В саду чудовищ

      Утро просочилось в комнату серым, плоским светом — без единого просвета. Лэйн открыла глаза и тут же поморщилась: тусклый свет, пробивавшийся сквозь занавеску, отозвался в висках глухой пульсирующей болью. В горле скребло, во рту оставался кислый след вчерашнего бурбона, а голова отзывалась изнутри на каждое движение.       Она лежала поперёк кровати, поверх покрывала, всё ещё в пальто. Один рукав задрался к локтю, пуговицы впивались в рёбра; ткань на груди смялась так, словно ночью она пыталась устроиться удобнее и каждый раз бросала попытку. Ботинки валялись у изножья — единственное, на что её хватило перед тем, как провалиться в сон.       Снизу, из кухни, доносился глухой стук ножа по доске и приглушённое бормотание радио. Агнес давно поднялась. За окном мелкая морось барабанила по жести подоконника — монотонно, нудно, без передышки, и от этого звука боль в голове становилась плотнее.       Лэйн поднялась, держась за спинку кровати, и подошла к окну. За мокрым стеклом тянулась пустая Чеснат-стрит; на клёнах ещё оставались редкие пожухлые листья. Морось серой пеленой висела в воздухе, оседая на коре, крышах и машинах. Обычное промозглое утро вторника — под стать её состоянию.       Вернулась к кровати, опустилась на край и прикрыла глаза ладонью. Память возвращалась рывками: всплывали отдельные детали, а всё остальное оставалось пустотой.       Сначала бурбон — четвёртый стакан, после которого всё оборвалось. Потом — тёмная улица, мокрый асфальт, фары за спиной. Зеленоватый свет приборной панели лёг на пепельные волосы Каина; в салоне смешались запах ладана, больничной чистоты и её перегара.       Следом память зацепилась за поцелуй. Он проступил из ночной мути отчётливее всего остального: горячий, глубокий, без единого вопроса. Ладонь Каина на её затылке, пальцы под низким хвостом, сжавшиеся у корней. Горький травяной вкус на его языке. Её рука, комкающая свитер у него на груди, и под тканью — частый, сбитый стук сердца.       Потом он отстранил её сам, первым. Усадил обратно на сиденье аккуратно, без рывка, и удержал за плечи, не позволив качнуться следом.       «Не сейчас. Не так».       Лэйн опустила ладонь и уставилась в знакомый потолок. Из всей ночи яснее всего помнились его слова. Он остановился. Хотя она была рядом — пьяная, податливая, на расстоянии одного движения.       К ней так не относились. Прежние брали, что давали, и уходили. Ни один не отступал сам.       Желудок неприятно скрутило — то ли от вчерашнего алкоголя, то ли от этой мысли. Лэйн села ровнее, спустила ноги на холодный пол и сжала виски ладонями. В черепе перекатывался горячий песок.       Пора было принять душ.       Она сняла пальто и бросила его на спинку стула. Следом туда же отправились измятый свитер и джинсы, пропахшие баром, дождём и чужим табаком. Волосы за ночь выбились из хвоста, липли к шее спутанными прядями; резинка держалась на последних оборотах, неприятно натягивая волосы у корней.       В тесной ванной под потолком загудела старая вытяжка. Кафель холодил ступни, труба за стеной отозвалась глухим стуком, и только после этого из лейки хлынула вода — сначала ржавая, с металлическим запахом, потом прозрачная.       Лэйн дождалась, пока пар поднимется к зеркалу, и шагнула под воду. Горячий поток ударил по плечам и затылку, смывая остатки сна вместе с тупой тяжестью под черепом. Она упёрлась ладонями в кафель перед собой и застыла, подставляя спину обжигающему жару.       Вода стекала по позвоночнику, собиралась у ступней и с бульканьем уходила в сток. Пар оседал на зеркале, стенках кабинки, разгорячённой коже; воздух в ванной становился густым, влажным, почти осязаемым. Минута за минутой боль в висках слабела, распускаясь под напором тепла.       Под закрытыми веками снова проступило лицо Каина — ночное, с потерявшим строй дыханием у самых её губ, совсем не похожее на дневную маску со ступеней церкви. Лэйн снова перебрала в памяти вчерашний вечер и всякий раз возвращалась к одному и тому же.       Он хотел её. Это она помнила точно: по белым костяшкам на руле, сорвавшемуся выдоху, низкому горловому звуку, который он успел задавить слишком поздно. Хотел — и всё равно отстранился.       Эта остановка не укладывалась в привычный порядок вещей. Она знала, как выглядит желание, когда оно прячется за заботой, нетерпением или правом на чужую слабость. У Каина всё оборвалось иначе: резко, почти больно. Он остановился там, где она сама уже не видела границы.       От этой мысли под кожей разлилось что-то горячее, упрямое и слишком живое для похмельного утра. Лэйн отлепила ладони от кафеля, запрокинула голову и подставила лицо под слабеющий поток. С кончиков волос капало на плечи; кожа под водой стала красной и чувствительной, будто тело наконец вспомнило себя.       