В саду чудовищ

      К пятнице дождь выдохся до водяной мороси. За окном Чеснат-стрит расплывалась редкими жёлтыми пятнами фонарей: один на квартал, дальше улица терялась в сыром сумраке, у чёрных каштанов за оградой. В доме держался запах остывшего куриного супа и осенней сырости, тянувшейся от старых оконных рам. Снизу, с кухни, доносился мерный звон: Агнес перебирала банки, и стекло глухо стукалось о дерево.       Лэйн поджала под себя ногу на стуле у окна. Ноутбук грел колени сквозь тонкую ткань домашних штанов. Пятница выдалась стёртой: половина дня в лавке за фасовкой и редкими туристами, вторая — здесь, за экраном и тремя кружками остывшего чая. В спине набралась знакомая тяжесть от долгого сидения, и Лэйн уже жалела, что не выбралась размяться засветло.       Файл «город_2» она открыла ещё днём и с тех пор не закрывала. К двум прежним строчкам за пятницу прибавилась третья.       1. Хэл Мёрфи. Сердце.       2. Бекки Холлингсворт. Удушение.       3. Кевин Маллой. ?       Знак вопроса она не любила. В рабочих файлах он означал то, что пока не удавалось доказать, а про Кева доказать было нечего. Полиция молчала. Лэйн оставила вопрос как есть.       Письмо от Денниса Парка появилось в начале седьмого — пустое, с одним вложением и темой в два слова: «Каллахан. Первое».       Парк работал чётко и быстро, без лишней переписки. В файле лежали перемещения машины Дэйва за последний месяц, сведённые из спутниковых меток и записей дорожных камер. В ночь убийства Бекки чёрный «Эскалейд» Каллахана дважды покидал подъездную дорожку: около одиннадцати вечера и под утро. Между этими отметками автомобиль почти три часа оставался на стоянке мотеля «Тайдуотер» — на Хайленд-авеню, у самого выезда из города. Номер оплачивался с карты, оформленной не на Дэйва. Имя на брони — Дайна Уэллс.       Имя ничего не говорило. Кто-то со стороны, всплывший со дна чужого брака.       Лэйн откинулась на спинку стула и перечитала строки ещё раз. Это ещё ничего не доказывало, но заметно трещал образ примерного семьянина, который Дэйв так старательно поддерживал. Если он действительно провёл ту ночь в мотеле с другой женщиной, значит, солгал и жене, и детективу. Она вернулась к своему файлу и приписала внизу, под четырьмя живыми именами: «Дайна Уэллс — мотель „Тайдуотер", Хайленд-авеню. Навестить».       Отставила ноутбук на кровать, поднялась и приоткрыла раму. В щель сразу потянуло холодом и мокрым асфальтом. Она вытащила сигарету из мятой пачки на подоконнике, щёлкнула зажигалкой со второго раза. Первая затяжка отдала горечью; дым утянуло в зазор вместе с уличной сыростью, и он растаял над пустой Чеснат-стрит. Внизу, под фонарём, блестела чёрная брусчатка, с веток срывались редкие капли — без ритма, без ветра.       Часы в углу экрана показывали 18:42. По пятницам Эллис задерживалась в редакции дольше всех: вычитывала номер, гоняла практикантов, дважды переспрашивала про источники. Лэйн придавила сигарету о край жестяной банки на подоконнике и набрала её напрямую.       — Корвин, — отозвалась Эллис после первого гудка; за её спиной кто-то ругался на застрявший принтер. — Я как раз собиралась тебе писать.       — У меня третий.       Шорох бумаги на той стороне замер.       — Третий — кто?       — Кевин Маллой. Нашли вчера утром, дома, мёртвым. — Лэйн удержала интонацию, рванувшую вперёд, и сбавила тон. — Хэл Мёрфи — сердце, в начале осени. Бекки — удушение, две недели назад. Теперь Кев. Один выпуск, один город, меньше месяца на троих.       Эллис не ответила сразу. В трубке снова зашелестела бумага — уже без прежней спешки.       — Маленький город, — обронила она сухо, по-редакторски. — В маленьких городах люди умирают кучнее, чем хочется журналистам. Совпадение ещё не серия, Корвин.       — Я и не говорю «серия». Пишу: «закономерность, требующая проверки». — Лэйн прижала большим пальцем кромку стола. — Трое из одного класса. Двое — насильственно или похоже на то. Ошибусь — будет хроника и портрет жертвы, как ты хотела. Окажусь права — это уже не проходной материал.       — И способы разные, — не уступила Эллис. — Сердце, удушение, теперь бог знает что. Так маньяки не работают.       — Маньяк оставляет почерк. У этих смертей почерка нет. — Лэйн задержала внимание на трёх строках в файле. — Если за ними кто-то стоит, он делает всё, чтобы мы не связали эти смерти между собой.       В трубке протянулась тишина. На той стороне щёлкнул колпачок ручки. Лэйн знала этот звук: Эллис всегда делала так, когда решение уже принято, но вслух ещё не оформлено.       — Что тебе нужно?       — Время. — Лэйн перевела дыхание. — Парк прислал первое по Каллахану. В ту ночь Дэйва не было дома, его машина почти три часа простояла у мотеля за городом. Номер оплачен другой картой. Бронь — на женское имя.       — Любовница?       — На это похоже. Хочу к ней съездить.       — Тогда аккуратно. — Бумага в трубке улеглась окончательно. — Если Каллахан узнает, что кто-то лезет в его личную жизнь, реакция ему не понравится. Бери диктофон и без нужды к ней домой не ходи.       Лэйн посмотрела на тёмное окно. По Чеснат-стрит прошла чья-то фигура под зонтом, ненадолго попала в круг фонаря и растворилась за оградой.       — Я в курсе.       — А полиция? — Эллис вернулась к тому, что её действительно интересовало. — Тебя не пытаются отодвинуть от расследования?       — Местный детектив попросил пока не покидать город. На случай новых вопросов.       — Вопросов к тебе?       Лэйн повернула зажигалку в пальцах. Металл успел нагреться от ладони, но рёбра всё равно цепляли кожу холодными гранями. За окном фонарь мигнул один раз и снова набрал тусклый жёлтый свет.       — К любому, кто близко знал жертв. Я в их числе. — Ответ вышел сдержанным; она готовила его весь день, подбирая слова так же аккуратно, как подбирала формулировки для материала. — Для меня это скорее пропуск. Я и так никуда не собиралась.       На той стороне кто-то громко окликнул Эллис. Та прикрыла трубку ладонью, но Лэйн всё равно уловила обрывок чужой фразы, раздражённое «вёрстка» и сухой щелчок ручки по столу. Потом шум редакции отступил, снова оставив между ними только линию связи.       — Знаю, что не собиралась. — Эллис выдохнула ближе к трубке. — Остаёшься до конца следующей недели. Твою текучку раскидаю на Эррера и Кёртиса. Но послушай меня, Корвин.       Лэйн прижала телефон плечом к щеке и большим пальцем стёрла влажный след на кромке стола. Под пальцем шероховато царапнуло дерево.       — Ты выросла среди этих людей. Для города ты своя и чужая разом, они откроются тебе так, как никому из приезжих. Это твоё преимущество. — Эллис на секунду смолкла, и за её дыханием снова проступил редакционный гул. — И твоя яма. Не провались.       Лэйн опустила глаза к третьей строчке. «Кевин Маллой. ?» Знак вопроса после имени выглядел чужим, будто речь шла о пропущенной дате в архиве. Сегодня он лежал в морге.       Убрала пальцы с кромки стола. На коже осталась тонкая влажная полоса, и она машинально вытерла ладонь о ткань домашних штанов.       — Я журналист, Эллис. Это работа.       — Угу. — В трубке снова заскрипела ручка. — Драфт пришлёшь, когда будет чем хвастаться. И поешь нормально, ты говоришь как с того света.       Линия оборвалась раньше, чем Лэйн успела ответить. Прощаться Эллис не привыкла — экономила слова даже на этом.       Опустила телефон на колено. Снизу кухня затихла: стекло больше не звякало. Где-то со стороны порта протянулся низкий гудок — долгий, одинокий, тот самый, что провожал её здесь каждый вечер. Город она помнила именно таким: тёмным, мокрым, гудящим в спину.       Она вернулась к файлу. Три строки сверху, четыре имени снизу — Меган, Дэйв, Эшли, Райан. Пока все четверо живы. Так и не приписала ничего нового, выключила ноутбук. В погасшем экране отразилось её лицо — сосредоточенное, отстранённое, как на редакционном пропуске.       Коснулась пальцами запотевшего стекла и провела по нему прозрачную полосу. В самом конце улицы, над мокрыми крышами, белел шпиль церкви — единственное светлое пятно во всей этой темноте. Лэйн на миг задержала на нём взгляд и отвернулась.       Внизу скрипнула половица. По лестнице поднялся оклик Агнес:       — Ужинать будешь или так и просидишь весь вечер в своей комнате?       — Спускаюсь, — отозвалась Лэйн и убрала телефон в карман.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Суббота выдалась первой ясной с её приезда. Дождь, целую неделю заливавший город, к утру стёк в водостоки и канавы, и над Сейлемом поднялось низкое промытое солнце. Эбби заехала за ними к девяти — посигналила от калитки дважды, весело, по-старому.       Агнес заперла лавку на выходной. Табличку «закрыто» она вешала редко, и оттого утро сразу получило привкус чего-то незаконного, краденого у будней.       В машине пахло ванилью и нагретым на солнце дерматином. Эбби вела одной рукой, второй то поправляла берет, то указывала за окно, и говорила без передышки: про новые ульи, про соседку с протекшей крышей, про осу, ужалившую почтальона прямо в ухо.       — …и я ему: Дон, куда ты лезешь к ульям в одной рубашке, ты же не двадцатилетний. А он своё — пчёлы, мол, чуют доброго человека. Доброго! — Эбби фыркнула совсем как Агнес и сама этого не заметила. — Они не доброту чуют. Они чуют, когда к ним лезут без дыма, вот и всё.       Агнес устроилась впереди, вполоборота к окну. Серебряный браслет соскользнул к косточке запястья, когда она опёрлась локтем о дверцу.       — Дон твой и в сорок был дураком, — обронила она. — Возраст здесь ни при чём.       Лэйн села сзади, у самого окна. Сейлем остался позади — мокрые крыши, белый шпиль, закрытые лавки с сувенирами. За окраиной потянулись поля, голые яблони и серые изгороди. Свет лёг на стебли золотом, и Лэйн впервые за неделю просто смотрела на дорогу — без блокнота, без вопросов, без имён.       От неё ничего не требовалось: ни вести машину, ни поддерживать разговор, ни держать лицо. В Провиденсе субботы уходили на тексты, правки и сигареты у подоконника; здесь можно было просто ехать и слушать, как Эбби спорит с Агнес из-за почтальона, пчёл и человеческой глупости. Лэйн опустила палец на стекло. В салон потянуло яблочным сквозняком и прелой листвой.       