В саду чудовищ

      Чеснат-стрит начиналась там, где Эссекс-стрит уходила под тень старых клёнов и постепенно теряла туристов. Сюда они почти не добирались — слишком тихо, слишком далеко от музея ведьм, сувенирных лавок и витрин с пентаграммами. Через несколько кварталов шум главной улицы оставался позади, и город собирался уже из других звуков: телевизора за приоткрытым окном, далёкого лая собаки во дворе, шуршания мокрых листьев под колёсами. Лэйн вела машину неспешно, по знакомой дороге, и нога сама удерживала педаль газа вполсилы от привычного. Двигатель урчал глуше обычного — от сырости, от старого асфальта, от её собственного нежелания добраться слишком быстро.       Дом встретил её на углу — двухэтажный викторианский особняк в выцветшей серо-зелёной обшивке, с тёмной шиферной крышей и резными деталями по верху крыльца. Тяжёлая дубовая дверь с витражными вставками потемнела от времени до глубокого медового оттенка. У нижней ступени, в керамической плошке, доживали остатки летней герани — ломкие, коричневые. За домом начиналась невысокая каменная ограда; дальше темнело кладбище.       Лэйн припарковалась у бордюра, заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, не убирая рук с руля. Дождь закончился ещё по дороге, и теперь капли срывались с нижних веток клёнов на лобовое стекло — вразнобой, без ритма, каждый удар отзывался слабым глухим стуком. Она забрала с пассажирского сиденья сумку, открыла багажник и вытащила чемодан, потом поднялась на крыльцо и присела у плошки с засохшей геранью — Агнес всегда оставляла запасной ключ под её донышком. Наклонила плошку и подхватила потемневший латунный ключ.       Замок поддался не сразу — Лэйн повернула ключ дважды, как когда-то учила её Агнес: до конца, потом немного назад. Внутри глухо щёлкнуло, и дверь приоткрылась со знакомым скрипом верхней петли.       В прихожую её впустил запах — сушёные травы под потолком, лаванда в керамическом блюде у зеркала, дерево половиц. Всё прежнее. Лэйн задержалась на пороге дольше, чем собиралась.       Дом пустовал. Агнес обещала закрыть лавку через полчаса; до её возвращения оставалось ещё минут двадцать. Эбби, судя по всему, уже заходила — на кухонном столе виднелся прямоугольный свёрток под клетчатым полотенцем. Лэйн опустила чемодан у лестницы, прошла по короткому коридору и заглянула на кухню — здесь почти ничего не изменилось за десять лет: тот же буфет со стеклянными дверцами, та же чугунная сковорода у плиты, тот же узкий деревянный стол у окна.       Подошла к столу и приподняла угол клетчатого полотенца — лимонный кекс.       Эбби пекла его столько, сколько Лэйн себя помнила, — высокий, с глянцевой коркой и тонкой белой глазурью, присыпанной цедрой. Рядом лежала маленькая записка, аккуратно сложенная вдвое. Почерк округлый, добродушный, такой же, как на этикетках банок с мёдом в лавке: «Агнес. Будь добра, поужинай по-человечески. Сухарики и чай — это не еда. Эбби».       В груди на секунду стало легче, но это ощущение быстро исчезло.       Она опустила полотенце обратно и обвела кухню глазами: на подоконнике у мойки сушились перевёрнутые стеклянные банки, на холодильнике темнел выцветший магнит из Бар-Харбора — Лэйн привезла его из школьной поездки, и больше десяти лет никто не сдвигал его с места. В прихожей за её спиной размеренно тикали часы с латунным маятником — громче, чем нужно, как всегда.       Вернулась к чемодану, взялась за ручку и понесла его наверх.              Лестница отозвалась под её весом знакомым скрипом на ступенях — третьей снизу, восьмой и предпоследней. На втором этаже коридор оставался коротким: три двери и узкое окно в торце — слева спальня Агнес, справа крошечная гостевая, прямо напротив — её собственная.       Лэйн поставила чемодан на пол и задержала ладонь на ручке. Холодная латунь врезалась в кожу — толкнула дверь от себя.       Комната почти не изменилась за эти годы. Тёмно-сливовые стены, которые они красили с Агнес однажды осенью. Напротив окна — постер «My Chemical Romance» с загнувшимся верхним углом, пожелтевший скотч уже не держал бумагу. Книжные полки забиты до отказа: Анна Секстон рядом с Сильвией Плат, готические романы поверх «Энциклопедии трав», бумажные закладки с пометками Агнес — мелкими, острыми, чуть заваленными влево. Над кроватью всё так же висел оленьий череп с длинными рогами — Лэйн принесла его из леса в последнем классе, к молчаливому ужасу Эбби.       На постели — лоскутное одеяло, сшитое Агнес: тёмно-зелёные, винные и глубоко-синие квадраты, неровные стежки по краям. На прикроватной тумбочке белела керамическая чашка с засохшей веточкой лаванды на дне. На комоде у двери — её колода Таро в выцветшей картонной коробке и зажигалка Zippo, привезённая когда-то из Бостона на семнадцатилетие.       Коснулась колоды двумя пальцами и тут же убрала руку.       На спинке стула в углу висела её старая косуха. Чёрная, с потёртым воротником и отсутствующей заклёпкой на правой манжете, — та самая, которую она носила в старших классах и оставила здесь перед отъездом в колледж. Тогда она набила сумку самым необходимым, бросила куртку на стул и, не оборачиваясь, обронила Агнес: «Я за ней не вернусь».       Агнес тогда ничего не ответила и не убрала её — не спрятала в шкаф, не сложила в коробку, не отнесла в благотворительность — куртка так и висела на спинке стула все десять лет.       Лэйн отвернулась и потёрла шею ладонью. Поставила чемодан рядом с комодом и подошла к окну.       Створка поддалась только с третьей попытки — рама разбухла от сырости, и Лэйн приоткрыла её ровно настолько, чтобы впустить воздух. Холод вошёл сразу — острый, влажный, с запахом мокрой листвы и далёкого дыма из чьего-то камина. Она достала сигареты из внутреннего кармана плаща, выщелкнула одну и прикурила от зажигалки Zippo с комода. Огонёк дрогнул дважды, прежде чем зацепиться за табак.       За окном тянулся двор — узкая полоска травы, два деревянных стула под навесом, аккуратно сложенный поленник у задней стены. Дальше начиналась каменная ограда, а за ней — кладбище. В сумерках оно выглядело так же, как раньше: серые плиты в три неровных ряда, покосившийся обелиск в дальнем углу, голые ветви клёна над западным сектором. Несколько ворон сидели на ограде неподвижно, точно вырезанные из чёрной бумаги.       Лэйн глубоко затянулась, медленно выдохнула в форточку — плечи опустились впервые за сутки.       Привалилась плечом к оконной раме. С главной улицы донёсся слабый удар колокола — четверть восьмого. Звук прокатился над крышами, добрался до Чеснат-стрит и растворился где-то между клёнами.       Оглянулась через плечо. Косуха висела ровно — не сползала, не перекашивалась; Агнес наверняка время от времени поправляла её. Мысль пришла неожиданно ясно, и Лэйн сглотнула и отвернулась обратно к стеклу. Сигарета догорела до середины. На подоконнике ещё лежало глиняное блюдце — в подростковые годы оно служило ей пепельницей. Теперь оно было пустым и тщательно вытертым. Она стряхнула пепел, сделала последнюю затяжку и расплющила окурок о дно блюдца.       Чемодан оставила закрытым, только сдвинула ближе к комоду, чтобы не мешал проходу. Распакуется после ужина.       Закрыла окно — створка щёлкнула неплотно, пришлось дожать ладонью. На прикроватной тумбочке тикал будильник — тонкий механический звук, различимый только в полной тишине.       Задержалась у двери ещё на несколько секунд — с первого этажа щёлкнул замок входной.       Агнес вернулась.              Лэйн открыла дверь комнаты и сошла вниз. Из прихожей тянуло холодным воздухом, мокрой шерстью и лавандой — Агнес только вернулась с улицы. На полу у двери уже лежал её полотняный мешок с травами, потемневший с одного бока от дождя. Агнес сняла пальто, повесила его на крюк у зеркала и опустила связку ключей в керамическое блюдце.       — Доехала всё-таки, — бросила она через плечо, не задерживаясь в прихожей.       Лэйн спустилась ещё на несколько ступеней. Агнес уже направлялась на кухню — узкая, худощавая, с собранными в низкий пучок седыми волосами и всё той же прямой спиной. Только походка стала осторожнее: она чуть переносила вес на правую ногу и придерживалась пальцами за край стола, проходя мимо.       На кухне пахло запеканкой, чёрным перцем и чем-то сливочным. Агнес сразу подошла к духовке, приоткрыла дверцу и проверила форму через прихватку.       — Эбби явится через пять минут. У неё нюх на горячую еду не хуже, чем у соседского лабрадора.       — Ты всегда так говоришь, — заметила Лэйн, прислоняясь плечом к косяку.       — Потому что ничего не меняется. Это редкое утешение.       Не прошло и минуты — с улицы донёсся хлопок калитки, а следом из прихожей послышалось знакомое ворчание.       — Господи, у тебя на ступеньках опять лужа. Однажды я здесь всё-таки убьюсь, и тогда тебе придётся объяснять полиции, почему твоя лучшая подруга погибла по дороге к запеканке.       Эбби появилась на кухне с раскрасневшимися от холода щеками и влажными кудрями, выбившимися из-под вязаного берета. Кардиган цвета тёмного мёда висел на ней чуть мешковато; на шее поблёскивала тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном. От неё пахло ванилью, дождём и чем-то сладким, пекарским.       Прежде чем Лэйн успела ответить, Эбби уже шагнула к ней и крепко обняла — без неловкости, без вопросов. Мягкая шерсть кардигана уткнулась в щёку, и Лэйн впервые за двое суток выдохнула полностью.       — Здравствуй, Эбби.       — Нет, вы послушайте её. «Здравствуй, Эбби». Как будто мы встретились на похоронах нотариуса, а не у себя дома. Господи, какая ты худая. И куришь опять — от тебя сигаретами тянет через всю кухню. Агнес, скажи ей хоть что-нибудь.       — Она взрослая женщина, — сдержанно отозвалась Агнес, доставая из ящика столовые приборы. — В её возрасте поздно воспитывать. Остаётся только наблюдать последствия.       — Между прочим, эти последствия сейчас будут есть твою запеканку, — заметила Эбби и наконец отпустила Лэйн. — А ты потом опять станешь жаловаться, что готовила слишком много.       Эбби забрала у Агнес стопку тарелок и поставила их на стол. Лэйн машинально открыла нужный ящик, достала салфетки и вилки — руки сами помнили, где что лежит.       За окнами окончательно стемнело; дождь негромко стучал в водосток. Агнес поставила на стол тяжёлую чугунную форму, и воздух наполнился запахом сыра, тимьяна и горячих сливок.       — Садитесь, пока всё не остыло, — бросила она.       Эбби тут же потянулась за чайником.       — Я сегодня весь день провела в лавке и официально заявляю: туристы с каждым годом становятся всё страннее. Ко мне подошёл мальчик в шляпе с пластиковыми пауками и спросил, продаём ли мы «настоящие ведьминские зелья».       — Надеюсь, ты отправила его к конкурентам, — заметила Агнес.       — Конечно. Я сказала, что зельями у нас заведует магазин через два дома, рядом с фальшивыми кристаллами и мылом в форме пентаграмм. Мальчик ушёл совершенно счастливый. Его мать — тоже. Только отец выглядел так, будто мечтал утопиться в гавани.       Уголок рта Лэйн дрогнул раньше, чем она успела это скрыть. Эбби сразу поймала реакцию и довольно ткнула в её сторону пальцем.       — Вот! Я знала, что могу заставить тебя улыбнуться. Агнес, с тебя пять долларов.       — Я ничего не ставила.       — Потому что трусишь проигрывать.       Агнес только фыркнула себе под нос и разложила запеканку по тарелкам ровными аккуратными квадратами. Эбби тем временем разливала чай, не переставая тараторить.       — В лавке сегодня опять была миссис Грин. Та самая, с брошью в виде стрекозы. Купила липовый мёд, свечи и полчаса рассказывала мне, что её внучка решила стать тарологом после трёх видео в тиктоке. Я слушала и думала: вот она, настоящая трагедия поколения.       — Настоящая трагедия поколения — это тикток, — отозвалась Агнес.       — Нет, настоящая трагедия — это когда ты делаешь вид, будто знаешь, что такое тикток.       — Я прекрасно знаю, что это. Поэтому и называю трагедией.       Лэйн взяла кружку обеими руками — горячая керамика медленно согревала пальцы. Она слушала их перепалку почти молча — так же, как слушала в школьные вечера, сидя за этим столом с домашним заданием и книгой под локтем. Тогда казалось, что Агнес с Эбби спорят постоянно. Теперь Лэйн слышала в их колкостях другое — старую намертво вросшую друг в друга привязанность.       Некоторое время за столом слышались только звон вилок о тарелки и голос Эбби, перескакивающий с одной городской новости на другую.       — Уитмены всё-таки продают дом, представляете? Тот, с синими ставнями возле старой аптеки. Дороти сказала, что больше не может жить рядом с туристическими экскурсиями. На прошлой неделе какая-то женщина в плаще сфотографировалась у её почтового ящика и спросила, не здесь ли повесили ведьму в тысяча шестьсот девяносто втором.       — И что ответила Дороти? — спросила Лэйн.       — Что если туристка не уйдёт с её газона, то прямо сейчас появится ещё одна ведьма. Уже современная.       Агнес хмыкнула и пододвинула Эбби корзинку с хлебом.       — Между прочим, Дороти права.       — Конечно права! В этом городе через десять минут любой нормальный человек начинает ненавидеть октябрь.       Эбби отпила чай и наконец смокла. Пальцы с тонкими золотыми кольцами медленно разгладили салфетку у неё на коленях.       — В лавке сегодня только об одном и говорили. О Бекки Холлингсворт.       Лэйн не подняла головы сразу — только крепче сжала пальцы на тёплой керамике.       Агнес продолжала есть так же спокойно, как до этого.       — Город любит чужое горе, — произнесла она. — Особенно если горе красивое и богатое.       — Агнес.       — Что? Это правда.       Эбби тяжело выдохнула и отвела взгляд к окну, за которым вода размывала стекло серой пеленой.       — Всё-таки двадцать восемь — это не возраст для похорон, — тише добавила Эбби и провела ладонью по кружке, будто пыталась согреть пальцы. — Я помню её ещё школьницей. Красивой была с самого детства и прекрасно это понимала.       Лэйн подняла взгляд на Эбби. Перед глазами мелькнули школьные коридоры, чужой смех, запах лака для волос перед выпускным. Бекки Холлингсворт трудно было представить мёртвой.       — Эдвард сейчас совсем плох, — продолжила Эбби. — Кто-то из соседей видел его сегодня утром. Говорят, будто постарел лет на десять.       — А полиция? — спросила Лэйн.       Агнес подняла глаза от тарелки.       — А что полиция?       — Есть хоть что-нибудь?       Агнес неторопливо промокнула губы салфеткой и ответила:       — Есть молодая женщина, найденная повешенной на мосту. Для Сейлема этого хватит, чтобы город захлебнулся разговорами до самого Рождества.       Эбби поморщилась.       — Господи, Агнес.       — Что? Люди уже обсудили всё — мужа, любовников, фонд и то, сколько будут стоить похороны. К утру начнут обсуждать, как именно она плакала в старшей школе.       На несколько секунд за столом стало тише. Где-то в глубине дома размеренно тикали часы. Лэйн опустила взгляд в чай.       — Ты ведь из-за статьи спрашиваешь? — Эбби посмотрела на неё внимательнее обычного. — У тебя сейчас лицо точно такое же, как в школе, когда ты во что-нибудь вцеплялась и не отпускала.       — Очень успокаивающее описание, — ровно заметила Лэйн.       — Зато честное. Господи, Агнес, она ведь даже брови так же хмурит. Один в один.       Агнес отрезала ещё кусок хлеба.       — В шестнадцать лет это выглядело угрожающе. Сейчас — просто утомительно.       Эбби наконец замолчала и взялась за чай. Некоторое время за столом слышался только звон вилок о керамику и редкое поскрипывание половиц где-то в глубине дома.       Лэйн поймала себя на том, что впервые за весь день по-настоящему согрелась. В Провиденсе вечера проходили иначе: пустая квартира, ноутбук, сигареты у подоконника, чужие статьи. Здесь же дом всё время звучал — половицами, чайником, голосом Эбби.       К концу ужина от запеканки осталась половина. Эбби всё-таки поставила на стол лимонный кекс и сразу потянулась за ножом.       — Даже не начинай, — предупредила Агнес, не поднимая глаз от кружки.       — Я ничего не сказала.       — Ты подумала слишком громко.       Эбби фыркнула себе под нос и всё равно разрезала кекс на аккуратные куски. Один сразу подвинула Лэйн.       — Ешь. На твоих редакторских салатах долго не живут.       Лэйн не стала спорить. Лимонная глазурь хрустнула под зубами, и на секунду ей снова стало шестнадцать — дождливый вечер, кухня, радио Агнес и Эбби, ругающая её за сигареты между уроками. Агнес первой поднялась из-за стола. Осторожно опёрлась ладонью о край столешницы — движение мелкое, но Лэйн его уловила.       — Я к себе. Нужно выпить таблетки на ночь.       Эбби сразу махнула рукой в её сторону.       — Иди уже. Мы тут сами справимся.       — «Мы» — это ты заставишь Лэйн вытирать посуду, а сама будешь командовать.       — Неправда. Я ещё могу героически складывать кружки.       Агнес только качнула головой, забрала свою кружку и направилась к двери. У выхода из кухни всё-таки задержалась на секунду.       — Лэйн.       Та подняла глаза.       — Если будешь курить ночью — открой окно. Я не хочу, чтобы твоя комната пахла так, будто там зимуют пожарные.       Лэйн коротко выдохнула через нос.       — Хорошо.       Агнес ушла наверх. Лестница скрипнула под её шагами — сначала третья ступенька, потом предпоследняя.       Эбби собрала тарелки в стопку и понесла их к раковине раньше, чем Лэйн успела подняться.       — Сиди. Ты с дороги.       — Я могу помочь.       — Можешь. Но тогда мне придётся делиться территорией, а я этого не люблю.       Горячая вода зашумела в трубах. Эбби закатала рукава и взялась за посуду своим обычным неторопливым ритмом. Лэйн осталась за столом с чаем в руках и какое-то время просто наблюдала: пар над раковиной, свет лампы на влажной керамике, рука Эбби, убирающая со лба выбившуюся прядь.       — Она испугалась, когда попала в больницу, — произнесла Эбби, не оборачиваясь.       Лэйн медленно поставила кружку на стол.       — Агнес?       — Конечно Агнес. В жизни не видела, чтобы она так злилась на врачей. Сидела там с таким лицом, будто собиралась лично уволить всю кардиологию Массачусетса.       Несмотря на усталость, у Лэйн всё-таки дрогнули губы.       — Похоже на неё.       — Очень. Только… — Эбби наконец закрыла кран и повернулась к ней. — Ты не верь, когда она делает вид, что всё в порядке. Ей правда было плохо, Лэйн. Серьёзнее, чем она позволяет кому-либо видеть.       За столом снова повисло молчание. Снаружи продолжалась морось, а где-то наверху приглушённо скрипнули половицы. Лэйн опустила взгляд на остывший чай.       — Почему мне никто не позвонил раньше?       Эбби вытерла руки полотенцем и аккуратно повесила его на ручку духовки.       — Потому что твоя бабка упрямая до невозможности. Она бы скорее сама себе капельницу поставила, чем признала, что ей нужна помощь. А ещё потому, что она всё время повторяла: «Не дёргай Лэйн. У неё своя жизнь».       Лэйн молча провела пальцем по краю кружки. Эбби подошла ближе и мягко коснулась её плеча.       — Не вини себя, хорошо? Ты приехала. Этого уже достаточно.       Лэйн коротко кивнула. Сил на ответ почему-то не осталось.       Эбби ещё несколько секунд не сводила с неё глаз, потом вздохнула и потянулась за своим кардиганом на спинке стула.       — Ладно. Я пойду, пока дождём совсем не залило улицу. Иначе завтра Агнес опять будет ворчать, что я притащила в лавку сырость.       — Будто это неправда, — донеслось сверху приглушённо, через потолок.       Эбби закатила глаза с таким привычным выражением, что Лэйн невольно опустила голову, пряча улыбку.       В прихожей она долго возилась с пуговицами кардигана и зонтом. Потом вдруг шагнула обратно к Лэйн, быстро обняла её ещё раз — крепко, по-семейному — и только после этого открыла дверь.       С улицы потянуло влажным холодом и мокрыми листьями. Дождь к тому времени уже стих; вода негромко капала с козырька крыльца на каменные ступени.       — Спокойной ночи, милая, — попрощалась Эбби. — И постарайся сегодня хоть немного поспать. У тебя лицо человека, который неделю живёт на кофе и сигаретах.       — Это потому, что она живёт на кофе и сигаретах, — сухо донеслось сверху.       Эбби фыркнула себе под нос, махнула Лэйн рукой и наконец вышла на улицу. Через несколько секунд хлопнула калитка.       Дом почти сразу затих.       Лэйн заперла дверь и ненадолго осталась в прихожей, прислушиваясь к ночному дому. В тишине отчётливо слышались часы в гостиной и приглушённое радио наверху.       Она погасила свет на кухне, поднялась по лестнице и вернулась в комнату. Чемодан так и оставался закрытым возле кровати. Лэйн сняла только свитер, бросила его на стул рядом с косухой и легла поверх покрывала, не разбирая постель.       Из-за стены тянулся ровный голос ночного ведущего, глухо звучавший сквозь помехи радио. Иногда его перекрывал дождь, иногда — скрип ветвей по крыше.       Лежала с открытыми глазами, глядя в темноту за окном. Кладбище за домом растворилось в ночи; только мокрые дорожки время от времени серебрились под редким светом фонаря с соседней улицы.       Она не должна была возвращаться в Сейлем. Эта мысль возникла спокойно, без паники, без прежнего внутреннего сопротивления — просто легла рядом, как ещё одна вещь в этой комнате, которую никто не трогал десять лет.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Лэйн проснулась без будильника — ещё до рассвета. На прикроватной тумбочке светились зелёные цифры: 06:54. В комнате пахло пылью, лавандой и мокрыми листьями за приоткрытой форточкой. Ночной дождь закончился; дом затих. Несколько секунд она лежала, разглядывая потолок. Тот самый — знакомый ещё со школы.       Потом села, провела ладонью по лицу и открыла чемодан.       Тёмно-синие джинсы прямого кроя. Чёрная водолазка с мягким высоким горлом. Тонкое бельё. Плотные носки. Лэйн доставала вещи спокойно, без суеты — так же, как собиралась на обычную планёрку в редакции. Одевалась Лэйн у окна. Во дворе серел мокрый газон; с веток после дождя ещё капало. У комода ждали ботинки, косметика и расчёска. Она быстро нанесла немного тона под глаза, подкрасила ресницы и провела бальзамом по губам. Волосы собрала в низкий хвост и перекинула через плечо. Чёлка легла ровно. Тонкая чёрная оправа привычно села на переносицу.       Чёрный кожаный плащ висел на крюке двери. Лэйн накинула его и спустилась вниз.       На кухне её ждали кофе, половина тоста с маслом и ломтик сыра. Кофе ещё оставался горячим — Агнес ушла недавно. Записки Лэйн не нашла. Она выпила кофе у окна и через сорок минут уже выезжала с Чеснат-стрит на Эссекс — мимо закрытых витрин и мокрых после дождя тротуаров.       Утро держалось тихим и прохладным. Туристов на улицах почти не было; город только просыпался.       Полицейский участок Сейлема — двухэтажное кремовое здание на углу Маргин и Феррис, с белыми ставнями и массивной деревянной дверью. Над крыльцом висел флаг штата. На парковке — три машины: чёрный седан, потёртый внедорожник и патрульная «Краун Виктория» с эмблемой на двери. Лэйн припарковалась у края парковки и заглушила двигатель.       Внутри пахло старым линолеумом, кофе и дешёвым тонером для принтера. Дежурная за стойкой оторвалась от компьютера не сразу — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и металлическим термосом под локтем. На бейдже значилось: Полин Бреннан.       — Доброе утро. — Лэйн подошла к стойке. — Лэйн Корвин, «Провиденс Кроникл». Я хотела бы поговорить со следователем по делу Холлингсворт.       — У вас назначено?       — Нет.       Полин сделала неторопливый глоток из термоса, продолжая рассматривать Лэйн поверх крышки. На левом запястье поблёскивал тонкий золотой браслет — слишком домашний для полицейской формы. Поставила термос рядом с клавиатурой, нажала кнопку селектора и негромко произнесла чьё-то имя.       — Подождите здесь. Если у него найдётся время — выйдет.       — Спасибо.       Лэйн отошла к стене напротив стойки. Слева тянулась узкая деревянная скамья; над ней висела доска с объявлениями и плакат с фотографией бордового пикапа. Справа — дверь с табличкой «Комната допроса». Садиться она не стала. Достала из сумки блокнот, открыла на чистой странице и прислонилась плечом к стене. Полин снова уткнулась в монитор, но время от времени всё равно поднимала глаза.       — Вы из тех Корвинов? — спросила она через несколько секунд.       — Внучка Агнес.       Полин коротко хмыкнула.       — А. Теперь понятно.       Интонация осталась вежливой, но холодной. Типичная манера маленьких городов, где о тебе уже что-то знают ещё до знакомства. На этом разговор закончился.              Где-то в глубине участка коротко зазвонил телефон. По коридору слева быстро прошёл кто-то из сотрудников; дверь хлопнула так резко, что Полин недовольно повела плечом и только потом потянулась к термосу.       Через несколько минут одна из боковых дверей открылась. Лэйн увидела его раньше, чем он — её.       Тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, будто он несколько раз провёл по ним рукой за утро. Тёмная водолазка подчёркивала широкие плечи и плотную фигуру человека, который мало спит и много работает. На левом запястье — узкие электронные часы. Щетина делала лицо жёстче; усталость читалась сразу, даже когда он просто шёл через холл.       