустым: монитор, лоток с бумагами, тонкая стопка распечаток и одна фотография в простой деревянной рамке. Агнес у входа в лавку, лет пятнадцать назад, прищуренная от солнца. Эту фотографию Лэйн возила с собой через все редакции, в которых успела поработать. На каждом новом столе рамка занимала одно и то же место — по диагонали от руки.       — Доброе, — обронил Пол, не отрываясь от экрана.       Он сидел через два стола, сутулился сильнее обычного и машинально постукивал колпачком ручки по краю клавиатуры.       — И тебе. Прочла твой черновик. К двум напишу замечания.       — Спасибо. Серьёзные?       — Поправимые.       Пол коротко кивнул, не поворачивая головы. Лэйн включила монитор и ввела пароль.       Ассистентка Эллис — Марта, тридцать пять, всегда в мягких свитерах и с термокружкой в руках, — обогнула её стол с папкой под мышкой.       — Лэйн, в 11:30 совещание. Эллис просит занести черновик по делу Гарсии до встречи.       — Принесу через двадцать минут.       — Кофе?       — Свой.       Марта улыбнулась уголком рта и двинулась дальше между столами.       Лэйн открыла файл — двадцать две страницы, три месяца работы. Дело о неправомерном увольнении профсоюзного активиста на верфях Норт-Кингстауна. Большинство местных газет эту историю обходили стороной: в совете директоров верфи сидел двоюродный брат мэра. Лэйн собрала восемнадцать свидетельств, два внутренних меморандума и одну запись разговора — после такой публикации компания уже не смогла бы отмолчаться. Эллис держала материал четыре недели, вычищая каждый абзац. Сегодня решалось, пойдёт ли текст в воскресный номер.       В 10:28 Лэйн взяла распечатку, прихватила блокнот и направилась к стеклянному кабинету главного редактора.       Когда-то в этой части здания располагались сейфовые ячейки банка. Теперь здесь находился кабинет Эллис Картер — комната без окон, с бетонной стеной, закрытой деревянной панелью, и одним скруглённым стеклом, выходящим в коридор. Внутри пахло крепким чаем, бумагой и немного — ментоловыми пастилками.       Эллис подняла голову от распечаток не сразу. Сначала дочитала абзац, сделала пометку на полях и только потом перевела взгляд на Лэйн.       Ей было около пятидесяти. Свой возраст Эллис носила так же, как рабочую форму: коротко стриженные седые волосы, очки на тонкой цепочке, тёмные водолазки, узкие часы на запястье. На безымянном пальце — тусклое обручальное кольцо; за тридцать лет металл почти слился с кожей. В редакции знали: дважды она отказывалась от предложений из Бостона и один раз — от Нью-Йорка, предпочтя остаться в Провиденсе.       — Садись, — обронила Эллис, возвращаясь к тексту. — У нас полчаса до того, как полоса уйдёт в макет.       Лэйн опустилась в кресло напротив, положила распечатку на край стола и раскрыла блокнот. Ручка привычно легла между пальцами.       — Я готова. Что по последнему свидетельству?       — Подтвердил вчера. Согласен на полное имя.       Эллис щёлкнула пальцем по нижнему углу страницы.       — Вот это оставим без имени. Слишком легко вычислить родственника. Перефразируй как «источник внутри отдела кадров».       Лэйн кивнула и сразу занесла правку.       — И ещё. — Эллис перевернула страницу. — Здесь у тебя «корпоративная культура давления». Убирай. Возвращайся к фактуре. Один конкретный эпизод с увольнением матери-одиночки работает сильнее любого вывода. Один подменённый протокол — тоже. Не нужно подталкивать читателя локтем, он сам всё поймёт.       — Согласна.       — Нет, Корвин, не согласна. Ты всё ещё любишь оставлять сантименты там, где должен резать голый факт.       Лэйн чуть приподняла бровь. Спорить не хотелось — Эллис слишком хорошо знала её тексты.       — Сокращу до одного абзаца.       — До двух предложений, — поправила Эллис, забирая распечатку обратно. — Ты работаешь как бритва, когда не начинаешь жалеть героев. Не теряй это. Этот материал — наша заявка на Полка в следующем году.       Хвалила Эллис редко. И каждый такой случай автоматически поднимал планку выше.       — Поняла.       — Что у Эррера?       — К двум напишу замечания. У него хорошая структура, но середина проседает — слишком уходит в цифры там, где нужно держаться за историю.       — Скажи ему лично. Не в письме.       Эллис сняла очки и протёрла их о край свитера. На секунду её лицо стало старше — усталым, почти жёстким, — но выражение быстро исчезло.       — И ещё, Лэйн. На прошлой неделе ты опять пропустила обед с командой. Я не собираюсь устраивать из этого воспитательный разговор, но люди начинают думать, что ты избегаешь их намеренно.       Лэйн прикрыла блокнот и провела пальцем по обрезу страниц.       — Я учту.       — Учтёшь, конечно.       Эллис надела очки обратно и поправила цепочку.       — Иди работай.       В коридоре Лэйн на секунду задержалась у стеклянной перегородки, прежде чем двинуться обратно к своему столу. Пол через ряд поднял большой палец —немой вопрос. Она ответила тем же, не меняя выражения лица.       Потом — снова монитор, правки, таблицы, открытые вкладки. Через несколько минут редакция вокруг неё осыпалась до ровного фонового шума. У каждого здесь были свои тексты, свои дедлайны, свои маленькие катастрофы.       