За поворотом Эбби свернула на грунтовку, и машину повело по колеям. Показался её дом — приземистый, обшитый светлой доской, с просевшей верандой и жестяным петухом-флюгером на коньке. За домом тянулся сад, а дальше, у самой опушки, белели рядами ульи. Лес подступал к участку вплотную: тёмная стена клёнов и дубов, уже наполовину облетевшая.       Эбби заглушила мотор у крыльца.       — Ну вот. Воздух чуете? — Она набрала полную грудь и выдохнула с явным удовольствием. — Не то, что Эссекс-стрит с туристами и выхлопами.       — Воздух как воздух, — отозвалась Агнес, но выбралась из машины первой и задержалась у крыльца, подставив лицо солнцу.       В доме держался густой медовый аромат — он тянулся, казалось, от самих стен. На кухне с низким потолком теснились банки: тёмный гречишный мёд, светлый липовый, рамки в восковых сотах под марлей. Над печью висели пучки сухой мяты, душицы, зверобоя — почти та же лавка, только теснее и теплее.       Эбби тут же занялась чайником, вытащила из буфета лимонный кекс под салфеткой и принялась нарезать его толстыми ломтями.       — Садись, садись. — Тарелка подвинулась к Лэйн прежде, чем та успела отказаться. — И не гляди на меня так, я по глазам вижу, что ты опять не завтракала.       Лэйн выдвинула ящик буфета, достала ложки и разложила их у чашек. Руки сами помнили эту кухню: где ножи, где сахар, где щербатая кружка Эбби. За десять лет здесь почти ничего не изменилось.       К тарелке придвинулась вазочка с янтарным донниковым мёдом.       — Донниковый бери. Ты в детстве только его и ела, от липового нос воротила.       Зачерпнула ложкой. Вкус оказался тем самым — мягким, тягучим, с лёгкими ванильными нотами и чем-то ещё, чему она в детстве не знала названия.       Эбби всё хлопотала: смахнула со стола несуществующую крошку, поправила занавеску, подкинула в печь полено, хотя в кухне и без того было жарко. Без дела она, кажется, просто не умела жить. На подоконнике дремал рыжий кот, поджав под себя лапы; ухо у него вздрагивало на каждый стук ножа.       Лэйн опустилась на табурет у окна. Чай обжигал керамику, мёд расходился в нём тягучей янтарной нитью. Она сделала глоток и впервые с четверга почувствовала, как отпускает затылок. За окном на солнце грелись ульи; редкие поздние пчёлы кружили над летками, тяжёлые и сонные перед холодами.       — Медогонку я всё-таки зря поменяла, — пожаловалась Эбби, разливая чай по второму кругу. — Старая гремела, зато крутилась как часы. А новая блестит, а ось уже заедает.       — Тебе продали красивую обёртку, — заметила Агнес. — Ты на такие вещи всегда покупаешься.       — Это я-то ведусь? — Эбби всплеснула руками, едва не задев чайник. — А кто в прошлом году взял три мешка костной муки у заезжего проходимца?       — Мука была хорошая.       — Мука была краденая!       Агнес, не прерывая спора, переложила на тарелку Лэйн самый широкий ломоть кекса — с глазурью по всему срезу. Рука сделала это сама, отдельно от языка, между двумя колкостями в сторону Эбби.       Девушка обхватила кружку обеими руками и слушала их перепалку, как когда-то за бабушкиным столом — молча, с книгой под локтем. Они цепляли друг друга за старые промахи и дурные покупки, но сахарница, чайник и кекс всё равно ходили по столу привычным кругом.       В кухне было жарко от печи и солнца на подоконнике рядом с рыжим котом. Лэйн провела пальцем по тёплому боку кружки. В Провиденсе никто не спорил с ней о краденой костной муке; там вообще редко кто с ней говорил.       После чая Эбби потащила их к ульям — показать новые рамки. У летков она нахлобучила старую сетчатую шляпу, сунула Лэйн в руки дымарь и велела качать.       — Только не дёргай. Плавно. Дым они не любят, но злятся ещё пуще, когда рядом суетятся.       Лэйн качнула мех. Из носика дымаря потянуло горьковатым дымком — тлеющая хвоя пополам с мешковиной. Под этим запахом пчёлы грузнели, сбивались плотнее и оползали в глубину рамок.       Агнес к сетке даже не притронулась. Она опустилась на корточки у крайнего улья, без перчаток, и провела пальцем по летку, снимая прилипший воск. Пчёлы ползали по тыльной стороне её ладони, забирались под браслет, но бабушка не шелохнулась.       — Не боишься? — спросила Лэйн.       — Чего бояться. — Агнес поднялась, отряхнула колени. — Они своё дело знают. Жалят сдуру или с перепугу. Если ты понимаешь, что делаешь, они тоже понимают.       Эбби тем временем уже перескочила на соседку — у той опять скакало давление.       — Я ей твой сбор отнесла, Агнес, тот, с пустырником. Говорит, теперь спит как убитая.       — Пустырник ей рано. — Та стряхнула воск с пальцев. — Ей бы боярышник да поменьше соли. Я Марте сорок лет твержу, а она всё за своё.       Лэйн качала дымарь и слушала вполуха. Бабушка знала про этот город всё: у кого бессонница, у кого сердце, кто на чём держится и от чего сляжет. Всю жизнь к ней несли свои хвори — в бумажных пакетах, в шёпоте у прилавка, в неловких просьбах после закрытия лавки. Доктором Агнес никто бы не назвал. За банками с травами всё равно тянулись именно к ней.       Дым горчил на языке. Пчёлы оседали на рамках плотными тёмными пятнами, по жухлой траве ползли тени от ульев. Солнце сместилось к полудню, и сад стал суше, прозрачнее; за ним темнела кромка леса — клёны и дубы, тропы между ними, места, куда память добиралась быстрее ног.       