Где-то внизу хлопнула дверца буфета, звякнула посуда — Агнес накрывала к завтраку. Вслед за этим по дому потянуло свежим хлебом и травяным отваром, привычным ароматом бабушкиной кухни, где любое утро начиналось раньше, чем Лэйн успевала открыть глаза.       Разговора с Каином не избежать. Сейчас она даже не знала, с чего начать. Но рано или поздно к этому придётся вернуться.       Лэйн закрутила кран и потянулась за полотенцем.              Лестница встретила её холодом старого дерева. На третьей ступеньке доска привычно скрипнула. Влажные после душа волосы она собрала в узел на затылке; капли стекали под ворот свитера и студили кожу между лопатками.       На кухне радио бормотало прогноз — дожди до конца недели, порывистый ветер с океана, сырое утро на всём Северном побережье. За окном мелкий дождь затягивал серой пеленой двор и тихо барабанил по жестяному водостоку. Агнес уже сидела за столом; перед ней лежала раскрытая бухгалтерская книга, а очки покоились поверх страницы, как знак прерванной работы.       Бабушка поднялась, сняла с плиты чайник и молча налила чай в старую щербатую кружку. Всё было как в детстве: сначала чай, потом разговор, если Агнес считала его нужным.       — Доброе утро, — произнесла Лэйн и обхватила кружку ладонями.       Горячая керамика обожгла пальцы, но сквозь похмельную муть боль дошла с опозданием. Агнес снова опустилась на табурет. Серебряный браслет тускло блеснул на её запястье, когда она пододвинула внучке тарелку с нарезанным хлебом.       — Поздно ты вчера вернулась, — заметила она.       Упрёка в её тоне не было. Скорее любопытство, высказанное так буднично, что его легко было принять за обычное замечание. Лэйн глотнула чай. Горечь осела на язык вместе с медовой теплотой и понемногу начала оттеснять тошноту.       — Задержалась. Работа.       — Работа, — повторила Агнес и перевернула страницу бухгалтерской книги. Бумага сухо прошуршала под её пальцами. — Всё чаще возвращаешься за полночь — скоро и вовсе перестанешь ночевать дома.       Лэйн промолчала и потянулась к хлебу, хотя есть не хотелось. Возражать этому тону было всё равно что спорить с дождём за окном: всё равно будет стучать, пока сам не успокоится.       Агнес закрыла книгу, сняла очки и потёрла переносицу. Потом отложила их поверх страницы так аккуратно, будто вместе с ними убирала последнюю возможность говорить о погоде и пустяках.       — Пастор Холт, — обронила она, не поднимая лица. — Держись от него подальше.       Кружка стукнула о стол резче, чем Лэйн рассчитывала. Горячий чай плеснул к краю, оставив на старом дереве тёмную неровную дугу.       — Почему ты вообще заговорила о нём?       — Потому что вчера я видела, кто подвёз тебя к дому.       Лэйн медленно выпрямилась. Боль в висках снова сдавила голову, но теперь вместе с ней пришла злость.       — Ты следила за мной?       — Я живу в этом доме. И в окна смотреть мне никто не запретит. — Агнес наконец подняла голову от чашки; без очков её прищур казался цепким, почти недобрым. — И с памятью у меня всё в порядке. Пастор — не тот человек, с которым стоит кататься по ночам, Лэйн.       — Он просто подвёз меня.       — Просто так женщин под утро не развозят.       — Господи, бабушка.       — Вот именно. Господи. — Она подалась вперёд, и серебряный браслет сухо звякнул о край стола. — Он пастор. Его жизнь — чужие беды и молитвы. Ты для него будешь очередной прихожанкой, либо ошибкой. Третьего там нет.       Лэйн отодвинула тарелку с хлебом. Аппетита не было и раньше, теперь от одного запаха тёплой корки желудок свело плотнее.       — Я не прихожанка.       — Тем хуже.       Фраза ударила неожиданно точно. Лэйн сжала пальцы на кружке, чувствуя, как горячая керамика обжигает кожу, и всё равно не отпустила.       — Ты сейчас серьёзно решила, что можешь указывать мне, с кем мне быть?       — Я объясняю тебе, что пастор в маленьком городе — не свободный мужчина с красивыми глазами. За ним церковь, сплетни, чужие похороны и сотня женщин, которым нравится думать, что он принадлежит им понемногу.       — А я, значит, куда-то не вписываюсь.       — Ты вечно не туда вписываешься, девочка.       Лэйн резко поднялась. Ножка стула скребнула по полу, и радио на подоконнике на мгновение будто стало громче: дождь, ветер, Северное побережье, ещё одна неделя сырости.       — Мне двадцать восемь. Я приехала сюда из-за тебя. Не затем, чтобы ты решала, с кем мне разговаривать, кто мне пара и в чью машину мне можно садиться.       — Разговаривать — можно. Верить — не надо.       — Это уже не твоё дело.       Агнес тоже поднялась, но медленно, опираясь ладонью о стол. Лицо у неё оставалось бледным после болезни, только рот сжался в тонкую упрямую линию.       — Пока ты живёшь в моём доме и возвращаешься под утро, это моё дело.       — Тогда я не буду тебе мешать.       Слова прозвучали холоднее, чем ей хотелось. Несколько секунд в кухне слышались только стук дождя по водостоку и слабое потрескивание старого радио. Она смотрела прямо на Лэйн, не моргая. На её лице не дрогнула ни одна морщинка.       — Делай как знаешь.       Лэйн сдержанно кивнула, скорее чтобы закончить разговор, чем соглашаясь с её словами. В этом жесте не было согласия — только усталость и желание поскорее уйти из кухни, пока спор не вспыхнул с новой силой.       — Отлично. У меня дела.       Отнесла кружку к раковине и поставила на край слишком аккуратно. От этого злость только сильнее собралась в пальцах. Поблагодарить за чай не вышло: слова застряли под языком, сухие и бесполезные.       В прихожей пахло лавандой и сыростью. Лэйн сняла с крюка пальто, нащупала в кармане ключи и вспомнила: машина осталась у бара на Дерби-стрит. Двадцать минут под дождём. Как раз чтобы не возвращаться к разговору.       Из кухни не донеслось ни звука. Агнес её не окликнула, не попросила вернуться, не бросила вслед ни одной колкости. Отпустила, как делала всегла: жёстко и молча, давая понять, что человек сам должен понимать, куда несёт свою дурную голову.       Лэйн застегнула пальто до горла и взялась за ручку. На пороге всё-таки обернулась. Бабушка сидела за столом, склонившись над книгой: узкая прямая спина, седой пучок, очки на кончике носа. Она даже не посмотрела вслед.       Потянула ручку на себя. Верхняя петля привычно скрипнула, сырой воздух дохнул в лицо холодом. Дверь закрылась за спиной мягче, чем хлопнула бы в шестнадцать.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Машина ждала её на Дерби-стрит, там же, где Лэйн оставила её накануне, — под фонарём, с квитанцией за ночную парковку под дворником. Она смахнула бумажку в бардачок, даже не развернув, завела двигатель и выехала со стоянки. Двадцать минут под сырым ветром действительно остудили: злость на Агнес поутихла, а похмелье отступило до глухого давления в затылке.       Хайленд-авеню начиналась за чертой города, где аккуратные витрины сменялись заправками, складами и выцветшей рекламой. Открыточный Сейлем оставался позади. Дальше тянулся обычный рабочий район — потрёпанный и далёкий от туристических маршрутов.       Мотель «Тайдуотер» находился у самого выезда: приземистая постройка с облезлой штукатуркой, плоской крышей и парковкой на десяток мест. Красная вывеска торчала над входом; перегоревшая буква «о» оставляла в названии прореху, и неон складывался в бессмысленное «Тайдуатер». Днём, без подсветки, место выглядело ещё безнадёжнее: мокрый асфальт в масляных разводах, пустые окна, одинокий пикап у дальнего края стоянки.       Лэйн припарковалась у входа, забрала с соседнего сиденья диктофон и сунула его во внутренний карман пальто. К стеклянной двери приклеили написанную от руки табличку: «Свободные номера есть». Колокольчик над косяком звякнул, когда она потянула ручку.       В тесной конторке пахло остывшим кофе, сигаретами и дешёвым хвойным освежителем. За стойкой, под бубнящим телевизором, сидел мужчина лет шестидесяти — обрюзгшее лицо, клетчатая рубашка с пятном у ворота, очки сползли почти к кончику носа. Он скользнул по Лэйн взглядом и снова уставился в телевизор, где две женщины спорили о наследстве.       — Номера на стенде, — буркнул он, не двинувшись с места. — Почасовка, сутки, как удобно. Деньги вперёд, паспорт на стойку. Курить в номерах нельзя, но всем плевать, так что пепельницу сами ищите.       — Мне не номер.       Лэйн достала визитку и положила её на стойку ближе к нему, рядом с пластиковой банкой леденцов, слипшихся в один мутный комок.       — Лэйн Корвин, «Провиденс Кроникл». Собираю материал для статьи. Хочу задать пару вопросов об одном вашем госте.       Администратор перевёл глаза на карточку, но в руки её не взял. При виде визитки его и без того недовольное лицо стало ещё мрачнее.       — Не по адресу, дамочка. Мы тут про постояльцев языком не мелем. Кто приехал, с кем приехал, зачем приехал — их кино, не моё. Нужен ключ — бери. Нет — дверь за спиной.       Она ждала именно этого. Вынула из кармана сложенную двадцатку и положила поверх визитки — чаевые за молчание.       — Просто разговор. Меня интересует один человек. Чёрный «Эскалейд», вечерами. Хороший костюм, дорогие часы, с женщиной.       Старик скосил глаза на купюру. Пальцы на животе шевельнулись с задержкой; затем он всё-таки накрыл двадцатку ладонью и подтянул к себе вместе с визиткой.       — А-а, этот. — В голосе прорезалось что-то живое, почти приятельское. — Каллахан, что ли. Ну да, катался. Важная птица: то в газете морда мелькнёт, то на открытии причала ленточку режет, то церкви жертвует, аж слеза прошибает.       