В саду чудовищ

      Зеркало в спальне осталось ещё от прабабки — высокое, в потемневшей ореховой раме, с тонкой трещиной в нижнем углу. Эту трещину Лэйн помнила с детства и теперь, застёгивая верхнюю пуговицу пальто, машинально держалась чуть левее, где стекло оставалось целым.       Пальто она достала из чемодана ещё вечером и оставила на спинке стула, чтобы к утру расправились складки. Длинное, угольно-чёрное, с косой застёжкой и высоким воротом, оно закрывало фигуру почти целиком. Под ним — чёрная водолазка с плотным горлом, широкие брюки и гладкие туфли на среднем каблуке. Из украшений Лэйн оставила только часы с потёртым ремешком.       За окном едва серело. Свет ложился на лицо плоско, без теней, подчёркивая бледность кожи после короткой ночи. Лэйн скупо прошлась тушью по верхним ресницам и тронула губы тёмной помадой — лишь настолько, чтобы они не терялись на фоне чёрного.       Снизу тянуло кофе и горячим металлом старого чайника. Где-то на кухне звякнула посуда, потом дом снова затих.       Лэйн собрала волосы в низкий хвост, убрала за ухо короткую прядь и потянулась к сумке. Проверила блокнот, ручку, заряд телефона, после чего перекинула широкий ремень через плечо и прижала сумку локтем к боку.       В зеркало она больше не всматривалась. Женщина по ту сторону стекла её устроила.       Агнес ждала у нижней ступеньки, придерживаясь ладонью за перила. Старый бурый свитер висел свободно, седые волосы падали на плечи небрежными прядями. Она оглядела внучку с головы до ног, задержавшись на распахнутом воротнике пальто.       — Холодно сегодня будет, — обронила Агнес. — С океана уже тянет. К полудню весь холм развезёт.       — Я ненадолго.       — На похоронах Холлингсвортов быстро не бывает. Полгорода соберётся — больше поглазеть по сторонам, чем на покойницу.       Часы в коридоре отбили три четверти восьмого. Глухой звук прокатился через дерево стен и быстро затих.       Лэйн потянулась за ключами. Они лежали на узкой полке у двери рядом с бумажным пакетом сушёных трав. Из щели под порогом тянуло сырым сквозняком, и тот уже добрался до щиколоток.       — Ты поедешь?       Агнес усмехнулась криво, в одну сторону, и морщины у глаз обозначились глубже.       — На похороны Холлингсвортов меня можно заманить только силой. Мы прекрасно обходимся друг без друга.       — Эбби?       — К обеду закроет лавку и съездит. Тут у всех так: вроде из вежливости идут, а на деле ещё и сплетни собрать хочется.       Лэйн взялась за дверную ручку. Старое дерево, как всегда, поддалось только со второго рывка.       — Лэйн.       Она задержалась на пороге и обернулась.       Утренний свет из окна делал лицо Агнес жёстче обычного, подчёркивая острые скулы и складки у рта.       — Гляди по сторонам, — бросила бабушка. — На таких мероприятиях живые обычно интереснее покойников.       Крыльцо встретило её сырой моросью и запахом мокрой листвы. Гравий у дома потемнел за ночь и тяжело хрустел под подошвами. Над Чеснат-стрит висело низкое серое небо, а каштан у ограды уже сбрасывал на крышу машины первые жёлтые листья.

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Кладбище Сейлем-Хайтс располагалось северо-западнее центра, на открытом холме вдали от старых пуританских погостов с вросшими в землю плитами. Здесь хоронили семьи с деньгами: широкие участки, светлый гранит, дорожки и подстриженные газоны между ними. Семья заняла вершину холма, рядом с массивной плитой отца Бекки.       Лэйн оставила машину у кованых ворот, между чужим графитовым седаном и катафалком распорядителя. Некоторое время она не выходила наружу, удерживая ладони на руле и разглядывая склон через влажное лобовое стекло.       Морось висела в воздухе с самого рассвета — мелкая водяная пыль, быстро оседавшая на коже и воротниках пальто. Когда она захлопнула дверцу, сырой воздух сразу пробрался под одежду. Подняла воротник выше, сунула руки в карманы и направилась к холму.       Гравий тянулся между памятниками мягким подъёмом. Чем выше Лэйн поднималась, тем сильнее ветер пробирался под пальто, неся с океана запах соли и мокрого камня. Бабушка, как всегда, оказалась права.       