Повернулась к опушке. Там, за последними яблонями, начиналось пространство, где когда-то можно было пропасть на весь день и вернуться только к ужину, с грязью на ботинках и царапинами на запястьях. Что-то знакомое шевельнулось внутри и тут же исчезло.       — Лэйн! — окликнула Эбби с крыльца. — Давай в дом, пирог поспел!       Отвернулась от леса. Солнце грело спину, в доме ждали чай и горячий пирог, и впервые за долгое время не требовалось никуда спешить. Поднялась на крыльцо, оставив позади ульи, опушку и то, что только что всплыло из памяти и снова легло на дно.              Пирог доели на веранде, под низким послеполуденным солнцем. Эбби собрала тарелки, а Агнес, разморённая едой и теплом, осталась в кресле-качалке у стены дома, накрыв колени клетчатым пледом. Качалка поскрипывала под ней размеренно, в такт ленивому ветру.       Эбби вернулась с крыльца с пустым подносом и кивнула в сторону сада. За ним темнела опушка.       — А лес-то всё тот же. — Она вытерла руки о передник. — Помнишь, как вы с Эшли там днями пропадали? С утра в лес — и до темноты вас нет. Я уж и звать устала, и волками вас пугать. Без толку.       Лэйн это помнила.       Имя Эшли прозвучало так же буднично, как и все остальные имена в рассказах Эбби. Она не знала, что от той дружбы давно ничего не осталось, и Лэйн не собиралась ей это объяснять. Десять лет она держалась подальше от этого леса и от всего Сейлема, а теперь стояла в трёх шагах от опушки и уже знала, куда пойдёт.       — Прогуляюсь, — обронила она, поднимаясь. — Разомнусь, пока светло. Тут недалеко.       Эбби уже вскинула руки — куда на ночь глядя, — но Агнес остановила её жестом: не держи. Лэйн спустилась с крыльца и пошла через сад по влажной траве. За спиной скрипнула качалка; с веранды крикнули про резиновые сапоги, но слова унёс ветер.       Тропа нашлась сама: поворот за кривой яблоней, спуск, мостки через ручей. Лес встретил сыростью и запахом прелой листвы. Сквозь голые ветви бледнело небо, и стволы в этом свете казались выше.       Под ногами пружинила мокрая земля, листва глушила шаги. Где-то наверху коротко простучал дятел и смолк; в ответ легла позднеосенняя тишина.       Сбавила шаг. Город она читала по фасадам и сводкам, этот лес — кожей и памятью. Тело само вело её дальше.       Тропа петляла между стволов, ныряла в ложбину, забирала вверх по выпирающим корням. Здесь они сворачивали к ручью. Под поваленной берёзой когда-то нашёлся олений череп — выбеленный, с длинными рогами и обломанным кончиком. Лэйн притащила его домой и повесила над кроватью — среди постеров и книг.       Чем ближе подступала прогалина, тем труднее давался каждый шаг. На этой тропе собранная девушка из Провиденса понемногу истончалась, и сквозь неё проступала другая — оставленная здесь десять лет назад вместе с оленьим черепом и недокуренными сигаретами.       За поворотом открылся он. Белый дуб.       Огромный и кряжистый, он стоял на прогалине особняком, раскинув голые ветви. Светло-серая кора была изрезана глубокими бороздами; нижний сук, толстый как молодой ствол, отходил горизонтально на высоте плеча. Когда-то они забирались на него.       Опустила ладонь на влажную кору. Под пальцами нашлись старые зарубки — две корявые буквы, заплывшие наростом за десять лет: «Л» и рядом, неровно, «Э». Сырая кора под ладонью на миг стала сухой и тёплой. Поздняя осень отступила, и сентябрьское солнце десятилетней давности легло Лэйн на плечи.       В шестнадцать она сидела верхом на нижнем суку, привалившись к стволу. Чёрные джинсы, выгоревшая футболка и кеды. Сентябрь ещё держал лето: солнце пятнами ложилось сквозь листву, пахло корой, скошенной травой и палыми яблоками.       Сюда они сбегали ещё со средней школы — две лишние, не прибившиеся ни к одной компании. Здесь их никто не искал. Здесь можно было курить ворованные у матери Эшли сигареты, врать про уроки и говорить всё подряд. Эшли болтала, Лэйн слушала.       В тот день Эшли первым делом отняла у неё подводку и подвела нижнее веко — криво, по своему вкусу, высунув от усердия язык. Лэйн терпела. Эшли вечно пыталась её переделать: то чёлку подровняет, то подводку поправит, ворча, что Лэйн «сидит безучастно ко всему происходящему». В этом всегда сквозила обида. Лэйн и правда мало что задевало, и подругу это бесило едва ли не сильнее любых неприятностей.       Эшли устроилась выше, оседлав развилку ветвей. Рыжевато-каштановые кудри были собраны в небрежный узел, но короткие пряди всё равно лезли в лицо; тушь к концу дня смазалась у ресниц. На запястье болтался браслет из цветных ниток. Девушка то сдвигала его к ладони, то возвращала обратно — просто чтобы занять руки.       Первая неделя последнего класса только началась. Впереди тянулся целый год — большой, непрожитый, пока пустой.       — Открою тебе один секрет, только не смейся. — Эшли качнула ногой, сбив с ветки палый лист. — Обещай.       — Когда я над тобой смеялась?       — Постоянно.       