Часы в углу экрана показывали 10:57, когда телефон на её столе беззвучно засветился.       Эбби Боуман.       Старая приятельница Агнес — почти член семьи. Её номер Лэйн хранила ещё с тех времён, когда у бабушки не было мобильного телефона и через Эбби передавали всё срочное.       Лэйн дочитала строку, поставила точку и только потом подняла трубку.              — Лэйн, девочка моя.       Голос на другом конце был мягким, чуть сбившимся после быстрого набора, будто Эбби поторопилась сильнее обычного и теперь переводила дыхание уже на первых словах. Лэйн узнала её сразу — по этой тёплой, чуть напевной манере, по остановкам между фразами. Когда-то этим же голосом Эбби звала её через прилавок: «Иди-ка сюда, миленькая, попробуй гречишный мёд». И отказаться тогда не получалось никогда.       — Эбби.       Лэйн отодвинула клавиатуру и повернулась к окну. Редакция за спиной продолжала жить своим обычным шумом — щелчки клавиш, телефоны, чей-то смех возле кулера, — но всё это словно отошло чуть дальше, потеряло резкость.       — Я тебя от работы оторвала, дорогая? Скажи сразу, я перезвоню.       — Нет. Говори.       На том конце возникла короткая заминка. Не тишина — скорее осторожный поиск слов. Лэйн услышала лёгкий шорох ткани и почему-то сразу представила кухню Эбби: клетчатую скатерть, чайник на плите, передник, который она машинально поправляет свободной рукой.       — Это про бабушку.       После этой фразы голос Эбби изменился — стал ровнее, тише.       — У Агнес был сердечный приступ. С месяц назад. Скорая забрала её ночью, в больнице она пролежала несколько дней. Сейчас уже дома. Ходит, ворчит, всё как обычно.       Лэйн положила ладонь на стол. Холод столешницы мгновенно проступил через кожу. Где-то под левым ребром медленно стянулось напряжение — сначала едва заметное, потом плотнее, будто внутри затягивали тонкую проволоку.       — Когда именно?       — В конце августа, милая. Выписали её уже давно. Я ей говорила — позвони внучке. А она своё.       Целый месяц.       Мысль задержалась в голове тяжёлым отдельным куском.       Конверт у двери лежал семь дней. Значит, письмо Агнес написала уже после больницы. Своей рукой.       — Она просила тебя не звонить мне.       — Лэйн…       — Эбби. Просила?       В трубке на секунду притихли. Потом Эбби очень тихо вздохнула.       — Просила. «Не суетись, — говорит, — я просто старая». Всё в её духе. Ты же знаешь Агнес.       — Знаю.       — Но я всё равно решила позвонить. Ты должна была узнать не через письмо.       Эбби не договорила. Оставшаяся часть фразы повисла между ними сама собой.       Лэйн смотрела в окно — на крышу почты, на медные водостоки, на голубя, переминавшегося на парапете. Самая обычная птица с грязноватым серым пером вдруг стала чем-то устойчивым, простым, за что можно удержаться взглядом.       — Спасибо, что позвонила.       — Дорогая… — Голос Эбби смягчился ещё сильнее. — Ты приедешь?       Под рёбрами потянуло сильнее. Лэйн провела пальцем по краю стола — от гладкого скругления к шероховатой полоске лака на торце. Один раз. Потом ещё раз, медленнее.       Только после этого она ответила:       — Завтра. К вечеру буду у бабушки.       — Умница. Только не говори, что это я тебе позвонила. Она потом ворчать начнёт.       Лэйн прикрыла глаза и кивнула самой себе, будто фиксировала решение окончательно.       — Эбби.       — Что, милая?       — Спасибо.       — Поезжай аккуратно. На трассе с утра туман.       Связь оборвалась мягко, без резкого щелчка — Эбби всегда клала трубку медленно, с осторожностью человека, который технике до конца так и не доверяет.       Лэйн ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Шум редакции постепенно вернулся обратно — клавиатуры, шаги, чей-то голос у принтера, раздражённое бормотание из-за застрявшей бумаги.       Она положила телефон экраном вниз.       Конверт у двери.       Сегодня утром она держала его в руках, проводила пальцем по краю, рассматривала почерк Агнес — мелкий, острый, чуть заваливающийся влево. Внутри могло быть что угодно: рассказ про больницу, просьба не приезжать, список трав для лавки. Бабушка одинаково ровно писала и о смерти, и о сушёной мяте.       Лэйн прижала ладонь ко лбу. Кожа под чёлкой оставалась холодной. Она задержала руку на несколько секунд, потом медленно опустила.       Тяжесть под рёбрами никуда не исчезла. Но вокруг неё уже начинала выстраиваться привычная рабочая схема: что нужно сделать, в каком порядке, к какому времени. Эллис. Отпуск. Машина. Заправка. Дорога — час пятнадцать, плюс пробка на сто двадцать восьмой. Закрыть материал по верфям вместе с Эррером. Ноутбук, зарядка, документы. Одежда на четыре дня. Нет, лучше на пять.       Список ложился в голове ровными строчками — без зазоров, без лишнего.       Лэйн поднялась, поправила пиджак на плечах и направилась через редакцию к кабинету Эллис.       Пол через ряд поднял голову от монитора и кивнул ей вслед. Она прошла мимо, не повернувшись.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Эллис писала на полях распечатки — той самой, что Лэйн принесла полтора часа назад. Шариковая ручка двигалась короткими плотными штрихами, почти без остановок. На стук в стеклянную дверь главред подняла глаза не сразу: дочитала строку до конца, поставила пометку на полях и только потом посмотрела поверх очков.       — Корвин. Я думала, ты уже добиваешь правки с Эррером.       — Эллис, мне нужно несколько дней отпуска.       Ручка остановилась.       Эллис закрыла колпачок и положила её рядом с блокнотом — строго параллельно краю стола. Потом откинулась в кресле, не сводя взгляда с Лэйн.       Несколько секунд она ничего не говорила.       — Сколько?       — Четыре дня. Может, пять.       — Когда?       — Завтра утром.       Эллис едва заметно кивнула. Сняла очки, повертела их в пальцах, затем снова надела.       — Агнес?       — Да.       Пауза между ними легла спокойно, без неловкости. Эллис никогда не лезла с расспросами сразу — сначала ждала, сколько человек готов сказать сам.       — Серьёзно?       — Сердце. Подробностей пока мало. Я еду разобраться.       Эллис снова кивнула, не задавая больше вопросов.       — Ясно.       Она открыла верхний ящик стола, вытащила маленький жёлтый стикер и быстро написала на нём имя и номер телефона.       — Кардиолог в Бостоне. Один из лучших. Если понадобится — скажешь, что от меня.       Лэйн взяла бумажку и мельком посмотрела на фамилию.       — Спасибо.       Эллис махнула рукой — быстро, почти раздражённо, будто благодарность только мешала делу.       — Что с материалом по верфям?       — Закрою сегодня. Все правки внесу до часу. Эррера добьёт сноски и заголовок. Воскресный номер не просядет.       — Если придётся придержать текст ещё на неделю — придержим.       — Не придётся. Всё будет готово к вечеру.       На лице Эллис мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — быстро и почти незаметно.       — Конечно будет.       Она снова сняла очки и потёрла переносицу двумя пальцами.       — Корвин, послушай внимательно. Я сейчас скажу вещь, которую не люблю повторять дважды.       Лэйн молча наклонила голову.       — Если там всё окажется хуже, чем ты рассчитываешь, — не геройствуй. Не пытайся одновременно вытаскивать семью и держать редакцию на плечах. Я раскидаю твою текущую работу на Эррера и Кёртиса. Полк никуда не денется. Газета тоже.       Последнюю фразу Эллис произнесла тише остальных — почти сухо, как будто специально убирала из неё любую эмоциональность.       Лэйн провела большим пальцем по краю блокнота.       — Поняла.       — Хорошо.       Эллис надела очки обратно и вернулась к распечатке, давая понять, что разговор закончен.       Лэйн поднялась.       У самой двери голос Эллис снова остановил её:       — Корвин.       — Да?       — Аккуратно за рулём. На сто двадцать восьмой опять ремонт.       Стеклянная дверь закрылась за ней с тихим, аккуратно подогнанным стуком.       В коридоре она остановилась у пожарного шкафчика — там, где её не было видно из общего зала. Прижала ладонь к холодному металлу и задержала так на несколько секунд. Холод постепенно проступил глубже, до запястья.       Только после этого убрала руку и пошла дальше.       Через пару минут она уже сидела за своим столом и печатала Эрреру короткое сообщение: «Подходи к двенадцати. Закроем правки по верфям сегодня».       Курсор мигал между строк ровно, без сбоев.       За окном, над крышей почты, голубь наконец сорвался с парапета и полетел в сторону залива — серым рваным росчерком по низкому небу.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Дома Лэйн оказалась ближе к десяти. Внизу забрала почту: рекламные буклеты, счёт за электричество, открытку от подписки на «Атлантик».       В прихожей включила только верхнюю лампу. Жёлтый свет лёг узким кругом на тумбочку, обувь у стены и тёмный коврик у двери. Пиджак она сняла сразу, повесила на крючок. Ботинки оставила у стены — носками внутрь.       На тумбочке лежал конверт от Агнес.       Лэйн задержала на нём взгляд чуть дольше, чем утром, и прошла мимо.       На кухне поставила чайник. Пока вода закипала, разогрела вчерашний рис с овощами в маленькой сковороде на слабом огне. Ела стоя у стойки, почти не замечая вкуса. Только когда тарелка опустела, поняла, что так и не почувствовала ни соли, ни специй.       Сполоснула посуду под краном, поставила тарелку в сушилку и повесила полотенце обратно на крючок у плиты.       Чемодан достала из встроенного шкафа в коридоре — небольшой, тёмно-серый, с потёртостью на верхнем углу. Поставила его на кровать, расстегнула молнию и раскрыла обе половины.       Список уже выстроился в голове готовой формулой.       Две водолазки: чёрная и серая. Один тёплый свитер крупной вязки, тёмно-винный. Двое брюк. Нижнее бельё на несколько дней. Плотные колготки. Ночная рубашка. Домашние носки. Косметичка — только самое необходимое. Зарядка для телефона, ноутбука, наушников. Папка с документами: паспорт, страховка, водительские права. Ноутбук в мягком чехле — сверху. Блокнот. Две ручки. Книга, начатая в среду: Эдгар По, «Падение дома Ашеров и другие рассказы». Тонкая пачка сигарет — в боковой карман.       Каждая вещь ложилась на своё место быстрыми привычными движениями. За годы работы Лэйн собирала чемодан десятки раз — командировки, интервью, съёмные квартиры, временные редакции. Тело давно запомнило порядок лучше головы.       