Толпу она заметила ещё с поворота дорожки. Около тридцати человек собрались вокруг свежей могилы плотным чёрным полукругом. Зонты покачивались, лакированный гроб влажно поблёскивал на опорах, а распорядитель в сером пальто придерживал у края ямы ленту.       Лэйн не приблизилась.       В стороне от дорожки рос старый клён с низкой тяжёлой кроной и растрескавшейся корой. Она свернула к нему и задержалась под ветвями, откуда просматривался весь склон —могила, дорожка к воротам и люди, продолжавшие подниматься наверх. Расстегнула сумку, достала блокнот и быстро проверила страницы. Бумага уже отсырела по краям, но чернила пока не расплывались.       Ближе подходить не собиралась. Стоило сократить дистанцию — и кто-нибудь из родственников обязательно задержал бы взгляд на её блокноте, слишком заметном среди раскрытых зонтов и сцепленных в трауре рук. Из-под кроны клёна до неё долетали лишь обрывки движений: поднятая к лицу ладонь, короткий наклон головы к соседу, мимолётное прикосновение к чужому локтю — и снова неподвижность под шум ветра.       С холма тянуло приглушёнными голосами, скрипом гравия и далёкими криками чаек со стороны океана. Морось крапала по странице, оставляя тёмные точки.       Она щёлкнула ручкой и перевела взгляд на людей у могилы.              Десять лет всё-таки никуда не исчезли.       Лэйн оглядела чёрный полукруг у могилы — и лица начали проступать одно за другим. Сначала чужой силуэт, знакомый наклон головы или жест руки, потом память сама достраивала имя. Школьные коридоры, душный спортзал, выпускные фотографии — всё это неожиданно собралось на мокром холме под одинаковой тёмной одеждой.       Меган бросилась в глаза первой. Она стояла во втором ряду чуть левее распорядителя и почти не двигалась — только время от времени сжимала в кармане пальто телефон. Мокрые пряди липли к воротнику, но ни мороси, ни ветра она будто не замечала. Стоило кому-нибудь подойти к семье Холлингсвортов с соболезнованиями, она первой поворачивала голову к новому человеку, кивала, освобождала место, следила, чтобы никто не задерживался у края могилы слишком долго. Даже сейчас её внимание чаще скользило по людям вокруг, чем задерживалось на гробе.       Чуть левее Лэйн заметила Дэвида Каллахана… Дэйв. Держался у самой ленты, широко расставив ноги на мокром гравии, одну руку убрав в карман пальто, другой лениво поправляя манжету. Подбородок приподнят, голова чуть закинута; чужие лица его не интересовали. Кто-то из подошедших родственников невольно сместился, освобождая ему место, и Дэйв шагнул вперёд так спокойно, точно иначе и быть не могло.       На полшага позади него — Сюзанна Каллахан. Шарф она затянула слишком высоко, почти до самых скул, хотя сентябрьский холод пока не требовал такой защиты. Воротник перекрывал шею полностью, и Сюзанна не сводила взгляда с мокрой травы под ногами. Когда Дэйв слегка подался назад, освобождая место очередному подошедшему родственнику, Сюзанна сразу отступила вместе с ним. Шарф снова сполз, она торопливо подтянула его к лицу и крепче вцепилась пальцами в рукав собственного пальто.       Кевин Маллой обнаружился ближе к краю толпы. Ветер дёргал полы его слишком свободной куртки, и худое тело под тканью казалось почти угловатым. Кев сцепил руки перед собой — то сжимал пальцы в замок, то резко проводил большим пальцем по костяшкам и время от времени дёргал плечом, будто стряхивая с себя чей-то взгляд. Даже с расстояния Лэйн видела нездоровую серость кожи и тяжёлые тени под скулами.       Райан Блэквуд, наоборот, выглядел так, словно похороны оказались ещё одной остановкой между бессонными вечеринками, чужими квартирами и утренними похмельями. Безупречно выбритый, подтянутый, в дорогом пальто с поднятым воротником, выглядел спокойным и собранным — но глаза его всё время уходили в сторону, цепляясь то за подъезжающие машины, то за чужие лица. Время от времени Райан перебрасывался словом с соседями и тут же замолкал; мыслями он явно оставался где-то вне этого мокрого холма. Даже скорбь у него выходила выверенной и недолгой — исчезала слишком быстро, стоило ему отвернуться от семьи.       