Лэйн заложила страницу пальцем и повернулась к ней. На коленях лежал потрёпанный томик Эдгара По; читать на дубе всё равно не получалось — строчки расползались, стоило подруге заговорить.       — Кажется, я влюбилась. — Эшли выпалила это и сразу отвернулась к просвету между стволами. — В Каллахана.       Лэйн не сразу сообразила. Имя пришлось повторить про себя, точно примерить к тому, что она знала о Дэйве, и усмешка всё равно сорвалась первой.       — В того, что в прошлом году на спор окунал Кева головой в фонтан у спортзала?       — Это было один раз.       — Три, Эш. Я считала.       — Ты его просто не знаешь. — Подруга подтянула колено к груди и обхватила его руками. — Он другой, когда не выпендривается перед своими. Смешной. И смотрит так… не как все. Как будто видит тебя по-настоящему.       Последние слова прозвучали ниже, без привычной трескотни. Лэйн перестала улыбаться. Эшли не дразнилась и не сочиняла — влетела в это с головой, всерьёз.       — А Бекки знает?       Лэйн задала вопрос и сразу пожалела. Эшли дёрнула плечом; узел рыжих волос съехал набок.       — При чём тут Бекки?       — При том, что весь август ты только про неё и говорила. Про неё и про то, как она с ним катается у озера.       — Я говорила, что на неё тошно смотреть. — Эшли резко дёрнула браслет к ладони. — У неё и так всё есть. Папины деньги, дом как с открытки, эти улыбочки для церковной газеты. И Дэйв ей достанется — потому что Холлингсворты и Каллаханы две главные фамилии в городе. У них всё расписано наперёд, ещё до рождения. А мы кто? Так, путаемся под ногами.       Она обронила «мы», и Лэйн это отметила. Эшли всё чаще говорила так, соединяя их в одну обиженную пару, хотя обижалась всегда одна. Лэйн на чужие особняки и громкие фамилии было плевать. Ей хватало дуба, бабушкиной лавки и десятка книг под кроватью.       Где-то над ручьём вскрикнула сойка, и снова стало слышно, как ломко шуршит листва под лёгким ветром. Лэйн сняла с рукава крошку коры.       — Зато к ним вон Кев прибился, — заметила она. — Чем не дорога наверх.       Эшли фыркнула. Имя из её уст прозвучало так, будто под каблуком хрустнула скорлупа.       — Кев. Бегает за ними как собачонка. Принеси, подай, посмейся, когда велят. Они же над ним первые и потешаются, а он счастлив без памяти, что позвали. Смотреть тошно.       Зависть.       Эшли презирала Кева за то, чего хотела сама: попасть в этот сияющий круг. Позвали бы — побежала первой. И принесла, и подала, и посмеялась, когда велят. Раньше она завидовала просто по привычке. Теперь в этой зависти появилось что-то другое — жадное, цепкое. На миг Лэйн стало не по себе, но ощущение тут же рассеялось.       — Знаешь, что я придумала? — Эшли качнула ногой, и с ветки сорвался ещё один лист. — На выпускном он сам меня пригласит. Прямо при всех. А Бекки пусть бесится.       — Угу. А потом превратишься обратно в тыкву.       — Дура.       Но Эшли улыбалась, глядя сквозь ветки в закатное небо. Было видно: эту картинку она давно прокручивает в голове. Лэйн спорить не стала — бесполезно. Выудила из кармана мятую пачку, закурила и протянула сигарету подруге. Какое-то время они передавали её туда-сюда через сук, и дым уплывал вверх, в рыжую листву.       — Я отсюда уеду, — вдруг выдала Эшли. — Вот увидишь. Не останусь киснуть в этом болоте, как все тут. Найду способ.       — Способ?       — Любой. — Она затянулась и сощурилась сквозь дым. — Кто хочет, тот всегда находит.       Эшли нахмурилась.       — Чего уставилась?       — Ничего. Лист в волосах.       Лэйн потянулась и вытащила из рыжих кудрей сухой дубовый лист. Эшли отмахнулась, но уже улыбалась. Потом порылась в кармане джинсовой куртки и выудила складной ножик — тупой, с треснутой рукоятью, который таскала с восьмого класса.       — Подвинься.       Перегнувшись через сук, она принялась ковырять кору у самого ствола. Работала сосредоточенно, прикусив язык; через минуту на сером дереве проступила корявая «Э». Нож перешёл к Лэйн.       — Теперь ты. Чтоб было.       Лэйн вырезала рядом «Л» — неровно, с нажимом; лезвие соскальзывало по живой коре, пальцы липли к прозрачному соку. Две буквы встали рядом, кривые и свежие, будто дерево только что поранили.       — Вот. Теперь дуб наш. Официально.       — Дубу, по-моему, всё равно.       — Не всё равно. — Эшли сложила ножик и сунула обратно в карман. — Он теперь про нас знает.       Некоторое время они покачивались на суку без слов. Дерево поскрипывало под ними, как старая лестница. Солнце сползало к ручью, рыжие пятна на листве густели, вытягивались по стволам и корням.       — Только не вздумай кому-нибудь, — Эшли ткнула её в плечо. — Про Каллахана. Тебе одной говорю.       — Да кому я скажу. — Лэйн пожала плечами. — У меня, кроме тебя, никого и нет.       Фраза сорвалась слишком легко. Лэйн сама удивилась, а Эшли на секунду притихла, потом сгребла её в неловкое объятие прямо на узком суку. Обе чуть не грохнулись вниз, вцепились в ветки и расхохотались; с дуба посыпались палые листья, забились за воротники и в волосы.       Домой не хотелось ни одной, ни другой.       