В саду чудовищ

      Дело Кевина Маллоя легло на стол детектива Ллойда в начале десятого.       Папка ещё хранила тепло принтера; скрепка на верхнем листе оставила тонкую металлическую вмятину. Двадцать восемь лет, Уотер-стрит, дальняя окраина у старого депо. Мать, Дорис Маллой, вернулась с ночной смены из окружной больницы около семи и нашла сына в продавленном кресле перед работающим телевизором. Сначала решила, что он уснул. Окликнула с порога. Потом подошла ближе, коснулась плеча — и всё поняла.       На место Дмитрия вызвали в начале восьмого. Перед глазами до сих пор стояла вся картина: кресло напротив невыключенного телевизора, выстроенные у ножки пивные банки, Дорис Маллой, осевшей на пороге кухни.       В участке пахло остывшим кофе, мокрыми полицейскими куртками на вешалке у входа и пыльным жаром батарей, впервые за осень пущенных на полную. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Кто-то коротко выругался над заевшим принтером. За окном серело промозглое утро: по Маргин-стрит сыпал мелкий дождь, на парковке блестел мокрый асфальт, патрульная машина расплывалась в лужах тёмным пятном.       Ллойд отодвинул кружку с холодным кофе, подтянул настольную лампу ближе и раскрыл предварительный отчёт судмедэксперта.       Точка входа иглы — локтевой сгиб левой руки.       Перевернул страницу и машинально потёр переносицу. Бумага тихо зашуршала под пальцами.       След свежий, единственный. Вокруг расползался кровоподтёк — такие остаются, когда руку прижимают и удерживают силой. На предплечье проступали ещё два, меньше размером, точно под чужие пальцы. Старых следов регулярных инъекций не было. Ни дорожек по венам, ни рубцов, ни привычной грубой кожи в сгибах. Для человека с долгой зависимостью картина не складывалась: тело хранило следы запущенности, но не того способа, на который кто-то пытался списать смерть.       Самостоятельное введение вещества не оставляет на руке синяков от чужой хватки.       Он задержался на этой строчке чуть дольше. Потом потянулся за кружкой, сделал глоток и поморщился. Кофе успел остыть окончательно.       Детектив перевернул страницу и присмотрелся к вклеенному снимку. С фотографии на него смотрело серое лицо. Впалые щёки, проступающая щетина, влажные пряди, прилипшие ко лбу.       Память подсказала, где он уже видел это лицо.       Заправка на Бридж-стрит, позавчерашнее утро. Парень у холодильника с напитками, дёрганый, худой, с мелочью на раскрытой ладони. Он долго считал монеты, потом вернул банку обратно на стойку и вышел без покупки.       Дмитрий тогда отметил его по привычке — вскользь, профессионально, без настоящего интереса. Очередной потерянный местный. Через двое суток этот парень лежал перед ним в папке с делом о насильственной смерти.       На мгновение откинулся на спинку стула и посмотрел поверх папки в окно. По стеклу медленно сползала дождевая дорожка. Видел его живым. Сорок восемь часов назад.       В дверь без стука заглянул дежурный сержант — грузный, седой, просидевший в этом участке лет тридцать.       — Маллой? — Он указал подбородком на лежавшее на столе дело. Потом поудобнее перехватил стопку рапортов под мышкой. — Дорис с утра в коридоре. Никак не уговорим её уйти домой.       Дмитрий закрыл папку с отчётом.       — Вы знали парня?       — Кевина-то? Его весь город знал. — Сержант привалился плечом к косяку и поправил ремень поверх живота. — Непутёвый был. Выпивка, дешёвые компании, пособие матери. Дорис куда больше жалко, чем его, если по-честному.       За дверью в коридоре прозвучали чьи-то быстрые шаги, мокрые подошвы скрипнули по плитке. Сержант проводил звук боковым зрением и снова вернулся к разговору.       — А ведь по молодости с золотой молодёжью водился, — добавил он. — Каллахан, Холлингсворт, вся та компания. Один выпуск. Те после школы в люди выбились, а этот осел в кресле перед телевизором.       Одно слово зацепилось сразу.       Холлингсворт.       Когда сержант вернулся в коридор, Дмитрий придвинул ноутбук и открыл папку по Ребекке.       Список её окружения он сводил сам неделю назад, разбирая школьный альбом выпуска две тысячи седьмого года. Сорок семь фамилий, чёрно-белые фотографии, одинаковые подписи под лицами, уже успевшими разойтись по городу взрослыми версиями себя. Маллой, Кевин — третья строка сверху, пометка к опросу на полях. Ниже тянулись знакомые после последних дней фамилии: Каллахан, Блэквуд, Прайс, Маркус.       