Потом Лэйн перевела взгляд дальше — и сразу узнала Эшли.       Во втором ряду, ближе к Холлингсвортам, ссутулившись под мокрым чёрным плащом. Светлые волосы потемнели от сырости и прилипли к щекам тонкими прядями. Лицо осунулось, под глазами лежала бледность.       Рядом — по виду, её муж.       Лэйн не знала его лица — за десять лет в Сейлеме мог появиться кто угодно, — но рядом с детьми мужчина вёл себя слишком привычно, чтобы быть просто родственником или знакомым. Он что-то негромко проговорил младшей девочке, когда та снова вцепилась в рукав материнского плаща; Эшли машинально поправила дочери капюшон, так и не опустив головы. Потом провела ладонью по волосам дочери — всё так же не глядя.       На ней Лэйн сконцентрировала внимание дольше, чем на остальных.       Из всех присутствующих только Эшли когда-то знала её по-настоящему близко — через те ночные разговоры, после которых потом стыдно вспоминать, сколько всего о себе наговорила.       Лэйн глубоко вдохнула. В этот момент Эшли подняла голову.       Глаза её рассеянно прошлись вдоль толпы — по чужим лицам, зонтам. На гробе взгляд Эшли не задержался. Ещё немного — и эта блуждающая линия дошла бы до старого клёна, до тёмной фигуры под мокрыми ветвями.       Лэйн первой опустила голову к блокноту.       Ручка побежала по влажной бумаге: имена, скупые пометки, стрелки между фамилиями. Когда Лэйн снова подняла голову, Эшли уже отвернулась к могиле, и плечи её под мокрой тканью плаща мелко вздрагивали.       Холм жил собственным шумом: скрипом гравия, приглушённым кашлем в первом ряду, шорохом мокрых ветвей над дорожкой. Морось по-прежнему висела в воздухе.       И тогда со стороны церковной дорожки к толпе приблизилась ещё одна фигура в чёрном.       Люди молча расступались, освобождая узкий проход между зонтов и тёмных плеч. По этому проходу к могиле направлялся отец Холт. Лэйн узнала его сразу — по прямой осанке, по выверенному шагу, по той собранности, с какой он держался среди чужого горя несколько дней назад у Холлингсвортов.       Длинное пальто расстёгнуто на несколько верхних пуговиц, и в разрезе плотной ткани светлела узкая полоска колоратки — единственное яркое пятно во всём облике. В одной руке Холт нёс небольшую книгу с потёртым переплётом; пальцы лежали на ней привычно, без усилия.       Лэйн подалась ближе к стволу клёна и продолжила наблюдать из-под мокрых ветвей.       Пастор остановился у изголовья могилы и неспешно обвёл глазами собравшихся. Несколько человек сразу притихли, кто-то опустил голову, кто-то поправил воротник пальто. Морось серебрила его волосы и плечи мелкой влажной пылью, но он не замечал ни сырости, ни ветра, тянувшего полы вдоль гравия.       Отец Холт перехватил книгу поудобнее, тронул пальцем нужную страницу — и раскрыл её на ветру.       Ветер сразу подхватил часть слов и унёс вверх по холму. До Лэйн долетели отдельные обрывки фраз и низкий, собранный голос — без обычной для похоронной службы мягкости.       — …возлюбленные… сегодня мы собрались…       Остальное растворилось в шуме мокрых ветвей.       Каин не повышал голос и не подгонял внимание интонацией. Люди замолкали сами, подстраиваясь под этот размеренный, негромкий тон, — и над холмом понемногу установилась тишина.       — «Господь — Пастырь мой… я ни в чём не буду нуждаться…»       Псалом Лэйн узнала с первой строки. Ветер уносил окончания, и память достраивала их сама: тихие воды, зелёные пажити, долина смертной тени. Холт читал спокойно, по-домашнему просто, — и от этого слова делались весомее любой проповеднической патетики.       Присмотрелась к его рукам. Они удерживали книгу спокойно, без напряжения. Большой палец время от времени прижимал страницу, когда ветер цеплял её за угол. Ни кольца, ни следов чернил — только бледный старый шрам возле костяшки. Лэйн зацепилась за этот шрам сильнее, чем за слова службы.       Каин поднял голову от книги.       Теперь Лэйн видела его яснее, без расстояния и случайных голов между ними. Светлая кожа, чистая линия скул, тёмные брови над спокойным взглядом. На левой щеке и под правым глазом темнели мелкие родинки.       