Палый лист спланировал Лэйн под ноги — бурый, настоящий, из нынешней осени. Лес снова сомкнулся вокруг: голые ветви, сырость, ранние сумерки. Сойка молчала. Ладонь всё ещё лежала на влажной коре, на двух заплывших буквах, за десять лет затянутых почти вровень со стволом.       От той дружбы не осталось ничего.       Эшли с похорон — серая, спившаяся, прячущая лицо за волосами — никак не вязалась с той девчонкой, что сидела на суку, резала ножом кору и хохотала, пока листья сыпались за воротник. Ночные разговоры до рассвета. Сигареты на двоих. Слова, которые тогда казались важнее всего. Теперь от них остался только тяжёлый осадок.       Радоваться не получалось. Горевать — тоже.       Она помедлила, проводя пальцем по заросшей «Э». Эшли вырезала её первой — в тот сентябрь, когда между ними ещё не было ничего тяжелее сплетен и ворованных сигарет. Кора почти затянула зарубку. Ещё несколько лет — и дерево сотрёт её совсем, как уже стёрло половину «Л».       Убрала ладонь с коры. За садом, между чёрных стволов, тёплым жёлтым квадратом светилось кухонное окно Эбби. Оттуда тянуло живым — едой, разговорами, домом.       Повернулась к дубу спиной и пошла на свет, шурша палой листвой. Из-за деревьев донёсся оклик Эбби — звонкий и беззаботный, будто ничего страшнее остывшего ужина не случалось.       К двум кривым буквам на старой коре Лэйн так и не повернулась.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Ночь Лэйн провела в тесной гостевой Эбби, под грудой лоскутных одеял, и проснулась от запаха кофе и оладий. Впервые за неделю утро началось без сигареты у подоконника и мыслей, тянувшихся до рассвета.       После завтрака Эбби повезла их обратно в город: Агнес впереди, Лэйн снова сзади. Воскресенье выдалось ещё яснее субботы. Солнце заливало мокрые от росы поля, от обочин поднимался лёгкий пар, и после ночи на чистом воздухе голова была непривычно ясной, без обычной утренней мути.       — Гляди-ка, даже румянец появился, — заметила Эбби, поймав Лэйн в зеркальце заднего вида. — Один день на воздухе — и снова человек. А то приехала серая, как твой ноутбук.       — Оставь её, — вмешалась Агнес. — Дай хоть в машине отдохнуть от твоей заботы.       На полпути Эбби хлопнула себя по лбу.       — Мёд! Миссис Кларк ждёт свою баночку. Липовый, персонально, как всегда. — Она притормозила у обочины, быстро прикидывая дорогу. — Она сейчас на службе. Заскочим к церкви, я занесу. Две минуты.       — Персонально, — фыркнула Агнес. — Эта твоя Кларк пятнадцать лет берёт у тебя один и тот же мёд и каждый раз делает вид, будто оказывает тебе милость.       — Зато не торгуется.       — Потому что знает: дешевле всё равно не сыщет. — Агнес отвернулась к окну. — Вези свою баночку. Я в машине подожду.       К церкви подъехали к полудню. Колокол как раз отбивал двенадцать, и звон стелился над крышами, перекрывая редкий шум машин. Эбби припарковалась через дорогу, у антикварной лавки с котом на крыльце, выхватила с заднего сиденья свёрток и поспешила к распахнутым дверям, откуда на ступени уже вытекала воскресная толпа.       Агнес осталась в машине, опустив стекло. Лэйн выбралась размять спину — после дороги между лопатками тянуло тупой усталостью. Она прошла вдоль витрин, задержалась у лавки с пожелтевшими открытками за стеклом и оглянула улицу.       Воскресный Сейлем не походил на ночной мокрый город, по которому она недавно колесила. Сейчас он был умытый солнцем, нарядный, почти безобидный: семьи в выходной одежде, ребёнок с воздушным шаром, продавец жареных каштанов на углу. Из дверей церкви тянулись прихожане — одни задерживались на ступенях перекинуться парой слов, другие уже спускались к припаркованным машинам. От такого города Лэйн успела отвыкнуть, но лица вокруг всё ещё казались знакомыми. В толпе мелькали постаревшие черты, и память нехотя подсказывала имена. Грузная женщина в синем плаще когда-то вела начальные классы. Седой мужчина с тростью держал скобяную лавку на углу Дерби.       Десять лет стёрли с этих лиц молодость, а город почти не изменился. Лэйн знала их всех — и оставалась здесь чужой.       И тогда она увидела его.       На верхней ступени, чуть в стороне от расходящейся толпы, стоял пастор Холт. Он прощался с прихожанами без спешки, как умел только он: одному жал руку, другому отвечал скупым наклоном головы, придерживал за локоть старушку, пока та не договорила своё. Пепельные волосы ловили полуденное солнце, и на тёмном пасторском костюме это светлое пятно выделяло его издалека.       Он держался на крыльце так же, как за амвоном, — спокойно и уверенно. Люди сами тянулись к нему: задерживались на ступенях, возвращались на пару слов, словно хотели убедиться, что после службы он всё ещё здесь.       Лэйн остановилась у витрины антикварной лавки. Между ними — улица, воскресная толпа, звон колокола. Она помедлила секунду, затем всё-таки подняла руку в приветствии. Солнце било в лицо, пришлось прищуриться, и улыбка проступила сама — неловкая, непрошеная, слишком живая для этих последних дней.       Каин заметил её не сразу. На миг его лицо осталось прежним — собранным и обращённым ко всем сразу, — и Лэйн уже пожалела о своём жесте. Потом его взгляд остановился на ней, черты едва заметно смягчились, и он поднял руку в ответ — открыто, как машут тому, кого искренне рады видеть.       