Он усмехнулся, сложил купюру вдвое и сунул под клавиатуру старого компьютера, где уже торчал уголок другой такой же бумажки.       — А сюда ползал как миленький. Чуть не каждую неделю, обычно по средам. Прям расписание у человека. Я уже знал: если его танк во дворе, угловой до утра можно никому не обещать.       Раз в неделю. По средам. Лэйн ничем не выдала реакции, но в голове детали уже складывались в понятную картину: машина, день, регулярность, привычка.       — Один и тот же номер?       — Угловой. Дальше от стойки, ближе к выходу.       Администратор понизил тон, но не из осторожности — скорее из удовольствия пересказывать чужую грязь. Под бубнящим телевизором его хриплый шёпот прозвучал почти интимно, будто он делился любимым анекдотом.       — Платил всегда с карты. Не своей, бронь на бабу оформлял. Думал, умный. А по мне смех один: денег куры не клюют, дом небось с видом на воду, жена в жемчугах, а сам каждую среду тащится сюда с любовницей.       Он подтянул к себе пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Сделал глоток, скривился и поставил стакан обратно на кольцо старого кофейного пятна.       — Шифровальщик из него, правда, никакой. — Оскалился, показав прокуренные зубы. — Стены тут картонные, вентиляция общая, а он себя не сдерживал. Народ жаловался: мол, среди ночи в угловом то ли драка, то ли порнуха на полную катушку. Я потом уже привык.       Лэйн не изменилась в лице. Только убрала руку со стойки и слегка постучала ногтем по её потёртой поверхности, будто собиралась что-то записать, хотя блокнот так и остался в кармане.       — Женщина одна и та же?       Мужчина откинулся на спинку стула, почесал щетину у подбородка и на секунду прищурился, припоминая не лицо, а удобную сплетню, давно уложенную в памяти.       — Эта его? Дайна. — Произнёс имя без колебаний. — Бронь на неё, деньги его, машина его. Такая схема для богатых умников.       — Часто задерживались до утра?       Администратор провёл ладонью по животу, поправил край клетчатой рубашки и снова потянулся к стаканчику. Пить не стал — только покрутил его по стойке, размазывая кофейный круг.       — Когда как. Иногда пару часов — и разбежались. Иногда до рассвета. — Он хмыкнул и снова почесал щетину у подбородка. — Только тихо у них не бывало. Каллахан на людях весь такой прилизанный, благотворитель хренов, а тут будто цепь с него снимали. Слышно было до автомата со льдом.       Картинка складывалась сама собой: женатый наследник и столп прихода каждую неделю снимал номер в придорожном мотеле. Для статьи и расследования этого хватало.       Полиция наверняка уже тянула те же нитки: машина, карта, записи с дорожных камер, расписание заездов. Дмитрий не казался человеком, который мог упустить такую зацепку. Значит, торопиться стоило вдвойне: газета и следствие двигались по одному следу, и второй раз оставаться на полшага позади Лэйн не собиралась.       — А в последний месяц он заезжал? — Она решила зайти с другой стороны. — Недели две назад?       Старик поскрёб щетину, потом потянулся к ящику под стойкой и вытащил потрёпанный журнал регистрации. Обложка держалась на сгибе изоленты, страницы вздулись от сырости и кофе. Он приоткрыл журнал, пробежался по нескольким строкам и удовлетворённо хмыкнул.       — Да, появлялся. Как обычно.       Он пожал плечами, но тут же нахмурился, удержав пальцы на краю журнала.       — Слышь, а с бабой-то его ничего не стряслось? Дайна эта. Легавые тоже про «Тайдуотер» давеча вынюхивали. Сначала один здоровяк приходил, потом ещё двое в форме. Прям день открытых дверей устроили.       Лэйн не ответила. Всё полезное он уже рассказал. Она поблагодарила, оставила визитку на случай, если всплывёт что-то ещё, и вышла обратно под дождь. Морось успела превратиться в мелкий, плотный дождь. Подняла воротник, пересекла парковку и села за руль. В салоне пахло холодной кожей, мокрой тканью пальто и табаком, въевшимся в волосы. Включила зажигание, но двигатель сразу не завела.       В голове укладывалось услышанное: каждую среду, один и тот же номер, наличные, бронь на Дайну. Налаженная, привычная связь — значит, дырявое алиби на любую из ночей. И на ту, когда умерла Бекки, в том числе.       Для статьи — крепкий узел. Для Дэйва Каллахана — затягивающаяся петля.              Двигатель завёлся с третьего оборота. Лэйн вырулила со стоянки, и «Тайдуотер» с перегоревшей вывеской пополз назад в зеркале заднего вида. Хайленд-авеню потянулась под колёса мокрой серой лентой; дворники размеренно разгоняли морось, оставляя на стекле мутные полосы.       