Он заметил её уже у стойки. Шаг на секунду сбился, потом Дмитрий подошёл ближе и бросил на стойку папку с документами.       — Полин.       — К вам.       Дежурная качнула подбородком в сторону Лэйн и снова перевела взгляд на монитор. Только теперь Дмитрий посмотрел на неё внимательно. Сначала — на блокнот в руке, потом на бейдж редакции, выглядывавший из сумки. После этого поднял глаза.       — Слушаю вас.       — Лэйн Корвин. «Провиденс Кроникл». Мне нужен комментарий по делу Холлингсворт.       Он быстро окинул её взглядом — блокнот, ручка между пальцами, сумка на плече.       — Комментариев сегодня не будет. Семья попросила оставить всё без прессы хотя бы на несколько дней.       Лэйн не открыла блокнот.       — Тогда начнём с подтверждённых фактов. Кто обнаружил тело?       На лице Дмитрия ничего не изменилось, только челюсть напряглась сильнее.       — Вы правда думаете, что я выложу вам материалы дела через две минуты после знакомства?       — Я рассчитываю получить информацию раньше, чем весь Сейлем начнёт пересказывать друг другу бред из фейсбука.       В дальнем конце участка с грохотом захлопнулся металлический шкафчик. Полин подняла голову на секунду, затем снова потянулась к клавиатуре.       — И какие именно факты вас интересуют?       — Кто нашёл Холлингсворт. Во сколько. Есть ли признаки насильственной смерти. Работаете ли вы с одной версией или рассматриваете несколько.       Дмитрий сунул руки в карманы брюк и качнулся с пятки на носок.       — Может, вам сразу копию отчёта судмедэксперта вынести?       — Если предложите — не откажусь.       Потёр ладонью подбородок и выдохнул через нос.       — Вы всегда так работаете?       — А вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?       Угол его рта едва заметно дёрнулся.       — Журналисты любят делать вид, что помогают расследованию. Потом в газетах появляются «источники, близкие к полиции», и детали, которых никто не должен был видеть.       Лэйн сдвинула блокнот под локоть.       — Значит, кто-то у вас слишком много болтает.       — Или кто-то вроде вас слишком хорошо умеет вытаскивать информацию.       Она спокойно выдержала его взгляд.       — Мы с Ребеккой учились вместе. И я прекрасно знаю, что через два дня здесь будут обсуждать не расследование, а её мужа, слухи о любовниках и фотографии с похорон. Поэтому мне нужны факты раньше, чем город окончательно превратит всё это в помойку.       Дмитрий провёл ладонью по затылку и на секунду сжал шею пальцами. Мимо них по коридору прошли двое патрульных с коробками архивных папок.       — Тело обнаружил рыбак у старого причала, — сказал он наконец. — Остальное в официальный комментарий пока не входит.       Лэйн сразу раскрыла блокнот.       — Имя рыбака?       — Этого в комментарии тоже нет.       — Причина смерти?       — Судмедэксперт ещё не закрыл отчёт.       Ручка замерла над страницей.       — Но предварительная версия у вас уже есть.       Дмитрий упёрся ладонью в край стойки и чуть подался вперёд.       — Вы действительно думаете, что я начну сливать вам материалы дела прямо в холле участка?       — Я думаю, что вы уже начали отвечать.       В участке снова зазвонил телефон. Полин сняла трубку после второго гудка и заговорила вполголоса, листая что-то на экране.       Дмитрий сжал губы, качнул головой и медленно выдохнул.       — Вы всегда настолько настойчивы?       — Только когда понимаю, что человек напротив уже знает ответы, но тянет время.       — А вам не приходило в голову, что у следствия могут быть причины не выкладывать всё журналистам в первые сутки?       Лэйн захлопнула блокнот, но руку с обложки не убрала.       — Мне приходило в голову, что отсутствие информации люди очень быстро заполняют слухами.       Дмитрий потёр переносицу большим пальцем и устало провёл ладонью по рту.       — А потом эти слухи оказываются на первой полосе.       — Только если полиция неделями делает вид, что ничего не происходит.       Он достал из внутреннего кармана тонкий чёрный блокнот, раскрыл на середине и быстро что-то записал.       Лэйн проследила за движением ручки.       — И что именно вы записали?       Дмитрий захлопнул блокнот.       — Что вы знали Холлингсворт лично.       — Это проблема?       — Это усложняет разговор.       Лэйн перенесла вес на другую ногу и убрала прядь волос за ухо.       — Для кого именно?       Дмитрий спрятал блокнот обратно во внутренний карман.       — Для человека, который пытается остаться журналистом внутри истории, где у половины города общие фамилии, родственники и старые счёты.       Лэйн медленно провернула ручку между пальцами.       — Значит, вы считаете, что я не справлюсь с дистанцией?       — Я считаю, что маленькие города плохо переносят расследования. Особенно когда в них начинают копаться свои.       Между ними ненадолго повисла тишина — только телефонные гудки за стойкой и шум клавиатуры Полин.       Дмитрий первым двинулся с места. Достал из кармана визитку и положил рядом с блокнотом Лэйн.       — Если вспомните что-то полезное про Холлингсворт — старые конфликты, людей вокруг неё, — позвоните мне.       Светлая плотная визитка скользнула по стойке.       «Дмитрий Ллойд. Старший детектив».       Лэйн взяла её двумя пальцами и убрала в блокнот.       — Значит, это всё? Несколько общих фраз и предложение поработать на вас бесплатным информатором?       Дмитрий сжал челюсть и сложил руки на груди.       — Не льстите себе, мисс Корвин. Если бы мне понадобился информатор, я бы выбрал человека, который умеет держать язык за зубами.       Полин за стойкой кашлянула в кулак, продолжая печатать одной рукой.       Лэйн медленно закрыла блокнот.       — Пока что здесь только один человек разговаривает со мной так, будто заранее уверен, что я всё испорчу.       Дмитрий провёл ладонью по затылку.       — Потому что я видел, как это происходит. Сначала журналисты ищут факты. Потом начинают искать красивую историю. А в конце семья читает за утренним кофе собственную трагедию, превращённую в статью.       — Если бы полиция умела нормально разговаривать с прессой, половина таких материалов вообще не появлялась бы.       Где-то за стеной хлопнула дверь кабинета; по коридору быстро прошли чьи-то шаги. Полин перелистнула страницу в журнале дежурств и снова потянулась к клавиатуре.       Дмитрий первым отвёл лицо, провёл ладонью по шее и уже собирался уйти к коридору, когда Лэйн снова открыла блокнот.       — Рыбак нашёл тело около пяти утра?       Остановился у края стойки.       — Вы плохо слышите слово «нет» или просто не любите его?       — Я журналист. Это часть работы.       — Тогда запоминайте быстрее: время смерти я не подтверждаю, имя свидетеля не даю, детали с места преступления не обсуждаю.       Лэйн быстро сделала пометку в блокноте.       — Но тело всё-таки нашли у старого причала.       — А вы действительно умеете вытаскивать из людей слова.       — Вы уже второй раз это повторяете.       Дмитрий сделал шаг назад к коридору.       — И ещё кое-что, мисс Корвин.       Лэйн подняла голову от блокнота.       — Если собираетесь копаться в этой истории, не пытайтесь играть здесь в одиночку. В Сейлеме люди быстро начинают нервничать, когда им задают слишком много вопросов подряд.       — Это предупреждение?       — Это опыт.       Лэйн захлопнула блокнот.       — Посмотрим, кто из нас первым устанет от этого разговора, детектив.       Правый угол его рта снова дрогнул.       — Моя бывшая жена — адвокат. Поверьте, у меня высокий порог терпения.       Из глубины коридора Дмитрия окликнули по фамилии. Обернулся через плечо, поднял руку в ответ и снова повернулся к Лэйн.       — Я у себя до десяти, — бросил он уже спокойнее. — Если появятся нормальные вопросы — постучите.       — А это были ненормальные?       — Это была попытка продавить меня в первые десять минут знакомства.       Лэйн убрала ручку под резинку блокнота и закинула сумку на плечо.       — И как, успешно?       Дмитрий задержался у двери кабинета. Пальцы легли на ручку.       — Пока не решил.       После этого он наконец скрылся за дверью кабинета. Замок щёлкнул негромко, почти сразу утонув в телефонном гуле участка.       Лэйн осталась у стойки ещё ненадолго. За стеной послышались приглушённые голоса и скрип выдвигаемого ящика.       