В этом будничном жесте не было ни одной трещины из тех, что прорезали их разговоры наедине. На свету, среди прихожан, Холт оставался тёплым приходским пастором — без тени тайн, без недомолвок. И всё же махал он не толпе и не случайной знакомой. Ей.       Глупо было этому радоваться. Лэйн до сих пор здесь ради мёртвых и чужих тайн, а не ради мыслей о Каине Холте. Но в это утро она лишь улыбнулась в ответ и не спрятала взгляд.       Через пару мгновений из дверного проёма, за спиной пастора, на крыльцо выбралась Эшли Маркус. От рыжих кудрей не осталось и следа. Волосы острижены и высветлены почти до соломы; лицо под ними было таким же серым и погасшим, как на похоронах. Запахивала на ходу пальто, торопясь, будто опаздывала.       И в этот момент она подняла голову — и наткнулась прямо на Лэйн.       У последней пересохло во рту. Много лет она готовила в голове десятки первых фраз для этой встречи, обкатывала их в злости, в усталости, в бессонные ночи, когда прошлое вдруг начинало скрести изнутри. Сейчас не нашлось ни одной.       Через дорогу, поверх голов расходящейся толпы, они замерли друг напротив друга. На похоронах Эшли отвернулась к могиле раньше. Теперь не смогла. Между ними повисло что-то давнее и невысказанное.       Эшли дрогнула первой. На лице мелькнуло испуганное, виноватое выражение; пальцы судорожно сомкнулись на ремешке сумки. Она подхватила за руку подбежавшую дочку, кивнула куда-то мимо пастора Холта — не то ему, не то пустоте рядом — и быстро спустилась по ступеням, в толпу, прочь. Девочка что-то спросила на ходу, задрав к матери лицо. Та не ответила, только крепче сжала маленькую ладонь и прибавила шагу, будто за спиной у неё уже захлопывалась дверь.       Каин всё ещё держал поднятую руку. Ничем не выдал, что заметил женщину, прошедшую у него за спиной: повернулся к следующему прихожанину, пожал ему руку, снова склонил голову в ответ на чужие слова. На крыльце всё продолжалось как прежде — свет, воскресная толпа, неторопливые прощания после службы.       Эбби уже спешила обратно через дорогу, пряча в карман освободившуюся руку.       — Всё, поехали, пока Кларк меня на кофе не затащила. — Она плюхнулась за руль и перевела дух. — Чего притихли обе?       Агнес из своего угла обронила, не оборачиваясь:       — Ничего. Воскресенье как воскресенье.       Машина тронулась. Лэйн оглянулась на церковь: белый шпиль, пустеющие ступени, рука Каина, опускающаяся вдоль чёрного рукава. Эшли нигде уже не было. Два этих лица — открытое, обращённое к ней, и серое, метнувшееся прочь, — никак не складывались в ясное воскресное утро. Всю дорогу до Чеснат-стрит Лэйн вертела их в голове и не понимала, что именно её зацепило.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Неделя выдалась такая, что врагу не пожелаешь.       Сначала на причале сорвалась крупная поставка, и отец полдня орал в трубку так, что у Дэйва звенело в ухе. Потом притащился коп — приезжий, Ллойд, — уселся в кабинете и битый час мурыжил вопросами: где был тогда-то, во сколько вернулся, кто подтвердит. Дэйв наплёл первое, что подвернулось, и выпроводил его за дверь. Пусть роет.       Ещё одна заноза — Лэйн Корвин. Внучка полоумной травницы с Эссекс-стрит. В школе была серой молью в чёрном, вечно при Эшли, вечно с книжкой; за все годы они и парой слов не перекинулись. Уехала после выпуска, сгинула на десять лет, а теперь приползла обратно и шастала по городу с диктофоном, совала нос куда не просили.       К субботе Дэйва натянуло как струну. Хотелось сорваться — врезать, сломать что-нибудь. Или кого-нибудь.       Дома легче не становилось. Сюзанна перемещалась по комнатам бесшумно, вжав голову в плечи, и от одного её виноватого вида чесались кулаки. Для фасада жена годилась идеально: молчаливая, ухоженная, при сыне, при доме, в красивом платье на нужном ужине. Глянцевая картинка. На такой он и женился. А чтобы почувствовать себя живым, от неё не было никакого толку — только вздрагивала да извинялась.       Чем дольше тянулась эта осточертевшая неделя, тем сильнее подмывало к другому: к чужому послушанию, к телу, на котором можно снова почувствовать власть. Доказать самому себе, что он по-прежнему хозяин — дома, города, собственной жизни, всего, до чего дотянется рука.       В девять Дэйв заявил, что едет проветриться. Сюзанна, конечно, ничего не спросила. Давно перестала.       За городом шоссе опустело. Фары выхватывали из темноты придорожный бурьян, редкие почтовые ящики, чёрные поля. Он прибавил газу, опустил стекло, и встречный ветер выдул из головы остатки паршивых мыслей. Чёрный «Эскалейд» нёс его на Хайленд-авеню, к мотелю «Тайдуотер» у самого выезда из города. Красная вывеска мигала над стоянкой; облезлая буква «о» давно перегорела.       Номер был снят, как всегда, по брони на чужое имя и чужой картой. Привычка. Светиться лишний раз ни к чему.       Дайна ждала внутри — приезжала первой, на своей машине. Высокая, крепкая, с дешёвым ярким маникюром и наглой ухмылкой. С ней можно было не сдерживаться: она прекрасно понимала, ради чего они встречаются, и не строила из себя ничего другого.       