И отдельной строкой — Корвин.       Об эту фамилию Дмитрий спотыкался уже не впервые.       Две насильственные смерти за неполный месяц. Холлингсворт — удушение под инсценировку, конец сентября. Маллой — инъекция, нынешнее утро. Ровесники, один выпуск, оба прожили почти всю жизнь в этом городе.       Потёр переносицу и снова посмотрел в экран.       Несколько лет в Сейлеме приучили его к осторожности: в городе на сорок тысяч человек совпадения случались чаще, чем хотелось следствию. Двое из одного выпуска могли погибнуть в один месяц без всякой связи. Поспешные выводы портили дело быстрее любой ошибки в протоколе.       Но у них было две смерти и один список.       Он вернулся к отчёту Маллоя и дочитал до конца. В примечаниях патологоанатома его внимание привлекла одна строка. Ногтевая пластина на безымянном пальце правой руки была срезана — уже после смерти. Эксперт пометил это как возможный след постороннего вмешательства, без отдельной трактовки.       Дмитрий перечитал строку ещё раз. Потом провёл ногтем по краю страницы и вернулся к началу абзаца, будто от повторного чтения формулировка могла измениться.       Объяснение хромало, но собственного у него пока не находилось. Срезанная после смерти ногтевая пластина не укладывалась ни в бытовую драку, ни в случайность, ни в поспешную попытку замести следы. Он загнул уголок страницы и оставил пометку без вывода.       Одна странность ещё не делает это серией. Чтобы говорить о почерке, нужен ряд — которого не было.       Детектив снова вернулось к нижней строке списка имён, открытой на ноутбуке.       Корвин, Лэйн.       Журналистка из Провиденса. Десять лет не появлялась в Сейлеме и вернулась почти сразу после смерти Холлингсворт. Теперь — вторая насильственная смерть, снова человек из её класса. Каллахан прямо указал на неё: мрачная, чужая, точила зуб на половину школы.       Она вернулась как раз тогда, когда её ровесники начали умирать один за другим. Могла оказаться следующей фамилией в чьём-то списке. Или человеком, который этот список составил.       Обе версии весили одинаково, и ни одну Дмитрий пока не мог ни доказать, ни опровергнуть.       За дверью кто-то негромко всхлипнул и сразу затих. Дорис Маллой всё ещё сидела в коридоре, между автоматом с водой и стендом с ориентировками; форменная кофта сбилась на одном плече, мокрые волосы прилипли к виску. Увести её домой было некому.       Дмитрий захлопнул ноутбук.       С Корвин нужно было поговорить. Тащить её на официальный допрос пока не было оснований, но девушка с детства знала жертв и едва ли понимала, насколько любопытно выглядит со стороны следствия.       Он допил остывший кофе, поморщился и потянулся за курткой на спинке стула.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      К полудню лавка пропахла насквозь — сушёной ромашкой, воском, горьковатой полынью из верхних пучков под потолком. За окном по Эссекс-стрит сеялся тот же дождь, что зарядил ещё с утра; туристы ныряли под навес, отряхивали зонты и разбирали у витрины восковые свечи, саше с лавандой и маленькие баночки мёда. Колокольчик над дверью звякал почти без передышки.       Лэйн фасовала чабрец по холщовым мешочкам. Руки справлялись сами: отмерить, затянуть шнурок, отложить в корзину, взять следующий. Голова всё время возвращалась мыслями — к вчерашнему дню, тесному архиву и чужому дыханию над затылком. Она затянула очередной шнурок слишком крепко, до белизны в костяшках, и потянулась за новым мешочком.       За прилавком Агнес отвешивала пожилой женщине корень валерианы и роняла короткие наставления про бессонницу. На запястье у неё поблёскивал старый серебряный браслет; рукава кофты были подвёрнуты до локтя, пальцы двигались над весами уверенно и привычно.       Дверной колокольчик дёрнулся резче обычного. В лавку вместе с сыростью и промозглым сквозняком влетела Эбби — вязаный берет в каплях дождя, кудри прибиты влагой к вискам, в руках мокрый бумажный пакет из пекарни. Дверь за её спиной ещё не успела закрыться, а она уже заговорила:       — Уже слышали? Про Маллоев. Про Кевина.       Агнес не оторвалась от весов.       — Что с ним?       — Умер. — Эбби прижала ладонь к груди; тонкая золотая цепочка качнулась на смуглой коже. Она поставила пакет на прилавок и сдёрнула с головы мокрый берет. — Утром нашли. Дорис с ночной смены вернулась, а он в кресле перед телевизором — уже холодный. Приятельница моя через дорогу от них живёт. Говорит, к дому полиция съехалась чуть свет, и машина из морга потом у крыльца битый час стояла.       