Полин перелистнула что-то на экране компьютера и потянулась за термосом.       — Спасибо, — сказала Лэйн, убирая блокнот в сумку.       Дежурная подняла лицо от монитора.       — Будьте осторожнее, мисс Корвин.       Фамилию она выделила чуть сильнее остальных слов. Лэйн ничего не ответила. Развернулась и направилась к выходу.       Дверь участка закрылась за её спиной с глухим щелчком.              Воздух снаружи оставался влажным и прохладным. От соседней лавки тянуло кофе и сладкой выпечкой; ветер гонял по парковке подсохшие кленовые листья.       Лэйн опёрлась бедром о капот машины и закурила. Горечь дешёвого табака осела на языке. Она сделала ещё одну затяжку и достала блокнот. На странице одна под другой появились две строки:       Рыбак. Причал.       Эдвард Холлингсворт.       Сигарета догорела почти до фильтра. Она бросила окурок в урну у входа и села в машину. Блокнот полетел на пассажирское сиденье; двигатель негромко завёлся.       Экран телефона в подстаканнике вспыхнул без звука.       «Узнала первые подробности по делу. Позвоню вечером».       Сообщение пришло от Эллис. Лэйн быстро просмотрела текст и перевернула телефон экраном вниз. Через минуту машина уже выруливала со стоянки в сторону Дерби-стрит и старого причала.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Лэйн оставила машину на гравийной обочине у полосы мокрых деревьев вдоль реки. Двигатель заглох только со второго раза; стрелка на панели дёрнулась и нехотя опустилась вниз. Она вытащила ключ, захлопнула дверь и поправила ремень сумки, впившийся в плечо поверх плаща.       От воды тянуло сыростью и водорослями. Над крышами лениво перекликались чайки; под ботинками похрустывал влажный гравий. Норт-Ривер здесь сужалась до тёмной полосы между берегами. Пешеходный мост держался на старых железных опорах; краска на перилах давно вздулась и местами облезла. На дальнем конце провисла полицейская лента, потемневшая после ночного дождя.       Лэйн задержала взгляд на мосту и свернула ниже по тропе, к причалу.       Деревянный настил уходил в воду узким языком. У пирса покачивались две пустые лодки; третья, с облупившейся синей краской и криво выведенным «ANNIE M.» на корме, лежала у самого края. На низкой лавке рядом сидел пожилой мужчина и перебирал капроновую сеть. Седая щетина, глубокие складки у рта, серый дождевик с подвёрнутыми рукавами. Под ним — плотный шерстяной свитер выцветшего цвета хаки. Крупные пальцы быстро перебирали сеть; на досках рядом дымился открытый термос.       Лэйн пошла по настилу, не скрывая шагов. Доски тихо скрипели под ботинками. Старик поднял голову, когда между ними осталось несколько метров. Скользнул взглядом по плащу, сумке и пачке сигарет в кармане, потом снова вернулся к сети.       — Доброе утро.       — Доброе.       — Не помешаю?       — Чем мне помешать. Я тут с пяти утра сижу, мне уже всё равно, кто ходит.       Лэйн опустилась на корточки у края настила — на достаточной дистанции для вежливого допроса. Между досками темнела вода; волны лениво бились о сваи. Сеть у него в руках оказалась старой, латаной в нескольких местах разным капроном — белым, синим, оранжевым.       — Хорошая лодка.       Старик негромко хмыкнул, не отрываясь от работы.       — Хорошая. Тридцать два года на ней хожу, а она всё ещё держится лучше некоторых людей.       — «Энни» — жена?       — Жена. Десять лет как похоронил.       Лэйн только кивнула и перевела взгляд на причал. У дальнего края настила стояли два пустых ведра, пара резиновых сапог и моток зелёной верёвки. Всё лежало аккуратно, на своих местах.       — Курите?       — Не угощай. Я уже три раза бросал, и каждый раз потом неделю ненавидел людей с сигаретами.       Лэйн достала пачку, прикурила и сразу убрала её обратно в карман.       Над водой низко пронеслась чайка. Крыло едва не чиркнуло по перилам моста. Старик проводил её взглядом и потуже затянул узел на сети.       — Ветер сегодня дрянной. К вечеру волну поднимет.       — Настолько плохо?       — Для туристов — красиво. Для рыбалки — раздражает. Всё как обычно.       Лэйн затянулась, отвела дым в сторону.       — Меня зовут Лэйн Корвин. Я журналистка из Провиденса.       Пальцы старика на секунду сбились с ритма. Он поправил поплавок на сети и только потом поднял на неё глаза — выцветшие голубые радужки, красные прожилки у век; усталость человека, который слишком много лет просыпается до рассвета.       — Корвин, значит. Это твоя бабка держит лавку с травами.       — Да.       — Хорошая женщина. Упрямая, правда, как старый якорь. Хэнк Уэйли.       — Знаю.       — Уже успели просветить?       — Город маленький. Здесь половина людей знает друг друга по фамилиям.       Хэнк медленно опустил сеть на колени и несколько секунд смотрел на воду между сваями. Где-то за поворотом реки загудел мотор лодки.       Лэйн не торопила.       Ветер дёрнул полы плаща. Она прижала ткань коленом, стряхнула пепел между досок настила и только потом спросила:       — А вы её сразу узнали?       — Сразу. — Хэнк ответил слишком быстро и тут же поджал губы, будто мысленно выругался на себя. — Бекки Холлингсворт. Её тут каждый знал.       Пальцы снова полезли в сеть — теперь быстрее и жёстче. Узел не поддавался; Хэнк раздражённо дёрнул его и продолжил:       — Я племянницу в школу возил одно время. Бекки тогда уже ходила как с картинки — волосы уложены, одёжки дорогие, туфли белые. Всё у неё было правильное. А вчера утром висела на мосту, как пугало для туристов.       Лэйн молчала, только вынула сигарету изо рта и зажала между пальцами у колена.       — Я тут был без десяти семь, — продолжил Хэнк. — Свет только поднимался, туман ещё держался над водой. Поднялся на мост — и сразу увидел её. Спиной к реке, лицом сюда, к причалу. Верёвка через перила.       Он потёр мокрый капрон между пальцами и продолжил, не глядя на Лэйн:       — Ноги почти доставали до досок. Сантиметров пять, может меньше. Я сначала решил — манекен. Или подростки опять устроили какую-то дрянь. Подошёл ближе и понял.       Волна сильнее ударилась о сваи. Настил под ними едва заметно качнулся.       — Платье на ней было короткое. Чёрное, с открытыми плечами. Не такое, в каком она ходила на благотворительные ужины и церковные сборы. Там всегда были воротнички, жемчуг, улыбка для фотографий. А тут… — Хэнк поморщился. — Будто собралась к мужику в мотель. Волосы распущены, помада красная. Одна туфля валялась рядом с перилами. Вторую потом прибило течением к опоре.       Лэйн медленно затянулась. Дым царапнул горло суше и жёстче, чем раньше.       — На лице у неё не было ни синяков, ни ссадин, — тише сказал Хэнк. — Глаза закрыты. Будто не на мосту висела, а просто уснула.       Он замолчал, потянулся за термосом и налил кофе в крышку-чашку. Пар поднялся между ними тонкой струёй.       — Я рядом с ней минут двадцать просидел, пока копы ехали. Не трогал её, не идиот. Просто сидел и ждал. И вот тогда заметил одну вещь.       Лэйн чуть подалась вперёд.       — Что именно?       Хэнк отпил кофе, подержал крышку в ладонях, согревая пальцы.       — Шею. Под верёвкой.       Он провёл ребром ладони по собственному горлу, показывая линию.       — След от петли шёл ровно. Натянутый. А под ним — пятна. Тёмные, с двух сторон. Не полосой. Как если человека сначала душили руками.       Ветер с реки усилился; в лицо сильнее ударил запах сырой воды и водорослей. Лэйн убрала волосы за ухо и только потом спросила:       — Вы уверены?       — Девочка. — Хэнк поднял на неё глаза. — Я тут с конца шестидесятых. Видел повешенных ещё до того, как ты родилась. Знаю, как выглядит петля после самоубийства.       Он постучал костяшкой пальца по лавке.       — Бекки сначала перекрыли воздух. А уже потом подвесили на мосту. Для картинки.       Лэйн ничего не записывала. Одна рука с сигаретой лежала на колене, вторая спокойно держала край плаща. Только спина у неё медленно напряглась.       — Вы сказали это полиции?       — Сказал.       — И?       Хэнк усмехнулся без веселья.       — Сначала приехал мальчишка в форме. Совсем зелёный. Всё записал, даже кивал старательно. Потом появился второй — постарше, в сером костюме. Уже из тех, кто решает.       — Дмитрий Ллойд?       — Может быть. Фамилии я не коллекционирую.       Он снова взял сеть, но теперь больше мял её в пальцах, чем чинил.       — Они вежливо сделали вид, что услышали. Спасибо, мистер Уэйли, экспертиза всё проверит, мы держим ситуацию под контролем. Так обычно говорят, когда заранее решили тебе не верить.       — Думаете, им удобнее версия с самоубийством?       — Им удобнее не трогать осиное гнездо. — Хэнк дёрнул плечом. — Холлингсворты — это деньги, фонды, знакомства, церковные ужины. Самоубийство — неприятность. Убийство — уже история, которая расползётся по всему городу.       Лэйн затушила сигарету о подошву ботинка. Пальцы пахли табаком и холодным речным воздухом.       — Вы не похожи на человека, который верит в заговоры.       — Потому что я люблю рыбу и тишину. — Хэнк покосился на неё. — Но когда женщину сначала душат, а потом вешают для красоты, это уже не заговор. Это чья-то работа. И сделана она не слишком аккуратно.       Лэйн убрала окурок в маленький фольгированный пакет, который всегда носила в кармане плаща. Хэнк проследил за движением и едва заметно качнул головой.       Над мостом протянулся гудок далёкого катера. Вода под настилом потемнела; ветер гнал рябь против течения.       — Спасибо, мистер Уэйли.       — Хэнк, — сразу поправил он. — После такого разговора «мистер» уже звучит странно.       — Хорошо. Спасибо, Хэнк.       Он отмахнулся и снова взялся за сеть. Несколько секунд слышались только шорох капрона и скрип старых досок под его сапогом.       — Если будешь это использовать, фамилию мою в статью не тащи.       Лэйн поднялась с корточек и машинально стряхнула влажную древесную пыль с брюк.       — Договорились.       — Мне ещё здесь жить. И желательно без приключений.       Хэнк затянул новый узел и только потом снова посмотрел на неё.       — Хотя копы всё равно догадаются, кто тебе наболтал. Тут кроме меня никто по сторонам не смотрит. Остальные делают вид, что у них психика нежная.       У Лэйн дрогнули губы в короткой усмешке.       — В маленьких городах люди предпочитают не видеть лишнего.       — Люди здесь хотят спокойно дожить до пенсии.       Лэйн поправила ремень сумки, съехавший с плеча.       — Вы Бекки хорошо знали?       — Настолько, насколько тут вообще можно кого-то знать. — Хэнк пожал плечом. — Она всегда здоровалась. Иногда брала кофе в забегаловке у моста и делала вид, что ей интересны чужие дела. Такие женщины умеют нравиться людям. Даже когда думают в основном о себе.       Сказал он это без злости — скорее устало.       — Но в то утро она выглядела не как Бекки Холлингсворт с фотографий. Там вообще всё было слишком… нарочно. Платье, волосы, мост этот. Как декорация.       Лэйн снова представила мост, чёрное платье и распущенные волосы. Картинка складывалась слишком чётко.       — Ладно. — Хэнк хлопнул ладонью по сети. — А то я сейчас разговорюсь, и ты решишь, что старик от одиночества совсем поехал.       — Пока вы звучите разумнее половины людей, с которыми я говорила сегодня.       Он хмыкнул уже с заметным удовольствием.       — Корвинская порода. Я твою бабку лет сорок знаю — у вас у обеих язык сухой, как доски на этом причале.              Лэйн вернулась к машине той же тропой и остановилась у выезда на шоссе, где влажный гравий переходил в мокрый асфальт. Достала блокнот, открыла страницу с пометками и, придерживая её большим пальцем от ветра, дописала: «пятна на шее под верёвкой — похоже, руками». Чернила немного расплылись от сырого воздуха. Лэйн закрыла блокнот и убрала его обратно в сумку.       В салоне было прохладно. Она завела двигатель, дождалась, пока стрелка температуры сдвинется с места, и только потом выехала на дорогу.       С Бридж-стрит Лэйн свернула на север — к Чёрч-стрит, дальше к Лафайет и тихим кварталам за туристическим центром.       Холлингсворты жили там.       Лэйн помнила этот район ещё со школы — выпускные, чужие вечеринки, длинные улицы с одинаково дорогими домами и идеально подстриженными газонами. Сама она бывала здесь всего пару раз.       Радио она не включала.       На пересечении Лафайет и Эссекс загорелся красный. Лэйн остановилась второй в очереди. Вдоль тротуара тянулись мокрые клёны; женщина в зелёном кардигане стояла у столба, пока маленькая серая собака сосредоточенно обнюхивала основание фонаря. Сейлем здесь выглядел иначе. Не туристическим и не декоративным — просто старым обеспеченным районом, где люди не любили, когда рядом происходило что-то грязное.       Лэйн отпустила руль одной рукой и провела ладонью по лицу. Кожа оставалась холодной после ветра с реки, но мысли уже начали выстраиваться в привычный рабочий порядок.       Загорелся зелёный.       Она плавно тронулась с места. Машина впереди свернула направо; Лэйн поехала дальше на север. До дома Холлингсвортов оставалось около десяти минут.       Немного прибавила скорость, не выходя за пределы разрешённого. Дома за окнами становились больше, участки — шире. Всё вокруг выглядело слишком спокойным для города, где меньше суток назад женщину нашли повешенной на мосту. Включила радио и поймала станцию с тихим джазом. Саксофон зашипел сквозь помехи, потом звук выровнялся. Она убавила громкость почти до нуля — ровно настолько, чтобы в салоне оставался чужой шум.       На повороте к Чёрч-стрит мимо проехал школьный автобус. За мутным стеклом мелькнули подростковые лица — кто-то смеялся, кто-то спал, уткнувшись лбом в окно. Лэйн проводила автобус взглядом в зеркале и снова вернулась к дороге.       Бекки Холлингсворт.       Чёрное короткое платье. Распущенные волосы. Красная помада.       Этот образ не складывался с той девушкой, которую Лэйн помнила по школе. Бекки любила внимание, но всегда держалась слишком аккуратно для такой показной вульгарности. Идеальная дочь, идеальная христианка, идеальная улыбка для выпускного альбома.       Лэйн сильнее сжала руль.       Хэнк был прав в одном: всё выглядело нарочно.       Не просто смерть. Сцена.       Она перестроилась левее, пропуская чёрный внедорожник, который слишком резко сел ей на хвост. Машина обошла её и сразу ушла вперёд.       Раздражённо выдохнула через нос и снова перевела взгляд на дорогу.       Рабочая версия пока оставалась простой: либо убийца хотел унизить Бекки после смерти, либо хотел, чтобы именно так её увидел город. Третьего варианта Лэйн пока не видела.       Впереди показался нужный поворот. Асфальт здесь был ровнее, тротуары — чище, а за редеющими деревьями уже проступали большие дома с широкими окнами и длинными подъездными дорожками.       Северная часть Сейлема. Лэйн помнила, как в старшей школе сюда приезжали только по приглашению. У кого дом больше, у кого родители богаче, у кого бассейн во дворе. Тогда ей казалось, что этот район существует отдельно от остального города.       Сейчас всё выглядело просто дорогим и пустым.              Белый дом Холлингсвортов стоял в глубине участка за низкой каменной оградой и мокрыми клёнами вдоль дорожки. Тёмные ставни, ровный газон и аккуратно подрезанные кусты создавали ощущение дома, где всё привыкли держать под контролем. У двери висела чёрная траурная лента. На подъездной дорожке теснились машины родственников и знакомых.       Заглушила двигатель, взяла сумку и вышла в прохладный влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и дымом из камина. Где-то за домом глухо залаяла собака.       Поднимаясь по ступеням, Лэйн заметила мокрые следы от обуви у двери — люди входили и выходили весь день. На латунной ручке остались разводы от пальцев.       Она нажала звонок и убрала руки в карманы плаща, чувствуя, как холод постепенно пробирается под рукава.       За дверью почти сразу послышались шаги. Замок щёлкнул резко, будто здесь уже ждали очередного посетителя. Дверь открыла женщина лет сорока пяти в чёрном свитере и тонком сером кардигане. Глаза опухли от слёз, тушь размазалась у ресниц, а бумажная салфетка в пальцах давно превратилась в мокрый комок. Она быстро осмотрела Лэйн и машинально прижала салфетку к носу.       — Да?       — Лэйн Корвин. Я журналистка из Провиденса. Хотела бы поговорить с Эдвардом Холлингсвортом, если это возможно.       Женщина медленно выдохнула и устало провела ладонью по лицу.       — Сейчас не лучшее время для разговоров. К Эдварду приехал пастор, родственники ещё в доме, а сам он почти не спал со вчерашнего утра.       Лэйн осталась на месте и только крепче перехватила ремень сумки.       — Я понимаю. Мне нужно буквально пять минут. Мы с Бекки учились вместе в школе.       