Это устраивало его целиком. Никаких обид, сцен, бабьих разговоров про «что мы такое». Сделка, понятная обоим: ей — деньги и кое-что сверху, ему — то, чего он больше не находил нигде.       — Долго, — бросила любовница, не поднимаясь с кровати. — Я уж думала, опять продинамишь.       — Заткнись.       Усмешка стала шире. Ей платили в том числе за то, чтобы такие слова не задевали. А может, и не только за это: Дэйв давно подозревал, что грубость ей самой по вкусу. Не приходилось подбирать тон, сдерживать руку, изображать что-то похожее на терпение. Здесь всё называлось проще: заплатил, пришёл, получил своё.       Тянуть Дэйв не стал. Рывком притянул девушку за волосы у затылка, намотал пряди на кулак и заставил запрокинуть голову — ровно настолько, чтобы оба снова вспомнили правила этой комнаты. Она выдохнула сквозь зубы, но не отстранилась; пальцы уже торопливо расправлялись с его ремнём, быстро и привычно.       Он развернул её к стене, вдавил ладонью между лопаток. Дайна упёрлась руками в обои и расставила ноги шире сама, без приказа. Именно это завело сильнее всего: не сопротивление, не нежность, не игра в случайность, а послушная готовность принять то, за чем они оба сюда приехали.       С ней не требовалось осторожничать. Не нужно было следить за выражением лица, за силой пальцев, за тем, что останется утром на коже. Дайна знала цену этой встречи и брала своё так же спокойно, как и он своё.       Комната быстро сузилась до смятой постели, мотельной стены и тяжёлого дыхания. Дэйв двигался резко, грубо, не оставляя места ни разговорам, ни сомнениям. Дайна отвечала ему без жалоб, только крепче цеплялась за его руки, и это окончательно выбило из головы причал, отца, копа, Корвин — всю неделю, от которой хотелось отмыться.       Когда захотелось видеть её лицо, он схватил девушку за плечо и толкнул на постель. Так было лучше. Любил это чувство власти — когда всё зависело только от него.       Он то осаживал себя до полной остановки, вынуждая Дайну просить, то снова брал своё резко, зло, почти с ненавистью. Она цеплялась за его предплечья, оставляя на коже белые серпы от ногтей, и от этой покорной ответной грубости по нему прокатилась горячая, тёмная волна.       С Бекки когда-то было почти так же. Ей нравилась эта грубость — не розы, не ужины, не шёпот под одеялом, а пальцы на запястьях, резкий приказ, синяк там, где утром его можно спрятать под рукавом. Сама приходила за этим, сама провоцировала, сама смеялась ему в лицо, если он пытался сделать вид, что держит себя в руках. В этом она была куда честнее Сюзанны. Не строила из себя хрупкую святую, не вздрагивала от каждого движения, не смотрела потом так, будто он сделал с ней что-то непоправимое. С Бекки всё было проще: она хотела силы и получала её.       А потом почему-то решила, что имеет право хотеть ещё чего-то.       От мысли о Бекки злость только усилилась. Не боль и не сожаление — одно раздражение, будто даже мёртвая она умудрялась портить ему воздух своим именем.       Сука.       Дайна что-то бормотала ему в плечо — хрипло, поощряюще, как умела только она, — и Дэйв ухватился за этот звук, как за доказательство. Ему можно. Ему можно всё. Так повелось с детства: захотел — взял, сломал — отец починил, надоело — выбросил. Вот ради чего всё и затевалось: ради простого чувства, что он по-прежнему хозяин, а мир под ним прогибается так же послушно, как сейчас прогибалась эта женщина.       Сколько бы вокруг ни вилось шепотков, Дэвида Каллахана им не достать. Не та фамилия.       Когда всё кончилось, он ещё несколько секунд тяжело дышал, навалившись сверху всем весом. Потом отстранился с тем же равнодушием, с каким убирают в сторону отработавший инструмент.       Дайна сползла на смятые простыни, довольная, потянулась за сигаретами. Что-то говорила: про следующий раз, про деньги, про то, что он сегодня совсем дикий. Каллахан уже не слушал. Запал схлынул, а вместе с ним отступило и злое торжество — единственное, ради чего он вообще сюда таскался.       Осталась привычная пустота и тонкое презрение — к любовнице, к себе, ко всему этому номеру с дешёвым покрывалом и красным светом от вывески за окном. Дэйв застёгивал рубашку и уже думал о завтрашнем дне: обед у родителей, потом гольф, потом, может, снова сюда в среду.       Оделся, не удостоив Дайну взглядом, бросил на тумбу несколько купюр и направился к двери.       Со спины, в мутном свете мотельной вывески, Каллахан выглядел человеком, у которого всё схвачено: широкие плечи, неспешный шаг, развязная уверенность хозяина жизни.       Чёрный «Эскалейд» выкатился со стоянки на пустую Хайленд-авеню. За рулём Каллахан был спокоен, доволен и уверен в завтрашнем дне. У выезда не сбавил, в зеркало не глянул — ничего вокруг не заметил. Ни сгустившейся ночи, ни странной тишины за мотелем. Красная вывеска «Тайдуотера» мигнула ему вслед перегоревшей буквой. Вскоре огни внедорожника растворились за поворотом, и улица снова осталась пустой.       Дэвид ехал домой — к спящей жене, маленькому сыну, идеальному фасаду и утреннему кофе на веранде.       Он был безмятежно уверен: ему ничего не грозит.