Когда основное уже оказалось внутри, она остановилась возле комода и посмотрела на нижний ящик.       В самой глубине стоял картонный короб с вещами из Сейлема — единственное, что переезжало вместе с ней из квартиры в квартиру все эти годы. Когда-то короб был оклеен бледной пастельной бумагой, теперь та почти выцвела до серого. Поперёк крышки тянулись две полосы старого скотча.       Лэйн вытянула короб на ковёр и села рядом, поджав под себя ноги.       Крышка снялась с лёгким сухим трением.       Внутри пахло старой бумагой и лавандой. Лавандовый мешочек когда-то положила Агнес — от моли. За годы запах стал тише, но не исчез.       Сверху лежали две школьные тетради в плотных обложках. Конспекты по литературе. Лэйн отложила их в сторону, не открывая.       Под ними — стопка фотографий, перетянутая канцелярской резинкой. Резинка успела высохнуть и треснула почти сразу, едва Лэйн потянула её в сторону.       Верхняя фотография лежала снимком вниз.       Лэйн перевернула её.       Осень выпускного года. Школьный двор. Кирпичная стена, пожарная лестница над головой.       Они с Эшли стояли плечом к плечу перед камерой.       У Эшли — длинные кудрявые волосы рыжевато-каштанового оттенка, тёмные брови и привычный прищур в объектив. Джинсовая куртка поверх клетчатой фланели.       У самой Лэйн — чёрная футболка Nirvana поверх тонкой серой кофты, узкие джинсы с потёртыми коленями, кожаные браслеты на запястьях. Волосы длиннее нынешних, чуть спутанные ветром. На руке — широкая чёрная резинка для волос.       Обе смотрели в камеру без улыбки — слишком серьёзно для семнадцати лет.       На обороте шариковой ручкой, наискось: «Ведьмочки 2007. Последний год, попрощаемся с этим адом 🖤»       Почерк она не узнала.       Под первой фотографией ещё — штук пятнадцать, не меньше. Коридор школы. Чей-то день рождения. Актовый зал. Хэллоуин в кафе на углу Эссекс-стрит. Эшли появлялась почти на каждом втором снимке. Остальные лица тоже казались знакомыми — но будто из слишком далёкой жизни, где имена постепенно стёрлись раньше черт.       Под стопкой фотографий лежал дневник.       Тёмно-синий, в твёрдой тканевой обложке, с тонкой эластичной лентой. На корешке — год, вытисненный мелкими буквами. Углы обложки стёрлись почти до картона.       Лэйн помнила, как покупала его в маленьком книжном на Эссекс-стрит. Тогда она минут двадцать перебирала одинаковые блокноты на полке, не понимая толком, зачем вообще он ей нужен.       Она смотрела на дневник несколько секунд.       Потом аккуратно сложила фотографии обратно — лицом вниз. Сверху легли школьные тетради.       Дневник остался лежать отдельно.       Лэйн закрыла короб крышкой, прижала ладонью до тихого щелчка и задвинула обратно в ящик до упора.       На руках остался запах лаванды и бумажной пыли.       Поднялась, прошла на кухню и дважды вымыла руки с мылом. Потом вернулась в спальню, закрыла чемодан одним длинным движением молнии и поставила его у двери.       До утра.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      К десяти она уже была на I-95, в плотном правом ряду между фурой и белым микроавтобусом службы доставки. Туман над Провиденсом рассеялся ещё до выезда из города; солнце висело низко и било в лобовое стекло под таким углом, что козырёк почти не помогал.       Без пробок дорога до Сейлема занимала чуть больше часа. С пробками — все два.       Лэйн включила круиз-контроль, оставив левую руку на руле, правую — на колене. Радио заработало почти сразу после выезда: привычная частота WBUR, бостонское городское вещание. Утренняя сводка тянулась ровным фоном — бюджетные слушания в законодательном собрании Массачусетса, прогноз пробок у Тобинского моста, погода на выходные.       Мысли двигались по другому кругу.       Бабушка. Дом. Что сказать при встрече первым. О чём лучше промолчать. Как заставить Агнес пройти нормальное обследование, не превратив разговор в войну.       Где-то на этом месте Лэйн вспомнила про бумажку с номером кардиолога, оставленную Эллис, и машинально проверила карман плаща.       Радиоведущий переключился на местные новости Северного побережья.       Лэйн слушала вполуха. Заголовки сменяли друг друга быстро: ремонт моста через Эссекс, проблемы с расписанием паромов на Глостер, подготовка к хэллоуинскому фестивалю в Сейлеме — туристов в этом году ожидали почти на сорок процентов больше обычного.       Полицейскую сводку пустили в самом конце.       — …В Сейлеме на прошлой неделе простились с Гарольдом Мёрфи, владельцем паба «Witch’s Brew» на Эссекс-стрит. Мистер Мёрфи скоропостижно скончался от сердечного приступа в возрасте двадцати восьми лет. Заведение временно закрыто; семья планирует решить вопрос о дальнейшей работе паба в течение ближайшего месяца…       Пальцы на руле сжались сильнее.       Лэйн моргнула и перевела взгляд на спидометр.       Семьдесят пять.       Хэл Мёрфи.       Школьный коридор. Чей-то смех за спиной. Пятно солнечного света на серых шкафчиках.       Воспоминание вспыхнуло мимолётно и сразу ушло, не успев оформиться во что-то цельное.       