Мешочек с чабрецом выскользнул у Лэйн из пальцев и мягко шлёпнулся на прилавок. Она подняла его, но шнурок затягивать не стала.       Кевин Маллой.       Вчера, у витрины круглосуточного, плечом к стеклу, в куртке не по фигуре. Поднял руку и махнул ей — неловко, через десять лет немоты, с какой-то полудетской надеждой на сером лице. А она отвернулась и прибавила шаг к церкви, оставив его за спиной у магазинной двери.       — …совсем ведь молодой, — донеслось сбоку; Эбби всё не умолкала. Она уже разворачивала принесённый пакет и на ощупь искала внутри выпечку. — Непутёвый, прости господи. Выпивка, дурные компании, вся эта дрянь, к которой липнут от безделья. А всё одно — живая душа. Дорис же на нём держалась, из любой ямы его вытаскивала.       Агнес сняла гирьку с весов, ссыпала валериану в бумажный пакетик и подвернула край.       — Кто сам себя губит, долго не живёт. — Голос её не изменился. — Дорис жалко. Сына не выбирают.       Пожилая дама забрала покупку, поблагодарила и выскользнула под дождь. Колокольчик звякнул ей вслед. В лавке ненадолго стянулась тишина; в ней слышались только шелест дождя по стеклу и потрескивание старой батареи в углу.       Лэйн выровняла дыхание и вернула голосу ту твёрдость, с какой обычно говорила в редакции.       — От чего умер?       — Да кто ж разберёт. — Эбби наконец вытащила из пакета кекс и положила его на салфетку. — Полиция помалкивает. Но ты сама этот город знаешь, Лэйни: к вечеру по всем кухням будет гулять по три версии, одна другой страшнее. Кто на сердце спишет, кто на несчастный случай, кто ещё чего напридумывает.       Лэйн наклонила голову и опустила глаза к корзине с мешочками. Пальцы снова взялись за шнурок, но узел получился кривым. Она распустила его, встряхнула мешочек и перевязала заново.       В голове сама собой раскладывалась знакомая сетка. Бекки — почти две недели назад. Кев — сегодня. Двое из одного класса за считаные недели, в одном маленьком городе. Журналист в ней уже тянулся записать это, сверить даты, отметить совпадение. Она не мешала этому движению. Так было проще, чем впустить другое: последний живой человек, окликнувший её на улице этого города, теперь лежал в морге.       Затянула узел, отложила готовый мешочек в корзину.       — Заварю нам чаю, — обронила она, отложив мешочек. — Эбби, тебе с мёдом?       — С мёдом, с мёдом. И себе ложку положи, а то вон какая стала.       Лэйн скрылась за ситцевой занавеской в подсобку, где можно было побыть одной хотя бы пару минут. Чайник наполнила не глядя, на ощупь. Пока грелась вода, опёрлась ладонями о край раковины и опустила голову.       За тонкой стенкой журчал говор Эбби, в него вплеталась сухая интонация Агнес — две женщины, давно сросшиеся в одно домашнее звучание.       Прикрыла глаза. Перед ними мелькнул вчерашний день: поднятая рука, неловкий взмах, полудетская надежда на сером лице.       Она открыла кран, плеснула в лицо холодной водой и потянулась за полотенцем.       Чайник начал подрагивать раньше, чем засвистел. Лэйн выключила его, разлила кипяток по кружкам и несколько секунд смотрела, как в воде кружатся чаинки.              Когда она вернулась к прилавку, Эбби уже перескочила на другие темы: размытую ливнем дорогу у въезда в город, чью-то прохудившуюся крышу, цены в новой бакалейной лавке. Она поставила чай перед ней, обхватила вторую кружку обеими ладонями и опустилась на табурет сбоку. Горячая керамика обжигала пальцы.       За окном дождь размывал Эссекс-стрит в серую кашу огней и зонтов. Город жил дальше: туристы, сувениры, ведьмины шляпки в витринах напротив.       Лэйн отпила чай. Мёда оказалось слишком много.              Колокольчик над дверью звякнул — третий раз за час. Эбби, уже потянувшаяся к бумажному пакету с кексом, осеклась на полуслове. В дверном проёме, склонив голову под низкой притолокой, появился высокий человек в тёмном пальто поверх пасторской рубашки.       Отец Холт.       Лавка сразу сделалась меньше. Среди низких полок с пучками сухой травы, банок мёда и связок лаванды под потолком он казался чужеродным — слишком высоким, слишком тёмным для этого уютного угла, заставленного склянками и бумажными пакетами. От него потянуло улицей: холодным дождём, мокрой шерстью пальто, слабым запахом церковного ладана, въевшимся в ткань.       