Первые несколько миль внутри была пустота. Рабочий азарт остался в тесной конторке мотеля, а в затылке всё ещё ныло похмелье. Лэйн опустила стекло, впустила в салон сырой воздух и закурила, удерживая руль одной рукой. Дым горчил, смешиваясь с запахом дождя и холодной обивки.       Город приближался редкими приметами: заправка, мебельный склад, первый светофор на въезде. И где-то здесь, между двумя пустыми перекрёстками, мысли соскользнули с Каллахана на другого человека — без перехода, как накануне в баре.       На Каина.       Последний час она копалась в грязном белье других людей. Администратор смаковал детали, а она складывала их в статью — сухо и без лишних выводов. Дэйв Каллахан привык брать то, что хотел: от церковных пожертвований до любовниц в придорожных мотелях. Каин вчера тоже мог взять своё. Пьяная женщина сама потянулась к нему; один лишний жест — и утром всё можно было бы списать на бурбон, темноту и взаимную слабость.       Он остановился.       Именно это сбивало сильнее всего. Обычно после чужих рук Лэйн хотелось отмыться и исчезнуть. Близость оставалась телу, рассудок требовал дистанции. Сейчас не было ни стыда, ни желания забыть. Только спокойное чувство правильности произошедшего.       Светофор сменился зелёным.       Лэйн затушила окурок в пепельнице, тронулась с места и свернула к центру, в сторону Эссекс-стрит. Знакомая улица встретила её сувенирными лавками, ведьмовскими вывесками и редкими прохожими под зонтами. Дальше по улице находилась лавка Агнес. Город узнавался до последней трещины в асфальте, точно этих десяти лет не было.       На повороте знакомая улица — облетевший клён, кирпичная стена бывшей булочной, выцветшая вывеска — потянула её назад. Дворники разгоняли дождь по стеклу, а перед Лэйн уже вставал другой Сейлем: не серый вторник с мокрыми тротуарами, а сухой октябрь две тысячи шестого.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Осень в тот год пришла рано — со стылыми утрами, запахом прелой листвы и низким солнцем в окнах. Последний школьный год только начинался.       Школьная столовая гудела в обеденный час: подносы били о стойки, кроссовки скрипели по линолеуму, скамейки отъезжали с резким деревянным визгом. Пахло варёной картошкой, подгоревшим сыром и хлоркой от вымытых столов. Лэйн сидела в углу у окна, спиной к стене — место, откуда просматривался весь зал. Чёрная толстовка, обкусанные ногти, поднос с нетронутой запеканкой.       Напротив устроилась Эшли.       В тот день она почти не притрагивалась к еде. Цветной браслет из ниток сполз ей на ладонь, но девушка не поправляла его обратно, как обычно, — только крутила в пальцах соломинку и оглядывалась на двери в дальнем конце зала.       Подруга сидела слишком прямо, колено под столом быстро ходило вверх-вниз, выбивая нервный ритм по ножке скамьи. Запеканка на подносе остыла нетронутой, вилка рядом оставалась чистой.       Двери распахнулись, и в столовой появилась их компания. Впереди — Бекки Холлингсворт — громкая, безупречная, с неизменной улыбкой. Рядом шагал Дэйв Каллахан — крупный, уверенный в себе парень, которому редко кто перечил. За ними двигалась Меган, прилипшая к Бекки почти вплотную, и Райан Блэквуд — поджарый, смазливый, с расстёгнутым воротом рубашки и развязными повадками, доставшимися ему вместе с фамилией. Последним плёлся Кевин, как всегда, на полшага позади с пакетом чипсов под мышкой и банкой колы в руке.       Эшли выпрямилась. Лэйн сразу заметила, как подруга поправила волосы и повернулась к Дэйву. Влюблённость читалась слишком явно, несмотря на все попытки её скрыть.       Каллахан к их столу даже не повернулся. Он отодвинул для Бекки стул у центрального ряда, наклонился к её уху и что-то шепнул. Та рассмеялась сразу — звонко, на весь зал, с точным расчётом, чтобы смех долетел до соседних столов. Несколько человек обернулись; она получила своё и довольно провела пальцем по краю воротника.       А Блэквуд заметил. Такие вещи он замечал всегда. Задержал взгляд на лице Эшли, потом перевёл его на Дэйва, усмехнулся и отделился от своих, будто ему внезапно стало скучно. Подойдя к их столу, он перекинул ногу через скамью и уселся слишком близко к Эшли, подпирая щёку кулаком.       — Маркус, — протянул он с ухмылкой. — Ты так палишься, что уже неловко за весь стол.       Эшли дёрнулась, будто хотела что-то ответить, но только крепче обхватила стакан. Райан заметил это, ухмыльнулся шире и лениво ткнул пальцем в сторону центрального стола.       — Брось, — добавил Райан и лениво ткнул пальцем в сторону центрального стола. — Каллахан на таких не клюёт. Ты для него вообще не лига, Маркус.       Эшли вспыхнула до корней волос и уткнулась в поднос. Соломинка в её пальцах согнулась пополам; пластиковая крышка на стакане хрустнула, но она даже не заметила. Лэйн видела, как подруга пытается проглотить обиду и не расплакаться у всех на виду.       