Капли скатывались у него по виску, но Холт не стирал их и не отворачивался от ветра — лишь время от времени поворачивал голову над страницей.       Порыв ветра разом улёгся, и над холмом стало слышно, как где-то у ограды шуршит на гравии забытый зонт.       — «Я есть воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт».       На этот раз фраза долетела до клёна целиком.       Каин прочёл строку без нажима и без заученной похоронной скорби. Под его голосом она легла так, как не далась бы ни одной выверенной церковной интонации.       В первом ряду кто-то негромко всхлипнул.       Эдвард Холлингсворт опустил голову ниже, и женщина рядом сразу придвинулась к нему плечом, закрывая ему лицо краем тёмного зонта. По толпе прокатилось мелкое движение: женщина в первом ряду прижала ладонь к губам, рядом с ней мужчина перехватил зонт повыше, чьи-то перчатки скрипнули о мокрую кожу другого зонта.       Лэйн раскрыла блокнот и быстро записала несколько строк.       Когда она снова подняла голову, пастор Холт уже вернулся к чтению. Голос его то терялся в шуме ветвей, то возвращался — негромкий, размеренный, к концу службы уже с усталой нотой.       Она переключилась на собравшихся.       Меган Прайс разглядывала собственные ногти, чуть повернув кисть к серому свету, — мыслями она была где угодно, только не на кладбище. Кев Маллой всё чаще переступал с ноги на ногу, и дрожь в его плечах теперь читалась даже издалека. Райан Блэквуд незаметно скосил взгляд на часы под манжетой и снова натянул на себя выверенную скорбь.       А потом её внимание задержалось на Дэвиде Каллахане. Лицо оставалось спокойным, почти неподвижным, но глаза были прикованы к гробу неотрывно, тяжело, без единой передышки. Дэйв не оглядывался по сторонам, не оборачивался к пастору, не проверял, где сейчас жена. Всё, что его сейчас занимало, — тёмное лакированное дерево впереди.       Ручка тут же легла на бумагу: «Каллахан, гроб, служба».       Без выводов. Просто пометка, чтобы вернуться позже.       Каин дочитал не сразу. Прежде чем закрыть книгу, он переждал ещё один порыв ветра, цеплявший страницы; затем сомкнул переплёт и поднял глаза на собравшихся. Морось к этому времени окрепла, и над холмом уже висел глухой шум дождя — по зонтам, по плечам пальто, по свежей земле у могилы.       Он заговорил снова. Ветер по-прежнему рвал фразы, но голос его слышался теперь ближе: собравшиеся подобралась плотнее, и под холмом не оставалось ничего, кроме шума дождя.       — …город теряет не только человека… — донеслось до клёна. — …мы теряем часть памяти о себе…       Окончание ветер снова унёс в сторону океана.       Лэйн машинально подняла ручку над страницей, но записывать не стала.       Она слышала десятки таких речей — одинаково правильных, одинаково пустых. Обычно люди начинали отвлекаться ещё до конца: переговаривались, выискивали знакомых, прятались за сигаретами и телефонами. Но сейчас над холмом висела глухая тишина. Даже ветер не мешал слушать Холта.       В первом ряду Эдвард Холлингсворт наконец поднял голову.       Лицо у него было тяжёлым и неподвижным — за последние дни усталость въелась в черты, сделав их жёстче и старше. Когда отец Холт повернулся в сторону семьи, Эдвард ответил ему скупым наклоном головы: на больший знак сил у вдовца не оставалось.       Лэйн вернулась к пастору.       Только теперь заметила, насколько уставшим он выглядит вблизи: тень под глазами, влажные пряди у висков, побелевшие костяшки на переплёте. И всё-таки спокойствие его не давало трещины — Холт носил и это в себе, как, видимо, носил многое другое.       Она поймала себя на том, что разглядывает его дольше, чем нужно для материала. Опустила глаза в блокнот, машинально провела ручкой по бумаге — лишь бы переключиться.       Ветер качнул ветви клёна над головой. Несколько холодных капель сорвались ей за воротник, и Лэйн дёрнула плечом, стряхивая воду.       На этот раз глаза его были направлены прямо на неё.