Светлые пряди падали ему на лоб неровной линией. Под мышкой он держал тонкую картонную папку.       — Мисс Корвин. — Он слегка наклонил голову в её сторону. Интонация осталась размеренной и выученной — та же, что вчера в кабинете, только в тесноте лавки она ощущалась иначе. — Простите за вторжение. Я обещал вам копии документов фонда.       Она отставила кружку на прилавок.       Те самые копии. Миссис Кларк готовила их с утра, и ближе к вечеру Лэйн собиралась забрать папку сама. Но Холт принёс её сам — на другой конец города, в лавку травницы, куда ему не было ни малейшей необходимости являться.       Мысль о странности этого визита мелькнула у Лэйн прежде, чем она успела её отогнать. Бумаги мог занести кто угодно: волонтёр, секретарь, прихожанин после службы. Доставка приходских отчётов явно не относилась к обязанностям пастора.       И всё же он был здесь. С дождём на плечах, среди сушёной травы и мёда. Слишком близко к её стороне прилавка — и к той части вчерашнего дня, которую Лэйн всё ещё пыталась уложить в рабочую память.       Агнес оторвалась от весов и окинула гостя долгим, неулыбчивым взором.       — Святой отец. — В её тоне не было ни приветливости, ни явного холода; только сдержанная деловитость хозяйки, которую оторвали от работы. — Далеко же вас занесло от колокольни.       — Дела милосердия порой уводят дальше, чем хотелось бы. — Пастор сказал это без тени смущения. — Доброго дня, миссис Корвин. Как ваше сердце?       — Пока стучит. — Агнес вернулась к весам, сбросив на чашу новую щепоть. — И жаловаться на него пока не приходится.       Бабушка никогда не жаловала церковь. Сколько Лэйн себя помнила, Агнес держалась от прихода в стороне, крестилась разве что на похоронах — да и то через раз. Пастор для неё оставался частью того Сейлема, который всегда отодвигал её к краю, и городу она платила той же монетой.       Ничего нового. И всё же сегодня колкость в её голосе была острее. Лэйн отметила это и тут же вернулась к папке в руках Каина.       Эбби, уловив натянутость, всплеснула руками и заговорила с привычным радушием, сразу сглаживая острые углы:       — Отец Холт, ну что же вы в дверях мнётесь. Сюда, к теплу. У нас и чай, и кекс лимонный, ещё горячий. На улице такая сырость, что до костей пробирает.       — Благодарю, не нужно. — На его лице мелькнула вежливая улыбка. — Я на минуту.       Каин подошёл к прилавку. Лэйн пришлось чуть податься вперёд, чтобы принять папку. Между краем стойки, корзиной с мешочками и его мокрым пальто почти не оставалось места. От ткани тянуло дождём.       На секунду она снова вспомнила архив: низкие полки, пыльный картонный переплёт, его дыхание рядом — слишком близко, чтобы не замечать. Картон оказался холодным. Она взяла документы обеими руками, и его пальцы задержались у самого края — не коснулись её, но ушли не сразу.       — Здесь всё, о чём вы просили. — Он понизил голос. — Сметы, протоколы заседаний, списки волонтёров за последний год.       — Спасибо. — Лэйн прижала картон к груди. Холодная обложка неприятно ощущалась под пальцами. — Верну, как только перенесу нужное.       — Оставьте себе, это копии.       Он уже отпустил папку, но не отступил. Лэйн чувствовала рядом мокрый холод его пальто и запах дождя, смешанный с чабрецом. Его взгляд задержался на её лице — там же, где и вчера, у самой линии губ. Она крепче сжала папку. Край картона впился в пальцы, но это не помогло вернуть привычное спокойствие. Тепло толкнулось внутри — то же тянущее, непрошеное, что и накануне, без причины и без оправдания.       За спиной Каина тихо звякнули весы. Агнес замерла, оставив пальцы на чаше.       Он приоткрыл губы. На лице мелькнуло что-то быстрое — не улыбка, не привычная пасторская вежливость. Словно собирался добавить ещё одну фразу, уже не про документы, не про статью.       Лэйн вдруг поняла, что ждёт этих слов. Подняла папку выше и прижала её к себе.              Договорить Каин не успел.       Колокольчик над дверью звякнул резко, по-деловому, и тёплый травяной воздух прорезало сквозняком с улицы. На пороге, стряхивая воду с плеч тёмной куртки, появился плотный мужчина с зачёсанными назад волосами.       Лэйн узнала его сразу.       Детектив Ллойд.       