Райан только этого и ждал. Он придвинулся ближе, почти коснулся её плечом и бросил что-то на ухо — вполголоса, с липкой ухмылкой. Слов Лэйн не разобрала, но Эшли вся сжалась, будто её ударили под столом. За центральным столом Бекки прикрыла рот ладонью, а Меган прыснула в стакан с колой.       Лэйн отложила вилку. Металл стукнул о край подноса, и этот звук оказался резче школьного гула.       — Блэквуд. Отвали от неё.       Гомон за соседними столами на миг подсел. Райан повернулся к ней не сразу. Сначала медленно убрал локоть со стола, потом провёл пальцами по краю скамьи, растягивая секунды с ленивым удовольствием. Ухмылка ещё держалась на губах, но в лице уже проступило другое — оценивающее, недоброе, далёкое от обычного школьного кривлянья.       С Райаном так бывало всегда: до последнего не разберёшь, где заканчивается клоунада и начинается настоящая злость. Для своих он оставался балагуром, душой компании, парнем, громче всех ржавшим над чужими шутками и первым кидавшим картошку через стол. Но стоило ему выбрать себе новую цель, как весь этот шумный задор исчезал без следа.       Он подался ближе, положил локоть на стол и наклонил голову, разглядывая Лэйн так, будто только сейчас вспомнил о её существовании.       — А ты чего, Корвин? В охрану записалась? — парень потянулся к её подносу, подцепил кусок остывшей запеканки и брезгливо уронил обратно. — Расслабься. Твоя подружка сама справляется. Правда, Маркус?       Эшли не ответила. Она сидела с опущенным лицом и так крепко сжимала стакан, что прозрачный пластик покрылся белыми заломами у пальцев.       — Ещё раз к ней полезешь, получишь вилкой в руку, — невозмутимо произнесла Лэйн.       Он усмехнулся уже без прежнего веселья. Резко рванул через стол — с явным намерением то ли схватить Лэйн за запястье, то ли дёрнуть к себе, — но не успел. Чужая ладонь легла ему на плечо — тяжёлая, крепкая — и вдавила обратно на скамью.       Дэйв Каллахан даже не повысил тона.       — Хорош.       Райан замер на долю мгновения, потом убрал руку со стола и откинулся назад. Ухмылка исчезла. Он слишком хорошо знал, кому здесь не стоит перечить.       Внимание Каллахана на миг задержалось на Лэйн. В этом мимолётном взгляде не было ни сочувствия, ни участия, ни попытки понять, кто прав. Скорее это была короткая проверка: всё ли на месте и не пора ли кому-то напомнить о границах. Потом Дэйв убрал ладонь с плеча Блэквуда, будто стряхнул с пальцев пыль, и вернулся к своему столу.       Эшли всё поняла по-своему. Она смотрела Каллахану вслед так, словно он только что пришёл ей на помощь. Щёки ещё горели от стыда, но на губах уже появилась благодарная улыбка. Лэйн охотно вытрясла бы из подруги эту дурь прямо там, за столом: за плечи, чтобы та наконец пришла в себя и перестала путать власть с заботой.       Райан между тем следил за Лэйн, не отрываясь. Откинулся назад, дождался, пока за соседними столами снова загремят подносы и всеобщее внимание схлынет, а потом поймал момент, когда она всё-таки повернулась в его сторону. Он поднёс два пальца к губам — то ли пряча зевок, то ли стирая остаток усмешки. Потом, не отрываясь от Лэйн, медленно развернул руку и навёл эти два пальца ей в лицо, как ствол. Чуть качнул ими — раз, другой. Беззвучный выстрел.       Жест вышел грязным и точным. В нём не было ничего от школьного «поймаю после уроков» или дешёвой бравады перед друзьями. Что-то взрослее, злее, с обещанием расплаты без срока давности. Лэйн выдержала этот прицел, не отвернувшись. Но запомнила — и сам жест, и того, кто его сделал.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Резкий сигнал за спиной выдернул её в настоящее.       Светофор давно горел зелёным; машина позади сигналила уже во второй раз. Лэйн моргнула, стряхивая гул школьной столовой, запах хлорки и остывшей запеканки, и тронулась с перекрёстка. Дворники всё так же размазывали дождь по стеклу; серый Сейлем оставался на своих местах. Но Райан Блэквуд так и сидел в памяти — с поднятыми пальцами, нацеленными ей в лицо.              Впереди показалась Эссекс-стрит. Лэйн сбросила скорость. Утренняя ссора всплыла снова — уже без первой злости, на холодную голову: бабушка полезла не в своё дело, но и Лэйн ответила грубее, чем стоило. Сорвалась, хлопнула дверью, уехала.       Извиниться сейчас казалось проще, чем ждать вечера и новой неловкой встречи дома. Лэйн свернула на Эссекс и покатила вдоль витрин: ведьминские шляпы, гирлянды из тыкв, туристы под зонтами и стаканами кофе в руках.       Лавку Агнес она увидела издалека — знакомую вывеску над дверью, зажатой между сувенирным магазином и кофейней. И в ту же секунду дверь открылась, выпуская на тротуар высокого мужчину в тёмном пальто. Лэйн узнала его сразу. Даже со спины — по светлым, почти белым волосам и привычной прямой осанке — фигура выделялась в толпе слишком отчётливо, чтобы спутать с кем-то ещё.       