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Эшли всё ещё не поднимала головы, и ветер трепал короткую светлую прядь, выбившуюся у виска из-под заколки. Лэйн задержала взгляд на этой пряди, на усталом лице подруги — и холм под ногами поплыл, истончился, отпустил.              Лето две тысячи шестого выдалось в Сейлеме тёплым и влажным — с тугим запахом травы, распахнутыми окнами и далёким стрекотом цикад со стороны кладбища.       Комната Лэйн на втором этаже тонула в густом жёлтом свете. Солнце пробивалось сквозь тонкую занавеску и ложилось на старые половицы длинным горячим прямоугольником. Где-то внизу шипела вода поливалки, разбиваясь о густую траву.       Шестнадцатилетняя Лэйн сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Голые ноги липли к нагретому дереву пола, а влажные от жары волосы неприятно прилипали к шее. Напротив, скрестив ноги, устроилась Эшли.       Тогда она выглядела совсем иначе.       Волосы свободно лежали по плечам, подводка у глаз слегка размазалась от духоты, а дешёвый браслет из цветных ниток то и дело сползал к самой ладони. Эшли всякий раз сдёргивала его обратно к запястью — быстро, цепко, не задумываясь.       Между ними были расставлены бумажные стаканчики с лимонадом и раскрытая пачка чипсов. Лёд давно растаял, напиток сделался тёплым и слишком сладким, но сбегать вниз за новым никто не собирался.       — …и вот прикинь, их реально видели у озера, — Эшли крутила чипсину между пальцами, не торопясь отправлять её в рот. — Каллахан приехал туда на машине, и они сидели там почти до ночи.       — Ну и что?       — Лэйн, ну серьёзно. — Эшли сразу подалась вперёд. — Их потом ещё раз видели. Уже не в машине.       Лэйн лениво подтянула колени ближе к груди.       — И чем они там занимались?       Эшли закатила глаза так демонстративно, что Лэйн невольно фыркнула.       — А ты как думаешь? Целовались они, прямо у воды. Бекки, лапочка наша, даже не пряталась.       За окном поливалка доползла до края участка и со скрипом начала разворачиваться обратно.       — У неё вроде парень есть.       — В том и прикол. — Эшли наконец сунула чипсину в рот и пожала плечами. — Есть Эдвард, есть идеальная семья, идеальная жизнь, идеальные фотки. Но ей всё равно мало.       Она подтянула к себе стаканчик и сделала большой глоток, сразу поморщившись от приторного тёплого лимонада.       — Все вокруг думают, что она святая, — Эшли вытерла влажные пальцы о джинсы. — Благотворительные ярмарки, воскресная школа, эти её улыбочки для церковной газеты. Иногда мне кажется, Бекки и спит с идеальной осанкой.       Лэйн фыркнула на это и откинула голову на край кровати.       Потолочный вентилятор лениво гонял горячий воздух, но легче от этого не делалось. На шее под волосами уже собиралась липкая испарина, а открытый флакон лака для ногтей на подоконнике пах слишком резко для душной комнаты.       — Тебя это прям бесит, да?       — Меня бесит, что ей всё сходит с рук. — Эшли вонзила трубочку в стакан и сделала слишком большой глоток. — Попробовала бы я кататься ночью с чужим парнем по озеру. Меня бы сожрали ещё до понедельника.       — Потому что ты бы сама всем растрепала через полчаса.       Эшли вскинула голову и глянула с возмущением — потом всё-таки расхохоталась и швырнула в Лэйн смятую салфетку.       — Вообще-то нет.       — Вообще-то да.       Салфетка попала Лэйн в плечо, повисела секунду на ткани футболки и съехала на пол.       Эшли ещё улыбалась, но уже как-то через силу. Провела пальцем по влажному боку стаканчика, выпустила воздух через нос — длинно, сдавленно.       — Просто некоторым можно быть какими угодно, и их всё равно будут любить.       Лэйн перестала улыбаться.       За окном поливалка снова развернулась с металлическим скрипом, и ровный шум воды ненадолго заполнил комнату вместо разговора.       — Ты сейчас про Бекки?       Эшли не ответила сразу. Поджала под себя ногу, и взгляд её ушёл куда-то мимо окна, туда, где от зноя плавился свет над соседними крышами. Потом повела плечом — точно сбрасывая с него что-то невидимое — и снова натянула на лицо ту самую лёгкую усмешку.       — Забей. У меня просто мозги плавятся от этой жары.       