Тот самый, что в участке отвечал ей вопросом на вопрос и не выдал ни единого факта по делу Холлингсворт. Усталое лицо, двухдневная щетина, узкие электронные часы на запястье — всё то же, что и неделю назад.       Каин сомкнул губы. То, ради чего он задержался у прилавка, осталось при нём; лицо за одно мгновение разгладилось до привычной пасторской сдержанности.       Ллойд быстро обвёл лавку взглядом: полки, связки трав, двух женщин у весов, пастора, Лэйн. На ней его внимание задержалось.       — Мисс Корвин. Заезжал к вам на Чеснат-стрит, никого не застал. Соседка обмолвилась, что вы можете быть здесь.       Внимание детектива на миг переключилось на Каина — и соскользнуло дальше, не задержавшись. Пастор в лавке травницы ничего для него не значил: часть пёстрой обстановки, такой же случайный элемент, как связки лаванды под потолком и банки мёда на полках.       — Святой отец.       — Детектив. — Холт отозвался дежурной вежливостью.       Ллойд не задержался на Каине ни на секунду. Для него пастор был случайным человеком в чужой лавке. Лэйн уловила другое: короткую неловкость между ними, слишком заметную в тесном пространстве.       Агнес, стоявшая у весов, смерила детектива тем же неприветливым прищуром, каким несколькими минутами раньше встретила пастора. Полиция была в её лавке посетительницей не более желанной, чем церковь. Лэйн знала за бабушкой эту давнюю неприязнь ко всякой власти: к мундиру и к рясе одинаково.       — Я к вам по делу, мисс Корвин. — Дмитрий сунул руки в карманы куртки. — Пятнадцать минут найдётся? Без лишних ушей, если можно.       Каин не стал дожидаться, пока его попросят уйти.       — Не буду мешать. — Легкий наклон головы. — Мисс Корвин. Миссис Корвин. Миссис Боуман. Хорошего дня.       Он шагнул к двери. У самого порога на миг задержался, положив ладонь на ручку двери, потом потянул створку на себя. Колокольчик звякнул ему вслед. Тёмная фигура мелькнула за витриной и растворилась в сером дне.       — Чудной он, наш пастор, — протянула Эбби ему вслед. — Красивый, спору нет. А глядит так, точно мысли насквозь читает. Как святые на старых иконах.       — Эбби. — Агнес мотнула головой в сторону подсобки. — Подсоби-ка мне с новым сбором. Не мешай людям разговаривать.       Женщины скрылись за ситцевой занавеской, и вместе с ними смолк их разговор. В лавке остались только Лэйн с документами в руках и детектив напротив.       Дверь за Каином закрылась, а его фраза так и осталась оборванной. Лэйн невольно проводила взглядом пустой дверной проём. Что он собирался добавить? Не про благотворительные дела и не про отчётность — что-то другое.       Сжала пальцами край папки. Холодный картон впился в кожу, возвращая к реальности. Дмитрий ждал ответа, а она всё ещё думала о незаконченной реплике и о его руке рядом с её ладонью — без касания.       Одёрнула себя и отложила папку на прилавок.       — Слушаю вас, детектив. Чем обязана?       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Лэйн Корвин не выглядела напуганной.       Дмитрий отметил это ещё у двери, пока за его спиной оседал холодный сквозняк, а колокольчик над притолокой доживал последний дрожащий звук. Она не засуетилась, не потянулась поправлять волосы, не стала искать глазами бабушку за ситцевой занавеской. Только отложила папку на прилавок — ровно, корешком к себе, — и приготовилась слушать.       Между ними оставался узкий проход у стойки, пахнущий чабрецом и сладким остывающим чаем. За занавеской негромко звякнула посуда; кто-то из старух поставил чашку на блюдце чуть резче. Корвин не обернулась.       Прочесть это можно было двояко. Либо перед ним был человек, которому нечего бояться. Либо та, кто умела скрывать эмоции. За годы службы Дмитрий навидался и тех, и других; по одной позе у прилавка различать не брался.       — Я опрашиваю всех, кто близко знал Ребекку Холлингсворт. — Он достал блокнот, но раскрывать его не стал; люди часто говорили свободнее, пока не видели, что их слова записывают. — Вы учились в одном классе.       — Да. — Корвин не моргнула. — Выпускались в один год.       — И вот вы вернулись в Сейлем. Спустя сколько — десять лет? — Он дал цифре повиснуть. — Аккурат к её похоронам.       Корвин не отвела глаз. Пальцы у неё лежали на краю прилавка, рядом с папкой; большой палец скользнул вдоль сгиба картона и больше не шевелился.       — За три дня до. — Поправила без нажима. — Я приехала к бабушке. У неё серьёзные проблемы со здоровьем.       