Стаканчик кофе грел ладонь сквозь тонкий картон. Лэйн сделала глоток. Напиток успел остыть и теперь отдавал прогорклой горечью.       Двадцать восемь.       Сердечный приступ в таком возрасте случался редко, но всё же случался. Лэйн отметила это про себя автоматически — как фиксируют статистическую аномалию, не задерживаясь на ней дольше необходимого.       Сводка закончилась. Несколько секунд радио ещё тянуло прогноз погоды — пасмурно, к вечеру дождь, около девяти градусов, — потом Лэйн протянула руку и переключила частоту.       Телефон, подключённый к магнитоле тонким проводом, отозвался характерным сигналом.       Через секунду заиграл её старый плейлист — тот самый, который почти не менялся со времён колледжа.       Первые гитарные аккорды «I’m Not Okay (I Promise)» ударили резко и знакомо. My Chemical Romance. Слишком старая, слишком заслушанная песня, чтобы вызывать неловкость.       Лэйн прибавила громкость.       Голос Джерарда Уэя вошёл со второго такта — хрипловатый, злой, молодой.       Она поймала себя на том, что подпевает одними губами:       — I’m not okay…       Следующая строчка сорвалась уже почти беззвучным выдохом:       — I’m not okay…       К припеву внутри стало чуть свободнее. Напряжение в плечах ослабло, грудная клетка наконец раскрылась глубже.       Слева мелькнул дорожный знак:       «Salem — 38 miles».       Лэйн переложила руку с руля на колено и обратно, потом машинально коснулась большим пальцем внутренней стороны запястья.       Пульс — чуть выше восьмидесяти. Нормально.       Имя Хэла Мёрфи уже уходило куда-то дальше — под музыку, под шум шин, под однообразный поток машин впереди. На его место постепенно возвращались другие мысли: сколько времени займёт дорога по городу, что Агнес приготовит к ужину, успела ли Эбби снова привезти мёд в лавку.       Трасса тянулась вперёд ровной серой лентой.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Знак «Salem — 12 miles» появился на обочине раньше, чем Лэйн ожидала. До этого дорога держалась только шумом шин, ровным гулом двигателя и знакомым голосом Джерарда Уэя в колонках. Теперь взгляд сам начал цепляться за каждую отметку впереди.       На двадцать восьмой развязке Лэйн съехала к заправке «Шелл» — последней перед городом и единственной на этом участке трассы, где кофе ещё можно было пить без раздражения. Бак оставался наполовину полным, останавливаться не было необходимости, но она всё равно поставила машину сбоку от колонок и заглушила мотор.       Руки ещё несколько секунд лежали на руле.       За лобовым стеклом сеялся мелкий осенний дождь. Капли медленно собирались в дрожащие полосы и стекали вниз; дворники Лэйн не включала.       Внутри заправочного кафе пахло пережжённым кофе, сахарной глазурью и влажной одеждой. За стойкой грузная женщина в красном переднике протирала кофемашину углом полотенца. Лэйн заказала средний американо без молока и булочку с корицей — есть её она не собиралась, но бумажный пакет в руках давал повод не спешить обратно к машине.       Расплатившись картой, она вышла под навес.       У торца здания, между металлической урной и высокой пепельницей, курили двое дальнобойщиков в светоотражающих жилетах. Они переговаривались о чём-то рабочем, не глядя по сторонам. Лэйн остановилась чуть дальше, ближе к краю навеса, достала сигарету и прикрыла зажигалку ладонью от ветра.       Огонёк вспыхнул сразу.       Первая затяжка вошла слишком глубоко, почти болезненно. Вторая последовала за ней без паузы.       Картонный стакан грел левую ладонь сквозь рукав пальто. Лэйн смотрела на стоянку: мокрый асфальт, красные стоп-сигналы машин, низкое серое небо без единого просвета. У дальнего края парковки стоял старый клён, только начинавший желтеть сверху. Несколько ранних листьев уже прилипли к мокрому бетону вокруг ствола.       Конец сентября на Северном побережье всегда выглядел именно так — лето уже ушло, осень ещё не вошла в полную силу.       Дальнобойщики затушили сигареты и направились к своему трейлеру. На стоянке сразу стало тише; только за стеной заправки продолжал шипеть бензиновый пистолет.       Лэйн докурила первую сигарету и почти сразу закурила вторую.       Пачка в кармане ощутимо полегчала — за последние сутки она курила больше обычного.       Вторую она растянула дольше, чередуя затяжки с короткими глотками кофе. На дне стакана осталась тяжёлая сахарная горечь.       Когда сигарета догорела до фильтра, Лэйн смяла стаканчик пальцами и бросила его в урну.       К машине она вернулась только через двадцать пять минут после съезда с трассы. Эти двадцать пять минут изначально не существовали ни в каком плане поездки.       До Сейлема оставалось меньше четверти часа.       Двигатель завёлся мерным, тёплым гулом. Лэйн пристегнулась, но ещё какое-то время сидела неподвижно, наблюдая, как стекло перед ней мутнеет и снова очищается под медленным движением дворников.       Потом включила передачу.       В город она въехала по Лоуэлл-стрит — через северную окраину, мимо старого католического кладбища с покосившимися надгробиями, мимо одноэтажных домов с белой обшивкой и аккуратными лужайками. У крылец доживали последние летние цветы в тяжёлых керамических горшках; кое-где их уже занесли внутрь.       