Она потянулась к чипсам, и Лэйн перехватила её руку за запястье прежде, чем успела сообразить, что делает.       Эшли сразу замерла. Пальцы Лэйн сами собой сжались на тонкой коже, и браслет из цветных ниток съехал почти к ладони.       Вентилятор под потолком снова щёлкнул на обороте.       Какое-то время они просто не отрывали глаз друг от друга сквозь раскалённый июльский воздух комнаты. За окном всё так же шипела вода, а с улицы доносились далёкие голоса соседских детей.       — Ты чего? — спросила Эшли уже без прежней насмешки.       Лэйн разжала пальцы и убрала руку.       — Ничего.       Эшли ещё какое-то время не двигалась, потом всё-таки взяла одну чипсину, отправила в рот и при этом ни разу не глянула Лэйн в лицо.       — Иногда мне кажется, ты вообще ничего не чувствуешь, — обронила она, не отрываясь от пачки у себя на коленях.       Лэйн нахмурилась — резко, едва уловимо.       — С чего ты взяла?       — Да не знаю. — Подруга торопливо дёрнула плечами. — Ты просто всегда сидишь с таким лицом, будто уже всё про всех поняла заранее.       Лэйн хмыкнула в стакан с лимонадом.       — Это звучит как жалоба.       — Может, и жалоба.       Эшли наконец подняла глаза и улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла заметно слабее.       Солнце ползло по деревянному полу к кровати, и раскалённый прямоугольник света уже накрыл их обеих. Лэйн чувствовала, как липнет футболка между лопатками, а воздух комнаты делается всё гуще и тяжелее.       — Агнес опять заставит тебя помогать в лавке завтра? — спросила Эшли, разламывая чипсину пополам.       — С утра точно.       — Тогда я к тебе не приду. В прошлый раз она заставила меня фасовать сушёный шалфей почти два часа.       — Потому что ты перепутала ценники.       — Один раз.       — Три.       Эшли возмущённо ткнула в неё пальцем, и Лэйн всё-таки рассмеялась.       Смех быстро стих, растворившись в душном воздухе комнаты.       Эшли откинулась назад, упираясь ладонями в пол, и несколько мгновений разглядывала потолок. Вентилятор лениво прокручивался над ними, время от времени щёлкая на обороте. С улицы тянуло горячим воздухом и запахом свежескошенной травы, а где-то неподалёку лениво лаяла собака.       Снова подтянула к себе стаканчик, повертела трубочку между пальцами и поморщилась — то ли от тепла напитка, то ли от своих же мыслей.       — Знаешь, что самое бесячее?       — Что?       — Даже если Бекки завтра подожжёт школу, ей всё равно скажут, что она просто перенервничала.       Лэйн прыснула в кулак.       — Ты драматизируешь.       — Нет, серьёзно. — Эшли провела пальцем по запотевшему боку стакана. — Есть же такие — красивые, правильные, безупречные, и им заранее всё сходит. А остальные просто путаются у них под ногами.       Последнюю фразу она добавила уже тише.       Лэйн ничего не ответила.       За окном поливалка наконец замолчала, и тишина в комнате сразу стала плотнее. С улицы тянуло горячей травой и нагретым асфальтом. Где-то внизу хлопнула дверца машины.       Эшли снова натянула на лицо привычную лёгкую усмешку.       — Ладно, забудь. Я сегодня реально злая из-за жары.       Разговор постепенно перевелся в сторону школы, летнего списка литературы и очередных слухов про одноклассников.              Холодные капли дождя внезапно ударили Лэйн в лицо, вырывая её из воспоминаний.       Кладбище вернулось сразу — мокрый клён, серое небо, гравий под ногами и тёмный полукруг людей у могилы. Она моргнула, прогоняя остатки душной июльской комнаты вместе с запахом сладкого лимонада и нагретым солнцем деревяным полом.       У могилы отец Холт уже заканчивал молитву.       Ветер донёс последние слова службы — негромкие, размеренные, — и Лэйн вдруг поняла, что всё это время сама и не дышала. Впереди люди начали едва заметно шевелиться, возвращаясь обратно в собственные тела.       Лэйн отыскала глазами Эшли среди собравшихся.       Та же опущенная голова. Те же напряжённые плечи под мокрым чёрным плащом.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Каин закрыл книгу и поднял руку для благословения.       