За занавеской снова звякнула посуда. Потом зашуршала бумага — то ли Эбби разворачивала пакет с десертом, то ли Агнес нарочно занимала руки делом. Корвин не повернула головы, но плечи под тёмным свитером на миг стали жёстче.       Медицинская карта Агнес Корвин проверялась за десять минут, и журналистка это понимала. Либо говорила правду, либо заранее подготовила правдоподобное объяснение.       — Приехали сами?       — Да, на машине.       Она ответила коротко и сразу по существу. Ничего подозрительного — никаких зацепок, чтобы понять, говорит она по привычке или заранее продумала ответы.       — Мне передали, что у вас с Холлингсворт и её компанией были в школе свои счёты. — Дмитрий провёл по ребру закрытого блокнота, не отрывая внимания от её лица. — Что-то давнее, личное.       Корвин чуть опустила подбородок. Лицо осталось непроницаемым, но в глазах на миг проступила плотная, усталая злость — не испуг, скорее раздражение от темы, к которой снова пришлось возвращаться.       Шорохи в подсобке смолкли. Старухи притихли слишком вовремя, и эта внезапная тишина не ускользнула от детектива.       — Передали, — повторила она. — Дэвид Каллахан, полагаю?       Он не подтвердил. Корвин и не ждала ответа; пальцы у неё снова легли на папку, точно по краю, словно этот жест помогал ей сохранять прежнюю сдержанность.       — В школе у многих были счёты с той компанией, детектив. Если это мотив, подозреваемых у вас будет пол-Сейлема.       Дмитрий не стал отвечать сразу. Продолжал просто смотрел на неё, позволяя сказанному повиснуть в воздухе. За стеклом витрины проплыла женщина под красным зонтом; цвет на секунду мазнул по банкам с мёдом и исчез в сером дожде.       Он сменил тему.       — Помните Кевина Маллоя?       Корвин не ответила сразу. Большой палец соскользнул со сгиба папки, отодвинулся к краю прилавка. Она отвернулась к окну — туда, где за стеклом расплывался дождь, мокрые зонты и вывеска лавки напротив, — и лишь затем снова повернулась к нему. Заминка вышла короткой. После её прежних быстрых ответов — слишком заметной.       — Помню. — Теперь тише. — Мы учились вместе. Узнала только сегодня утром, что его нашли мёртвым в своём доме.       Дмитрий чуть сдвинул блокнот в ладони, хотя по-прежнему не раскрыл его.       — Новости здесь быстро расходятся.       — Маленький город. — Она подняла на него глаза. — И вы пришли ко мне не просто так, детектив. Двое из одного класса за месяц — тут нетрудно сложить одно с другим.       Вот оно. Ллойд опустил глаза к закрытому блокноту. На обложке осталась влажная точка — капля дождя с его рукава, тёмная на чёрном кожзаме. Он размазал её в короткую полоску и снова посмотрел на Корвин.       Мишень или фигурант. Две версии снова всплыли перед ним. Оба варианта сходились в одном: Корвин нельзя выпускать из поля зрения.       — Я бы попросил вас пока не покидать город. — Он убрал блокнот во внутренний карман куртки. — Несколько дней. На случай новых вопросов.       — Я и не собиралась. — Корвин качнула головой. — Бабушка болеет. Да и мой материал ещё не готов.       Она позволила себе вежливую, формальную улыбку — но та не дошла до глаз. Дмитрий задержался напротив неё ещё ненадолго; между ними — прилавок с банками мёда, папка пастора Холта и его нераскрытый блокнот, убранный в карман.       Вопросы задавал он. А ощущение всё равно оставалось такое, будто под наблюдением оказался сам.       Дмитрий достал визитку и положил её на свободный край прилавка.       — Позвоните, если вспомните что-нибудь про Маллоя или Холлингсворт. Что угодно.       — Непременно, детектив.       Корвин скользнула глазами по визитке, подцепила её кончиками пальцев и убрала под стойку. Лицо у неё не изменилось.       Из подсобки снова донёсся шорох. Старухи там, конечно, не упустили ни слова. Дмитрий глянул в сторону подсобки, развернулся и потянул дверь на себя. Снаружи всё так же сеялся дождь. Холодный воздух хлынул в лавку вместе с уличным шумом, на секунду перебил запах чабреца и мёда, потом дверь закрылась за его спиной.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      К вечеру лавка опустела. Эбби уехала домой ещё засветло, Агнес гасила лампы в дальнем углу и составляла банки на полку; стекло глухо звякало о дерево. За окном Эссекс-стрит затихала: туристы схлынули, витрины напротив гасли одна за другой, а дождь измельчал до водяной пыли в свете фонарей.       