Каин Холт.       Он не обернулся. Свернул в сторону перекрёстка, влился в поток туристов и через несколько шагов почти растворился среди зонтов, курток и мокрых капюшонов. Пепельные волосы мелькнули ещё раз у светофора — и пропали.       Лэйн притормозила у обочины, не сразу сообразив, что нога сама вдавила тормоз. Сердце неприятно ёкнуло. Пастор только что вышел из лавки её бабушки — той самой, что утром велела держаться от него подальше.       Объяснение могло быть простым: у Агнес покупали настойки, мази и травяные сборы, и Каин мог зайти как любой другой клиент. Но чем дольше Лэйн сидела в машине, тем сильнее её тревожила эта связка: утренний запрет, пустая лавка, Каин у двери.       Оставила машину у обочины, подняла воротник пальто и пересекла тротуар. Колокольчик над дверью звякнул резко, почти сердито. Внутри было тепло и тихо. Склянки теснились вдоль окна, у кассы лежали льняные мешочки, на полках поблёскивали банки с мёдом.       Эбби за прилавком не оказалось. Ни её плаща, ни корзины с мёдом. Только Агнес — одна, в шерстяной кофте, с очками на кончике носа. Она складывала в бумажный пакет чьи-то покупки и аккуратно подворачивала край, не спеша.       — Я думала, Эбби сегодня здесь, — заметила Лэйн вместо приветствия.       Агнес прижала сгиб пакета, провела по нему костяшкой и только потом отложила в сторону.       — Повезла мёд на ярмарку в Марблхед. Вернётся к вечеру.       Лэйн шагнула к прилавку. После улицы в лавке было слишком тепло; от мёда, воска и сушёных трав першило в горле.       — Только что у тебя был пастор Холт.       Руки Агнес не сбились с ритма. Она взяла карандаш, вывела на бумажном пакете короткую пометку, потом убрала его под прилавок — аккуратно, в ряд к остальным заказам.       — Был.       — И?       — И купил чай. — Агнес наконец посмотрела на внучку. За стёклами очков не дрогнуло ничего, кроме привычной усталости. — Удивительно, правда? В травяной лавке иногда покупают травы.       Лэйн медленно провела пальцем по краю прилавка, собирая невидимую пыль.       — Утром ты велела мне держаться от него подальше.       Агнес сняла очки, положила их рядом с кассой и потёрла переносицу, будто собиралась с мыслями перед ответом.       — Утром я наговорила лишнего. Это не значит, что я должна выставлять человека за дверь, если он пришёл за сбором от бессонницы. Тогда мне полгорода придётся гнать метлой до самой гавани.       — Он часто бывает здесь?       — Достаточно.       Бабушка потянулась к полке за спиной, сняла жестяную банку с потёртой наклейкой и поставила перед собой. Крышка открылась с сухим щелчком; в воздух поднялся горьковатый запах мелиссы и валерианы.       — Наш пастор скверно спит по ночам. Как видишь, святой сан от нервов не спасает.       Покупка выглядела обычной: бессонница, травяной сбор, визит в лавку. Агнес поила такими настоями половину Сейлема. Но утренняя злость бабушки всё ещё не отпускала Лэйн.       — Ты утром говорила о нём иначе.       Агнес закрыла банку, вернула её на полку и только потом повернулась к прилавку. Пальцы на секунду замерли на крышке — сухие, узловатые, с тонкой царапиной у костяшки.       — Передо мной была внучка, вернувшаяся домой глубокой ночью в чужой машине. — Она поджала губы, уже без прежней резкости. — Тут и святая наговорила бы лишнего. А я, как знаешь, до святости не доросла.       Лэйн скрестила руки на груди, но плечи опустились сами. Слова бабушки всё ещё царапали, только теперь в них было меньше нажима и больше усталой, неловкой заботы.       — Ты могла просто спросить.       — Могла. — Агнес взяла с прилавка тряпку и стёрла невидимое пятно рядом с кассой. — А ты могла сначала подумать, потом открыть рот, а не наоборот. Но мы с тобой обе не из тех женщин, которые вовремя останавливаются.       Лэйн фыркнула себе под нос, но злость уже ослабла. Она положила локти на прилавок, задела рукавом связку бумажных пакетов и машинально поправила их обратно в ровную стопку.       — Я вообще-то не за этим заехала.       — Конечно. — Агнес вернула тряпку под кассу. — Ты заехала случайно, увидела пастора, решила устроить мне допрос, а заодно вспомнила, что я твоя бабушка. Всё по порядку.       — Я насчёт утра. — Извинения никогда не были сильной стороной Лэйн; нужные слова во рту становились сухими и неудобными. Она сдвинула один из мешочков с лавандой, потом заставила себя убрать руку. — Зря я так. Сорвалась.       Агнес не ответила сразу. Взяла щербатую банку из-под леденцов, пересыпала мелочь у кассы, потом снова закрыла крышку — слишком аккуратно для такого простого действия.       — Сорвалась, — повторила она наконец. — Ну, это у нас семейное. Я тоже хороша. С утра вцепилась в тебя, как клещ в собачий хвост.       — Ты и есть старая заноза.       — Травница, — поправила Агнес и впервые за всё утро почти улыбнулась.       Агнес выдвинула нижний ящик, достала оттуда небольшую банку с потемневшей крышкой и поставила перед Лэйн. На стекле была наклеена старая бумажка с её почерком: малиновый лист, мелисса, зверобой.       — На, забирай.       Лэйн покосилась на банку, потом на бабушку.       — Это взятка?       — Это попытка не любоваться твоей серой физиономией до вечера. — Агнес подтолкнула банку ближе, сухо постучав ногтем по крышке. — Заваришь на ночь. И поешь что-нибудь нормальное, когда вернёшься домой. Чай и злость — не завтрак.       Лэйн взяла банку. Стекло холодило ладонь. За этим простым жестом скрывалось всё, чего Агнес никогда не говорила вслух: тревога, забота, желание удержать внучку рядом хотя бы через ворчание. Злиться на неё становилось всё труднее.       — Он правда только за чаем заходил?       Агнес выровняла стопку бумажных пакетов у кассы, хотя Лэйн уже успела поправить её минутой раньше. Пальцы двигались размеренно, без суеты, но слишком тщательно.       — Люди приходят ко мне, когда плохо спят, когда болят суставы, когда сердце шалит или нервы ни к чёрту. Пастор не исключение. Не превращай каждый чужой недосып в расследование.       — Удобный совет от человека, который утром сам устроил допрос по моей личной жизни.       Агнес хмыкнула, но без прежней колкости. Потом потянулась к полке за кассой, сняла маленький бумажный пакет с карамелью и бросила его Лэйн поверх банки.       — Вот поэтому бери чай и конфеты, пока я опять не начала говорить лишнее.       Лэйн поймала пакет одной рукой. Между ними на миг воцарилось перемирие — без извинений и откровений. Она задержалась ещё на пару минут: поговорили о ярмарке в Марблхед, новом мёде и туристах, снова раскупивших все свечи с шалфеем после чьей-то заметки в местном блоге.       Но где-то на краю сознания всё равно держалась картинка: пепельная голова в дверях лавки, прямая спина, тёмное пальто среди мокрых зонтов.       Пастор скверно спит по ночам.       Что ж. У Лэйн к нему накопился не один вопрос. Этот она просто добавит к остальным.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      У витрины свечной лавки Эшли Маркус ждала зелёный свет и по привычке наблюдала за улицей. Пакеты резали пальцы, морось липла к волосам, в стекле отражалось усталое лицо с размазанной тушью. Эшли отвернулась и снова посмотрела на дорогу.       Это умение у неё было всегда — примечать. Люди проходили мимо и не задерживались на ней взглядом даже на полсекунды: помятая женщина с пакетами. Та самая Маркус, которая выпивает, что с неё взять. Её давно перестали брать в расчёт. И зря. Потому что Эшли помнила всех.       Она заметила всё раньше, чем кто-то их них обратил на неё внимание.       Сначала пастора. Отец Холт вышел из травяной лавки Корвин: воротник поднят, шаг спокойный. Пепельную голову Эшли узнала бы в любой толпе, как и половина прихода. Но, в отличие от прочих дур, сохнущих по новому пастору, она замечала детали: к старухе он заходил не впервые.       Следом к той же двери подкатила машина, и из неё выбралась Лэйн Корвин. Подругу детства узнала сразу. Десять лет спустя Лэйн выглядела почти так же: прямая спина, чёрное пальто. Держалась так, словно давно отвыкла сомневаться в себе. Ни усталости в лице, ни той затравленности, которую женщина всё чаще замечала в зеркале.       Эшли так и осталась в Сейлеме. В доме на две спальни; с мужем, который последние годы смотрел сквозь неё; бутылкой дешёвого вина, спрятанной за стиральным порошком. Дочки, утренний ор, недосып, липкие кружки у раковины, серое лицо в зеркале — запавшие щёки, тени под глазами, соломенные волосы с тёмными корнями.       Двадцать восемь. А в некоторые дни она казалась себе старше Агнес Корвин.       Плакать из-за этого Эшли давно перестала. Слёзы остались где-то между вторым ребёнком, просроченными счетами и тем утром, когда она впервые спрятала бутылку от самой себя. Вместо них пришло другое — сухое, злое, ясное. Она видела этот город трезво и всё запоминала: кто с кем, кто куда, кто врёт, а кто слишком быстро закрывает дверь.       Светофор мигнул зелёным. Толпа двинулась через дорогу, кто-то задел Эшли плечом и не извинился. Она не сразу пошла следом. Ещё какое-то время смотрела, как Лэйн входит в лавку, отмечая детали: осанку, одежду, привычки. Всё это она аккуратно складывала в память.       Потом развернулась и побрела прочь — сутулая, неприметная, с тяжёлыми пакетами в руках. Обычная издёрганная женщина, каких на этих улицах десятки.       Никто не обернулся ей вслед. Эшли запоминала всё.