Женщина снова посмотрела на неё, теперь внимательнее, будто перебирала в памяти знакомые фамилии и старые фотографии.       — Корвин… Господи. Ты внучка Агнес?       — Да.       Что-то в её лице сразу смягчилось.       — Я Кэрол. Двоюродная сестра Бекки. Заходи, только ненадолго, хорошо? Если Эдвард устанет — без обид.       — Конечно.              В доме было жарко после сырой октябрьской улицы. Из глубины коридора тянулись приглушённые голоса, звон посуды и тихий женский плач.       Кэрол закрыла дверь и убрала волосы за ухо дрожащими пальцами, оставив на щеке тёмный след туши.       — Подожди здесь. Я позову Эдварда.       Лэйн коротко кивнула и поправила ремень сумки на плече.       Гостиная была выдержана в светлых тонах — кремовые стены, высокий потолок, длинные льняные шторы и тёплый свет настенных ламп. Над камином висела большая семейная фотография: Бекки в белом платье стояла между родителями и улыбалась прямо в камеру.       На каминной полке теснились другие снимки — выпускной вечер, летний пикник, благотворительный ужин, рождественский сбор при церкви. Бекки на всех фотографиях выглядела одинаково безупречно. Она явно хорошо знала, как держаться перед людьми.       В комнате находились ещё человек пять. Женщина в чёрном платье расставляла чашки на подносе. Двое мужчин у окна разговаривали вполголоса, не глядя друг на друга. Молодая девушка с красными веками сидела на диване, крепко сжимая телефон в руках.       Лэйн осталась у окна и незаметно перенесла вес на правую ногу — плечо под ремнём сумки уже начало ныть. От стекла тянуло холодом. На улице ветер шевелил мокрые ветви клёна, и их тени медленно двигались по белому фасаду дома.       Где-то дальше по коридору открылась дверь.       Послышались мужские голоса.       Один — усталый, с хрипотцой человека, который слишком долго разговаривает с чужими людьми и почти не спит. Второй звучал спокойно и ровно, без суеты и лишней мягкости.       Через несколько секунд в гостиную вошёл Эдвард Холлингсворт. Он выглядел старше своих лет — не из-за лица, а из-за того, как держался после бессонной ночи и бесконечных соболезнований.       Высокий, крепкий мужчина в тёмном костюме, который сидел на нём безупречно даже сейчас. Ворот рубашки был расстёгнут, галстук ослаблен и съехал набок, будто Эдвард уже несколько раз собирался снять его окончательно. Под глазами легли тяжёлые серые тени; щетина проступила неровно вдоль челюсти и подбородка.       Он остановился напротив Лэйн, прикрыл ладонью рот и медленно втянул воздух через нос.       — Мисс Корвин?       — Лэйн. Спасибо, что согласились поговорить со мной сегодня.       Эдвард коротко кивнул и провёл пальцами по виску.       — Давайте присядем. Тут слишком много людей, а у меня уже начинает шуметь в голове от голосов.       Указал на два кресла у книжного шкафа в дальнем углу гостиной.       Лэйн пошла за ним через гостиную, чувствуя, как ковёр мягко пружинит под влажными после улицы ботинками.       Когда Эдвард проходил мимо женщины с подносом, та машинально коснулась его локтя, будто проверяла, держится ли он вообще на ногах. Он этого даже не заметил.              Мужчина тяжело опустился в кресло и сразу потянулся к стакану воды на низком деревянном столике. Пальцы заметно дрожали. Вода качнулась у самого края, но он удержал стакан и сделал несколько быстрых глотков подряд.       Лэйн села напротив, поставив сумку у ног и осторожно вытянув под столом затёкшую после дороги ногу. Между креслами стояла лампа с тёплым жёлтым светом, из-за которого лицо Эдварда казалось ещё бледнее и старше.       Несколько секунд он молчал, глядя мимо неё в сторону окна, по которому медленно стекала дождевая вода. Потом коротко выдохнул и провёл ладонью по подбородку, словно пытаясь собраться с мыслями.       — Кэрол сказала, вы знали Бекки ещё со школы.       — Мы учились вместе несколько лет.       Эдвард кивнул не сразу. Стакан в его руке снова слегка качнулся, и он осторожно поставил его обратно на стол.       — Тогда вы, наверное, помните, какой она была. Сейчас все вокруг обсуждают её смерть так, будто забыли, что она вообще была человеком.       Последние слова прозвучали тише. Эдвард отвёл взгляд к окну и ненадолго сжал пальцы между коленями.       Лэйн не открывала блокнот. Она оставила руки на подлокотниках кресла, чтобы разговор не начал напоминать допрос слишком рано.       — Расскажите о ней так, как вам хочется.       Эдвард коротко кивнул, будто оценил отсутствие спешки и заранее подготовленных вопросов.       — Бекки умела быть рядом с людьми. Звучит банально, понимаю. Но сейчас это первое, что приходит в голову.       Он машинально разгладил ладонью ткань брюк и задержал пальцы на колене чуть дольше, чем нужно.       — Она помнила чужие дни рождения, таскала еду соседям, если кто-то болел, могла среди ночи поехать к подруге просто потому, что той стало плохо.       Снова взял стакан, сделал маленький глоток и медленно переплёл пальцы между коленями.       — Фонд занимал почти всё её время. Последние месяцы она жила только этим.       — Благотворительный фонд при церкви?       — Да. Сборы, школьные программы, помощь семьям. Последние полгода Бекки почти не отдыхала.       Лэйн немного сместилась в кресле — нога под столом снова начала неприятно тянуть.       — У неё были враги?       Эдвард поднял голову сразу. Напряжение заметно проступило вдоль челюсти.       — Нет.       Ответ прозвучал слишком быстро. Он понял это почти сразу, медленно потёр переносицу и устало выдохнул.       — То есть… Были люди, которые ей завидовали. Были конфликты из-за фонда, из-за денег, из-за мероприятий. Но чтобы кто-то захотел её убить… Нет. Это невозможно.       На последнем слове голос у него всё-таки дрогнул. Совсем немного, но дыхание сразу стало тяжелее. Эдвард отвернулся к камину и несколько секунд смотрел на фотографии Бекки в одинаковых светлых рамках. Лэйн дождалась, пока напряжение в его плечах немного спадёт, и только потом снова заговорила:       — В котором часу Бекки уехала?       Мужчина провёл ладонью по колену, будто пытался восстановить события вечера в правильном порядке.       — Точно не скажу. Я уже был в Портленде. Командировка, встреча с партнёрами.       Он снова потянулся за водой и сделал несколько быстрых глотков подряд.       — Мы разговаривали около половины девятого. Бекки тогда собиралась куда-то выезжать.       Коротко выдохнул через нос и провёл ладонью по рту.       — Она параллельно искала по дому вторую туфлю и жаловалась, что опять опаздывает.       — Куда именно она собиралась?       — К Меган Прайс. — Эдвард устало потёр переносицу. — Вино, женские разговоры, обычный вечер воспоминаний.       Лэйн молча отметила про себя ещё одно знакомое имя из школьных времён.       — И после этого вы больше не созванивались?       Эдвард на секунду прикрыл глаза.       — Я написал ей около часа ночи. Сообщение не дошло, и я решил, что у неё просто сел телефон.       Он опустил руку и несколько секунд растирал влажный след от стакана на поверхности столика.       — А утром мне позвонили из полиции.       За их спинами кто-то негромко заплакал. Женский голос сразу начал успокаивать человека вполголоса, стараясь не привлекать внимание остальных гостей. Эдвард даже не обернулся на звук. Он сидел, ссутулившись сильнее прежнего, и смотрел куда-то между камином и окном. Лэйн наблюдала за ним спокойно, не торопя следующий вопрос.       — Бекки в последнее время вела себя как-то иначе?       — Иначе?       — Нервничала. Боялась кого-то. Ссорилась с кем-нибудь.       Эдвард долго молчал. Потом подцепил ногтем край этикетки на бутылке воды и начал медленно её отклеивать, будто только сейчас заметил собственные руки.       — Последние недели она плохо спала. Часто просыпалась ночью и ходила по дому. Я думал, дело в фонде или обычной усталости.       Полоска этикетки с тихим треском отделилась от пластика и смялась между его пальцами.       — Она почти ничего не объясняла.       — А вы спрашивали?       — Конечно спрашивал!       Раздражение впервые коротко прозвучало в его голосе. Мужчина сразу выдохнул и провёл ладонью по затылку, стараясь вернуть себе прежнее спокойствие.       — Простите. Я просто всё время прокручиваю последние разговоры и пытаюсь понять, где должен был заметить что-то важное.       Лэйн лишь кивнула.       — Это нормально.       Эдвард поднял на неё усталый взгляд и прижал пальцы к переносице.       — Нет, мисс Корвин. Нормально — это когда жена возвращается домой вечером. Всё остальное уже нет.              В коридоре послышались шаги.       Не быстрые — ровные, уверенные. Мужской голос негромко произнёс что-то у входа; Кэрол ответила так тихо, что Лэйн разобрала только интонацию.       Эдвард выпрямился в кресле и прижал пальцы к переносице, будто заново собирал лицо перед следующим разговором.       — Отец Холт.       Он поставил стакан на столик и поднялся чуть тяжелее, чем собирался. Ослабленный галстук съехал ещё ниже, когда ткань пиджака натянулась в плечах. Лэйн встала следом и незаметно расправила затёкшую ногу под длинным краем плаща, пока шаги приближались по коридору.       В дверях гостиной появился мужчина.       Высокий. Широкие плечи. Спокойная уверенная осанка человека, который привык входить в чужое горе без суеты и лишних слов. Светлые волосы в тёплом свете ламп казались почти серебристыми; длинная чёлка мягко падала на лоб, задевая бровь при движении головы. Бледная кожа, очень светлые глаза, ровное лицо с чёткой линией челюсти — слишком молодое для той усталой сдержанности, с которой он держался.       Тёмное пальто осталось расстёгнутым, подчёркивая белую полоску колоратки и строгую чёрную одежду без единой случайной детали.       На фоне мягкого света, кремовых стен и тяжёлого запаха поминок он выглядел слишком невозмутимым для этого дома.       На вид — около тридцати. Молодой пастор, отметила про себя Лэйн.       Очень светлые глаза. Спокойное лицо. Никакой торопливой жалости или привычной пасторской участливости для родственников покойной.       Каин Холт остановился рядом с Эдвардом. Тот сразу расправил плечи чуть сильнее, будто присутствие пастора помогало ему держаться последние сутки.       — Я уже ухожу, — сказал Каин. — Не хотел занимать у вас весь вечер.       Голос оказался ниже, чем Лэйн ожидала. Ровный, негромкий, без той мягкой церковной интонации, которая обычно звучит выученно и слишком осторожно.       Эдвард коротко кивнул и провёл ладонью по затылку, задержав пальцы у напряжённой шеи.       — Отец Холт, это Лэйн Корвин. Журналистка из Провиденса. Делает материал о Бекки.       Взгляд Каина перешёл на неё. Без оценивающей паузы, без беглого интереса, который Лэйн слишком часто видела у людей после слова «журналистка».       — Очень приятно, — произнёс он. — Каин Холт. Первая конгрегационалистская церковь.       Лэйн протянула руку первой. Ладонь у него оказалась тёплой и сухой. Пожатие — короткое, уверенное, без лишнего давления и без осторожности, которой иногда нарочито придерживаются священники рядом с женщинами.       — Взаимно.       Каин отпустил её руку сразу и повернулся обратно к Эдварду, на ходу поправляя кожаные перчатки.       — Я зайду завтра около полудня. Нужно будет окончательно пройтись по службе и спискам со стороны фонда.       Эдвард устало выдохнул и потёр шею под воротником рубашки.       — Да. Хорошо. Спасибо, Отец.       — Вам лучше хотя бы немного поспать этой ночью.       Эдвард коротко усмехнулся, но усталость сразу вернулась на лицо.       — Сегодня это советуют уже все подряд.       Взгляд Каина на секунду смягчился.       — Потому что вы выглядите так, будто держитесь только на кофеине и упрямстве.       Кэрол, стоявшая у двери с подносом, тихо выдохнула почти смешком и сразу поджала губы, будто почувствовала неловкость из-за собственной реакции. Эдвард провёл ладонью по лицу и ненадолго прикрыл глаза. Напряжение в его плечах впервые за весь вечер немного ослабло.       Каин дождался, пока он снова посмотрит на него.       — Завтра утром я ещё позвоню.       — Спасибо.       Кэрол шагнула ближе и поправила съехавшую салфетку под чашками на подносе, просто чтобы занять дрожащие руки.       — Может, хотя бы кофе?       — Не стоит. У меня вечерняя служба через час.       Она коротко кивнула и снова отступила к стене, прижимая поднос к себе чуть крепче прежнего.       Каин ненадолго задержался рядом с Эдвардом, коротко коснулся его плеча на прощание и только потом посмотрел на Лэйн.       — Удачи с материалом, мисс Корвин.       — Спасибо.       Через несколько секунд хлопнула входная дверь. В доме снова остались приглушённые голоса, звон посуды и тяжёлый тёплый воздух.              Лэйн вышла из дома Холлингсвортов минут через двадцать, когда на улице уже окончательно стемнело, а влажный воздух стал заметно холоднее. Фонари вдоль участков подсвечивали мокрые листья густым жёлтым светом. За спиной снова открылась входная дверь — кто-то из родственников вышел на крыльцо и щёлкнул зажигалкой. Она не обернулась. Спустившись по ступеням, подошла к машине и ненадолго задержалась у водительской двери.       В окнах между тёмными ветвями клёнов двигались силуэты людей с чашками и телефонами в руках.       Дом продолжал жить поверх смерти.       Лэйн села за руль и захлопнула дверь, отрезая себя от холодного воздуха, голосов и запаха мокрой листвы.       В салоне стало тихо.       Она бросила сумку на соседнее сиденье, достала блокнот и несколько секунд смотрела на пустую страницу, прежде чем щёлкнуть ручкой.       — Бекки.       — Мост.       — Короткое чёрное платье.       — Удушение до повешения.       — Меган Прайс — последняя видела живой.       Ручка ненадолго замерла над бумагой.       — Каин Холт. Первая конгрегационалистская церковь.       Лэйн машинально постучала колпачком по краю блокнота и закрыла страницу.       Убрала блокнот обратно в сумку и повернула ключ в зажигании. Двигатель завёлся со второго раза и тихо завибрировал под капотом.       Фары скользнули по белому фасаду дома, чёрной траурной ленте у двери и мокрым кузовам припаркованных машин. Через несколько секунд особняк Холлингсвортов исчез за тёмными деревьями.              Обратно Лэйн поехала через северную часть города не потому, что так было быстрее — руки сами свернули туда раньше мыслей. Радио тихо шипело джазом вперемешку с вечерними новостями, пока фары скользили по мокрым октябрьским улицам Сейлема. На Эдинмарт-роуд Лэйн свернула почти машинально. Улица плавно уходила вверх между большими домами, мокрыми подъездными дорожками и тёмными клёнами. Перед перекрёстком она сбросила скорость и скользнула взглядом по почтовым ящикам у длинных частных участков.       Каллахан.       Фамилия мелькнула мимо и сразу потянула за собой знакомое ощущение школьного коридора — шумного, тесного, пахнущего мокрыми куртками и дешёвым парфюмом.       Третий дом от угла.       Большой, статусный, с белыми колоннами у крыльца и идеально ровным газоном, подсвеченным тёплыми фонарями вдоль дорожки.       На крыльце кто-то говорил по телефону. Мужчина стоял спиной к улице, слегка опустив голову. Одна рука прижимала телефон к уху, вторая лежала на перилах крыльца. Даже со спины в нём чувствовалась та уверенная расслабленность дорогих мальчиков, которые с детства привыкают считать любое пространство своим.       Когда он чуть повернулся в профиль, свет из прихожей коротко скользнул по лицу. Каштановые волосы, убранные назад. Чисто выбритая челюсть. Всё ещё привлекательный — уже не школьной красотой капитана команды, а ухоженностью взрослого мужчины, который привык хорошо выглядеть.       Дэйв Каллахан.       Старше. Тяжелее в плечах. Но узнаваемый сразу.       Перед глазами коротко вспыхнул школьный коридор — шумный, душный, пахнущий мокрыми куртками после тренировки и сладкой газировкой из автоматов. Дэйв идёт через толпу в красной куртке капитана команды; кто-то смеётся рядом слишком громко, кто-то хлопает его по плечу, девчонка из группы поддержки протягивает ему бутылку колы.       В старшей школе вокруг Дэйва Каллахана всегда кто-то был. Парни хотели быть им. Девчонки — рядом с ним. Он двигался через школу так, будто всё пространство заранее принадлежало ему.       Лэйн тогда стояла у своего шкафчика с книгами под мышкой и искала в сумке ручку. Дэйв прошёл мимо.       Как проходил всегда.              Машина медленно покатилась дальше вдоль дома. Дэйв продолжал говорить в телефон и ни разу не посмотрел в сторону дороги. Она нажала на газ чуть сильнее.       Дом начал уходить назад.       В зеркале заднего вида ещё несколько секунд держалась фигура на освещённом крыльце — телефон у уха, свет из прихожей за спиной, напряжённая линия плеч.       Лэйн перевела взгляд обратно на дорогу и свернула за угол.