Сейлем начинался без предупреждения.       Ещё минуту назад по обе стороны трассы тянулся редкий лес — и вдруг появились жилые кварталы, перекрёстки, старые вывески. Всё это Лэйн узнавала быстрее, чем успевала подумать.       Плечи сами поднялись выше, почти коснувшись мочек ушей. Она заставила себя опустить их обратно и потянулась за бутылкой воды в нише двери.       Холодный глоток не помог — только сильнее обозначил сухость во рту.       Город жил туристами круглый год. По тротуарам двигались пары и небольшие группы приезжих — со стаканами кофе, с поднятыми воротниками, с телефонами в руках. Конец сентября выдался прохладным; многие уже перешли на свитера под лёгкими куртками.       На углу Бридж-стрит работала кофейня с открытой террасой. За поворотом на Уошингтон одна за другой тянулись знакомые витрины: «Witch City Mall», «Salem Witch Museum», маленькие лавки с кристаллами, картами Таро и сушёными травами.       Большинство вывесок сменилось за эти годы, но под новым слоем всё равно проступало прежнее лицо города. Лэйн узнавала его без усилия.       На светофоре у Чарт-стрит она машинально глянула влево.       Над крышами поднимался белый шпиль протестантской церкви — узкий, прямой, с простым крестом наверху.       Раньше Лэйн никогда не задерживалась на нём взглядом. Обычная часть городского пейзажа — такая же, как водонапорная башня или часы у ратуши.       Теперь она рассматривала шпиль чуть дольше, чем следовало.       Сзади мигнули фары.       Загорелся зелёный.       Лэйн убрала ногу с тормоза и поехала дальше.       Поток двигался неспешно. На Уошингтон-стрит она остановилась за серым «Субару», потом — за фургоном цветочной доставки. Между перекрёстками глаза цеплялись за отдельные детали: кривой фонарь на углу Линд-стрит, старая трещина по бетонной опоре, которую так и не заделали за все эти годы.       Клёны над крышами ещё держали густую зелень, только местами тронутую жёлтым. Сквозь закрытые окна всё равно угадывался запах мокрого кирпича и остывшего после дождя асфальта.       На Эссекс-стрит, между антикварным магазином с рыжим котом на крыльце и маленьким кафе с пожилой парой у окна, висела старая зелёная вывеска с потускневшими золотыми буквами:       «Травы и мёд. Корвин и Боуман».       За узкой витриной лежали связки лаванды, шалфея и тысячелистника. Чуть дальше — баночки мёда с подписями от руки.       Лэйн остановилась на перекрёстке, пропустила пешеходов и свернула направо.       Парковочное место нашлось только через квартал — тесное, между потрёпанным «Фордом» и старым почтовым ящиком. Она заглушила мотор и осталась сидеть, крепко удерживая руки на руле.       Пальцы разжались не сразу.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Колокольчик над дверью звякнул сразу, как только Лэйн вошла внутрь.       В лавке пахло сушёными травами, древесной пылью и мёдом — густо, тепло, почти так же, как десять лет назад. Этот запах ударил быстрее памяти. На секунду Лэйн остановилась у входа, ещё удерживая ладонь на дверной ручке.       Внутри почти ничего не изменилось.       Те же тёмные деревянные полки вдоль стен. Те же банки с травами — ромашка, зверобой, полынь — с бумажными наклейками, подписанными от руки. Связки лаванды и шалфея сушились под потолком. У окна стояла витрина с банками мёда; янтарные блики от стекла ложились на старые доски пола.       Даже кассовый аппарат остался прежним — тяжёлым, механическим, с потёртыми металлическими кнопками.       За прилавком, наклонившись над раскрытой бухгалтерской книгой, стояла бабушка. Седые волосы схвачены в свободный пучок, из которого выбились тонкие пряди у висков. Очки сползли почти к кончику носа. Тонкие, костистые руки лежали по краям книги, придерживая разворот.       Агнес подняла глаза ещё до того, как Лэйн подошла ближе.       На несколько секунд всё будто остановилось: две женщины, два метра соснового дерева между ними и тяжёлая тишина, мгновенно заполнившая пространство. В груди у Лэйн тревожно дрогнуло. Сделав вдох, она медленно поставила сумку на край прилавка и только потом разжала пальцы, всё это время слишком крепко державшие ремень.       — Здравствуй, бабуль.       — Ну надо же. И кого это ко мне занесло.       В голосе Агнес ничего не изменилось: та же низкая хрипотца и характерная прибрежная интонация с резким подъёмом в конце фразы. Она неспешно закрыла книгу, отложила её в сторону и вышла из-за прилавка.       Лэйн успела сделать только пару шагов.       На третьем Агнес уже стояла рядом.       Её сухие пальцы легли Лэйн на плечи — уверенно, почти властно, — а взгляд сразу прошёлся по лицу: тени под глазами, дорожная усталость, напряжение в челюсти. Под этим прикосновением плечи сами собой опустились ниже. Она заметила это только спустя мгновение и сопротивляться не стала.       От бабушки пахло лавандой, сухой мятой и чем-то ещё — родным, настолько знакомым, что этому запаху не требовалось названия.       — Похудела.       Лэйн опустила взгляд на воротник её туники.       — Работа.       Агнес убрала руки, лишь на миг задержав ладонь на щеке внучки. На её запястье тускло блеснуло старое серебро — узкий браслет, который казался почти вросшим в кожу и став её неотъемлемой частью.       — Сейчас заварю чай.       Она развернулась к дальней части прилавка, где у маленькой раковины стоял электрический чайник — белый, с потёртой кнопкой подсветки. Налила воду из-под крана, нажала выключатель. Внутри сразу глухо зашевелилась вода.       Лэйн смотрела ей вслед: на узкие лопатки под чёрным льном, на седой узел, из которого выбились несколько прядей. Пальцы снова слишком сильно сжали ремень сумки, и ей пришлось медленно выдохнуть, чтобы ослабить хватку.       Она обошла лавку почти машинально, взглядом проверяя товар.       Флаконы с подписями Агнес у окна. Ровные ряды янтарных склянок с маслами — лавром, миндалём, репеем. Льняные мешочки у кассы. Банки с мёдом.       Всё стояло на своих местах.              Агнес поставила перед ней щербатую кружку. Чай был тёмный, с тонким медовым ободком по поверхности.       — Мне позвонила Эбби.       Лэйн обхватила кружку обеими руками. Горячая керамика медленно прогревала пальцы. Она специально сжала кружку чуть сильнее — жар успокаивал, и под ним наконец начала уходить мелкая дрожь в руках.       — Вчера утром.       — Я ей говорила: не суетись.       — Хорошо, что не послушала.       Агнес хмыкнула — без раздражения, скорее устало признавая поражение. Потом опустилась на табурет и сложила руки поверх книги.       Этот знакомый наклон головы Лэйн помнила ещё с детства. От него внутри сразу всё собиралось в тугой узел.       — Старая упрямица.       — Ты тоже.       Бабушка взглянула поверх страницы. Без очков её взгляд всегда становился мягче.       — Я моложе её на пять лет.       — Это не отменяет упрямства.       Уголок рта Агнес едва заметно дрогнул — самый близкий к улыбке жест за весь разговор.       Лэйн почувствовала, как внутри стало чуть свободнее. Она поднесла кружку ко рту. Чай лёг на язык мягкой медовой теплотой.       — Ничего страшного не произошло. Сердце иногда устраивает истерики. В моём возрасте это уже почти развлечение.       — Ты была в больнице.       — И очень быстро оттуда выписалась. Там отвратительный чай.       — Когда у тебя следующий приём?       — Через две недели.       Лэйн подняла взгляд и задержала его чуть ниже лица — на впадинке у ключицы. Кожа там казалась почти прозрачной, гораздо тоньше, чем в её воспоминаниях.       Под рёбрами снова стянулось.       — Ты сама ездишь на машине?       — Я ещё не настолько стара, чтобы отказывать себе в этом.       — Бабушка. — Лэйн поставила кружку чуть резче, чем собиралась. Керамика глухо стукнула о дерево. — С твоим сердцем тебе нельзя за руль. И таскать тяжёлое тоже нельзя. Мешки с травами, чердак, закрытие лавки в одиночку — забудь. И в Бостон к специалисту я тебя свожу сама. На следующей неделе. Эллис уже дала контакт.       Агнес долго смотрела на неё молча.       Лицо оставалось спокойным, но колючее сопротивление постепенно уходило, уступая место тихому, неохотному согласию.       — Прижала к стенке.       — Именно.       Женщина ответила скупым, коротким кивком.       Потом снова взяла кружку в обе руки.       Тишина между ними больше не казалась тяжёлой. Только редкие глотки чая, приглушённый шум улицы за стеклом и мягкий гул чайника у стены.       Обе теперь смотрели в окно, где в ранних сумерках медленно текла Эссекс-стрит.       Колокольчик над дверью снова звякнул.       В лавку вошла пожилая женщина в зелёном плаще, быстро кивнула Агнес как старой знакомой и сразу направилась к полкам с настойками. Бабушка едва заметно качнула подбородком в сторону Лэйн: подожди.       — Миссис Питерсон, добрый вечер. Та же розмариновая?       — Добрый, Агнес. И ещё мяту, если осталась.       Лэйн отступила ближе к окну. Снаружи город постепенно размывался в вечерней сырости. Она вдыхала влажный чайный пар, чувствуя на языке сладость мёда.       За спиной звучал голос Агнес — «профессиональный» тон хозяйки лавки, не меняющийся годами. Шуршание упаковочной бумаги. Звон монет. Щелчок двери.       Когда Лэйн обернулась, бабушка уже снова стояла у прилавка, опершись локтями о дерево.       Этот жест почти болезненно ударил по памяти.       — Езжай домой. В твоей комнате свежая постель, я недавно перестелила. Полотенца в шкафу. Эбби принесла лимонный кекс — на кухне под полотенцем. И поешь нормально.       — Хорошо.       — Ключи знаешь где. Я закрою лавку через полчаса.       Лэйн допила остатки чая и поставила кружку рядом с бухгалтерской книгой.       — Хорошо.       — И, Лэйн.       Она подняла глаза.       Агнес снова надела очки, и за стёклами взгляд стал жёстче, чётче.       — Перестань звонить мне из своего Провиденса раз в квартал так, будто отмечаешься для приличия. Ты у меня одна. И если ты всерьёз думаешь, что этого достаточно, нам действительно пора поговорить.       Реплика была негромкой, но веской — Корвины всегда говорили важное именно так.       Лэйн опустила взгляд в кружку. На дне остались чаинки и тонкий остаток тёплого пара.       — Хорошо, — отозвалась она в третий раз.       Уголок страницы под пальцами Агнес едва заметно дрогнул. Потом коротко кивнула и снова открыла бухгалтерскую книгу.                     