Вытерла руки о холщовый фартук и достала телефон. Открыла список вызовов, спустилась к вечеру минувшего дня. Незнакомый номер, одиннадцать цифр без имени. Большой палец завис над экраном.       Телефон лёг на прилавок экраном вниз. Она развязала тесёмки фартука, повесила его на крюк у занавески, сняла с волос резинку и перехватила пряди заново, туже. Потом снова взяла телефон.       Накануне он позвонил сам. Лэйн ещё раз посмотрела на цифры и нажала вызов раньше, чем успела передумать. Телефон прижался к уху, свободная рука легла на край прилавка. Один гудок, второй.       Щелчок в трубке — и на линии повисла тишина. Он не отозвался сразу. На том конце повисло молчание, короткое, но заметно затянувшееся.       — Мисс Корвин.       В её имени мелькнул едва заметный сбой — ниже голос, короткая задержка. Лэйн прежде такого за ним не слышала.       Её пальцы сжались на краю прилавка.       — Добрый вечер. — Она перевела дыхание, прежде чем продолжить. — Простите за поздний звонок.       — Ничего. — Следующая фраза прозвучала уже привычно, без единой заминки. — Не ожидал вашего звонка.       — Знаю. — Лэйн перехватила телефон в руку и скользнула глазами по чёрному окну. — Днём всё скомкалось. Детектив, спешка. Вы не договорили.       В трубке осталось дыхание — мерное, негромкое, слишком близкое для пустой вечерней лавки. Он не торопился заполнить молчание, и от этого край прилавка под её ладонью стал ощутимее: прохладное дерево, тонкая царапина под большим пальцем, липкий след мёда у самой кромки.       — В следующий раз, мисс Корвин. — Голос прозвучал тише, почти у самой мембраны. — При встрече.       Лэйн молчала. Слушала его дыхание и не нажимала отбой. Каин тоже не спешил заканчивать разговор.       За занавеской Агнес что-то уронила. Звон вернул её к реальности.       — Тогда до встречи.       — До встречи, Лэйн.       Собственное имя застало её врасплох. В трубке повисла тишина: он отключился, не дожидаясь ответа.       Лэйн не сразу убрала телефон от уха. Положила его на прилавок и накрыла ладонью. Щёки пылали; она коснулась одной из них тыльной стороной запястья. Кожа на руке была приятно прохладной.       За занавеской снова звякнуло стекло.       — Закрываемся. — Агнес не выглянула.       — Хорошо.       Убрала телефон в карман джинсов и щёлкнула выключателем. Лавка нырнула в полумрак; только из подсобки тянулась жёлтая полоса, а за стеклом качались мокрые фонари над опустевшей Эссекс-стрит.       Где-то со стороны порта протянулся низкий гудок — долгий, одинокий.       Коснулась пальцами губ. В тёмной лавке пахло гарью задутых фитилей и стылой травой; под этими запахами ещё держался отзвук его голоса, назвавшего её по имени.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Дом Блэквудов гремел метров за семьдесят.       Меган заглушила мотор у кромки подъездной дорожки, не загоняя машину к крыльцу. Там уже теснились чужие дорогие машины — вкривь, вплотную, брошенные как попало. Бас бил из распахнутых окон в сырую черноту сада, дрожал в лужах под фонарём и отдавался в груди толчками ещё до того, как она ступила на гравий.       Дверь была не заперта.       Внутри стояла жара — плотная, от тел, дыма и сладкого кальянного пара. Свет приглушили до красновато-лилового, и в нём всё плавилось: голые плечи, влажный блеск кожи, запрокинутые в смехе лица. На длинном кожаном диване сплелись две девушки, почти раздетые, и кто-то лил им на животы искристое из бутылки; они смеялись под одобрительный гогот, пока жидкость стекала по ним к кожаной обивке. У барной стойки третья танцевала сама с собой, закинув руки за голову и спустив бретели до локтей. Пахло алкоголем, потом, дорогим парфюмом и сигаретным дымом.       Райан Блэквуд полулежал в глубоком кресле, голый по пояс, в штанах, спущенных низко на бёдра. Татуировки змеились по плечам и рёбрам, уходили под резинку. В одной руке — стакан с янтарным алкоголем, в другой — телефон, поднятый горизонтально.       Он снимал.       Водил камерой по танцующей девушке снизу вверх, задерживал объектив на бёдрах, животе, груди и подмахивал ей стаканом: выше, не спеши, ещё. Та смеялась в объектив и выгибалась под камеру, уже не различая, где музыка, а где чужой приказ.       — Мег! — Райан заметил её в дверях и расплылся, не опуская телефона. — Мегги Прайс собственной персоной. Заходи, тут как раз становится интересно.       