На улице Лэйн прикурила сразу за порогом, остановившись под узким навесом лавки. Дождь к этому времени почти закончился, но с крыш всё ещё срывались редкие капли. На ступенях соседнего антикварного магазина по-прежнему дремал тот самый рыжий кот — лениво приоткрыв один глаз, скользнул по ней равнодушным взглядом и снова уложил морду на лапы.       Поправила сумку и нащупала в кармане ключи. Чемодан в багажнике заждался своего часа; впереди были пятнадцать минут пути по знакомым переулкам. Чеснат-стрит, дом на самой окраине, где за забором начинались тихие аллеи кладбища.       Она достала телефон и набрала Эллис.       Главред ответила после второго гудка.       — Корвин. Что у тебя?       Лэйн медленно выдохнула дым в сторону улицы.       — Доехала. С бабушкой всё… нормально. Насколько это сейчас возможно. Дома, состояние стабильное.       Она замолчала на секунду, наблюдая, как мимо витрины проходит пара туристов с бумажными стаканами кофе в руках.       — Я не задержусь. Как и планировала — вернусь через четыре дня.       На том конце послышался знакомый сухой щелчок. Эллис надела колпачок на ручку. Лэйн слишком хорошо знала этот звук.       Разговор перестал быть личным.       — Корвин, у меня есть для тебя задание. Настоящий материал.       Ветер качнул жестяную вывеску кофейни на соседнем доме. Лэйн сделала ещё одну затяжку.       — Слушаю.       — В Сейлеме обнаружили тело Ребекки Холлингсворт. Семья владеет верфями, сама Холлингсворт руководила благотворительным фондом. Полиция закрылась наглухо. Комментариев почти нет. Но это точно не несчастный случай.       Пальцы вокруг сигареты медленно напряглись.       — Где именно?       — Пешеходный мост через Норт-Ривер. Южная окраина. Тело заметил рыбак на рассвете. Подробностей пока минимум — местные копы держат всё внутри. Придётся вытаскивать через связи.       Лэйн замерла.       Бекки Холлингсворт.       Имя возникло в голове слишком быстро, будто всё это время уже ждало где-то под поверхностью.       И почти сразу — мост.       Внутри что-то резко, неприятно сцепилось в один узел: тёмная вода под деревянным пролётом, мокрые перила, школьные сумки через плечо, октябрьский ветер с реки.       Сознание пока не давало воспоминанию оформиться полностью.       И Лэйн была ему за это благодарна.       — Это твоё дело, Корвин, — продолжала Эллис уже другим голосом: ровным, жёстким, редакторским. — Ты на месте. Ты знаешь город. Людей. Мне нужен не просто репортаж. Я бронирую под тебя четыре полосы в декабрьском номере и спецпроект на сайт. Хочу живой портрет жертвы, сам Сейлем и расследование в реальном времени. Берёшь?       Лэйн смотрела на улицу перед собой.       Эссекс-стрит продолжала жить так, будто ничего не произошло.       Туристы фотографировались у вывески музея ведьм. Подростки смеялись у кофейни напротив. Мужчина в дождевике тащил за поводок мокрого лабрадора. Автобус медленно проползал через перекрёсток, разбрызгивая грязную воду из луж.       Город ничего не знал.       Или делал вид, что не знает.       — Да.       Эллис не стала тратить время.       — Хорошо. Завтра пришлю вводные: контакты, нашего человека в Бостоне и гайд по этике. К пятнице нужен драфт для летучки.       — Сделаю.       На секунду в трубке стало тихо. Где-то на фоне приглушённо хлопнула дверь.       Потом Эллис заговорила уже иначе — ниже, медленнее:       — И ещё, Лэйн.       Она не ответила сразу.       — Это твой город. Знаю, что будет тяжело. Но именно поэтому ты справишься лучше остальных. Просто пиши правду.       Лэйн прикрыла глаза.       Под веками сразу проступил мост — старый, тёмный, мокрый после дождя.       — Поняла.       Эллис отключилась первой. Телефон остался в руке.       Лэйн ещё несколько секунд стояла под навесом, не двигаясь. Сигарета между пальцами успела догореть почти до фильтра; пепел осыпался ей под ноги тонкой серой крошкой.       Бекки Холлингсворт.       Имя уже вытеснило всё остальное — лавку за спиной, разговор с Эллис, шум улицы. Оно стояло где-то под рёбрами тяжёлым сухим комом, который не получалось ни сглотнуть, ни вытолкнуть наружу.       Ожог на указательном пальце заставил её вздрогнуть.       Лэйн бросила окурок в урну и машинально вытерла пальцы о край плаща.       Холод внутри никуда не делся.       Один параллельный класс.       Пешеходный мост через Норт-Ривер — узкий деревянный пролёт между бетонными опорами, тёмно-зелёные перила, старая чугунная фонарная стойка посередине. В старшей школе они с Эшли часто срезали через него дорогу домой.       Память сдвинулась ещё немного.       Смех. Мокрые кеды. Чей-то голос впереди. Рыжие волосы Бекки, вспыхивающие под фонарём.       Лэйн резко достала из пачки новую сигарету.       Пальцы дрогнули. Зажигалка не сработала с первого раза.       Она раздражённо выдохнула через нос, убрала сигарету обратно в карман и осталась стоять под навесом, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене.       Дышать.       Медленно.       Ровно.       Влажный воздух входил в лёгкие короткими порциями, пах дождём, мокрым асфальтом и табаком.       Только когда пульс начал понемногу выравниваться, Лэйн оттолкнулась от стены и пошла вверх по улице — к машине, оставленной за кварталом.