Меган не двинулась с порога. Тёмное пальто застёгнуто под горло, рыжие волосы убраны в тугой узел, лицо собрано в гладкую холёную маску. На фоне голой, потной, хохочущей комнаты она казалась гостьей из другого мира — слишком одетой, слишком трезвой, слишком прямой.       — Нам надо поговорить.       Слова не пробились сквозь бас. Меган приблизилась, наклонилась к самому его уху и повторила:       — Поговорить. Не здесь.       — Да расслабься. — Райан мазнул камерой по ней снизу вверх, как по очередному телу в этой комнате.       Меган накрыла объектив ладонью.       — Эй.       — Не здесь, Райан.       Что-то в её лице всё же прорвалось сквозь хмель. Райан нехотя выбрался из кресла, сунул телефон какой-то девице — та сразу принялась снимать себя — и повёл подбородком в сторону двери в глубине коридора.              Кабинет старика Блэквуда, теперь свалка для курток и пустых бутылок, глушил музыку только наполовину. Бас продавливал стену ровным пульсом, и каждое слово приходилось втискивать в промежутки между ударами.       — Ты слышал новости. Про Кева.       — Передоз. — Райан привалился к столу, скрестил руки на голой груди. — Кев сорвался.       — Не передоз. — Она качнула головой. — Сначала Бекки. Теперь Кев. За две недели — двое.       — И что? — Он потянулся за стоявшей на столе бутылкой, но, обнаружив, что та пустая, поставил её обратно. — Где тут связь?       — Ты совсем идиот?!       Бас за стеной взвыл и проглотил конец фразы. Меган дождалась провала и договорила тише:       — Кто-то нас выкашивает. По одному.       Райан фыркнул.       — Выкашивает. Ты себя слышишь?       — Посчитай, кто остался. — Меган загибала пальцы; кольцо с прозрачным камнем ловило свет из коридора. — Ты. Я…       За стеной послышался визг и крики, тонущие в музыке.       — После того, что мы…       Музыка за стеной взревела, смяла слова, и Меган почти сорвалась на крик:       — …думаешь, через столько лет это просто так?       — То было давно. — Райан уже не улыбался; в голосе звучала пьяная скука. — Закрыто. Забыто. Все живут дальше.       — Скажи об этом Бекки и Кевину.       Он оттолкнулся от стола и приблизился к ней. Тяжёлая ладонь легла Меган на плечо, потом сползла ниже — к лопатке, к спине.       — Ты себя накрутила и примчалась пугать меня среди ночи. — Пальцы двинулись ещё ниже. — Останься лучше. Тебе надо расслабиться. Я помогу.       Меган сбросила его руку.       — Это аукнется. Всем нам.       Она уже повернулась к двери.       — Запри хотя бы сегодня дверь.       — Мег. — Он рассмеялся ей вслед, разводя руками: полуголый, хмельной, весь в разводах татуировок. — Да кому мы сдались?              Назад через гостиную — сквозь дым, тела, лиловый чад, мимо девицы с чужим телефоном в руках. Та уже листала экран и смеялась над чем-то. Музыка била в стены, в пол, в рёбра; кто-то у барной стойки опрокинул стакан, и по дереву потекла тёмная липкая полоса.       Меган распахнула дверь и вышла в сырую ночь.       После жары и баса тишина сада ударила по ушам. Она сошла с крыльца на гравий. Музыка отдалилась, приглушённая стенами, и в этой внезапной пустоте каждый шаг хрустел неприлично громко.       На полпути к машине замерла.       Ей вдруг показалось, что за ней наблюдают. Она резко остановилась и всмотрелась в тёмный сад. Мокрые кусты, чёрные провалы между деревьями, блеск луж под единственным фонарём. Окна дома горели красным; за стеклом дёргались фигуры, рвано, в такт басу.       В саду не было никого.       Она быстро дошла до машины, почти сорвавшись на бег только у самой дверцы. Нырнула внутрь и вдавила кнопку блокировки раньше, чем пристегнулась. Замки щёлкнули сразу, слишком громко в тесном салоне.       Мотор завёлся с первого оборота. Фары выхватили стену гаража, тёмные кусты у забора, мокрый асфальт — и больше ничего. Сдала назад, вырулила на дорогу и придавила газ сильнее, чем стоило. Красные окна дома уменьшились в зеркале и пропали за поворотом.       В саду снова повисла тишина — насколько её позволяла музыка за стенами.       От темноты у края сада, куда не доставал свет фонаря, отделилась тень. Без спешки. Ровно настолько, чтобы видеть крыльцо и горящие окна, но не выйти на свет. Просто оставалась там, глядя на дом, где за освещёнными стёклами смеялись, пили и предавались своему пьяному разгулу.       Внутри кто-то крутанул громкость. Бас ударил гуще, стёкла задрожали.       Тень в темноте не шелохнулась.