Ладонь его очертила знак над притихшей толпой, и ветер донёс до клёна последние обрывки службы — о покое, о свете, о земле, принимающей своё. В первом ряду пожилая женщина перекрестилась, рядом мужчина опустил голову ниже к воротнику пальто. Остальные молчали, не шевелясь под холодной моросью.       Лэйн осталась под деревом.       Распорядитель в сером шагнул к опорам гроба, и двое помощников взялись за широкие холщовые ленты. Тёмное лакированное дерево качнулось, оторвалось от стоек и поплыло вниз, в раскрытую землю.       Чем глубже уходил гроб, тем тише становился холм.       Смолкли последние перешёптывания, стих кашель в первом ряду, и даже ветер будто начал звучать глуше среди мокрых памятников и чёрных пальто. Остались только скрип натянутых лент, шорох дождя и далёкий крик чайки со стороны океана.       Гроб коснулся дна мягко и глухо.       Распорядитель отступил в сторону и едва заметным наклоном головы пригласил семью подойти ближе.       Эдвард Холлингсворт двинулся первым. Опустился на корточки у самого края могилы, зачерпнул горсть мокрой земли и задержал её в ладони дольше, чем следовало бы. Потом пальцы разжались, и комья глины тяжело ударились о крышку гроба.       Звук вышел неожиданно громким. Рука так и осталась висеть над могилой, пустая и дрожащая, пока мать Бекки осторожно не взяла его под локоть.       Следом начали подходить остальные.       Лэйн быстро записала в блокнот несколько последних слов и захлопнула его. Дальше оставаться здесь не имело смысла. Церемония заканчивалась, а всё личное, что должно было происходить после, уже не предназначалось для посторонних глаз.       Она вышла из-под клёна и направилась вниз по дорожке.       Намеренно не ускоряла шаг. Догонять у ворот бывших одноклассников, обмениваться неловкими фразами и делать вид, будто десять лет отсутствия можно закрыть коротким разговором, Лэйн не собиралась.       На середине склона она всё-таки обернулась.       Пастор оставался возле Холлингсвортов и разговаривал с матерью Бекки. Даже отсюда было видно, как тяжело женщина отпускает его руку.       Потом он поднял глаза.       Контакт вышел быстрым — всего на несколько секунд через мокрый склон и редеющую толпу. Ни кивка, ни жеста. После этого Каин сразу вернулся к семье.       Лэйн запахнула пальто плотнее и продолжила спуск к воротам, где под дождём уже блестели крыши разъезжающихся машин.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      Дмитрий Ллойд не молился. На похоронах у него была работа, и она не прерывалась ни на минуту. Он оставался с краю толпы — там, откуда удобно видеть лица и не мешать чужому горю. Руки в карманах пальто, плечи опущены, на лице та сдержанная скорбь, какую полагается носить городскому детективу на похоронах местной принцессы.       Бекки Холлингсворт официально считалась жертвой убийства.       Газеты смаковали детали, телевидение крутило фотографии полицейских машин и жёлтых лент, а жители Сейлема уже успели превратить смерть Бекки в очередную городскую легенду.       Слишком много в этом деле выглядело показным — будто кто-то заранее разложил детали так, чтобы за ними было удобно прятать остальное. И на кладбище Дмитрий приехал не прощаться.       После службы люди начали расходиться от могилы небольшими группами. Одни сразу закурили, прикрывая огонёк ладонью от ветра, другие торопливо обнимали родственников перед уходом. Разговоры становились громче — уже не молитвы и соболезнования, а обрывки обычной жизни. Дмитрий заметил, как двое мужчин у ограды переглянулись и сразу отвернулись, стоило ему обернуться в их сторону. Рядом женщина в чёрной шляпе наклонилась к подруге, быстро зашептала что-то ей на ухо — и обе умолкли, едва он оказался ближе.       Дмитрий, не торопясь, направился к Эдварду Холлингсворту. Мать Бекки только что увели к машине, и вдовец впервые остался возле могилы один. Плечи обвисли, веки опухли от бессонницы, и глаза цеплялись за свежую землю упорнее, чем за лица вокруг.       — Эдвард.       Остановился рядом, не подходя слишком близко.       — Соболезную.       Эдвард медленно поднял голову.       — Спасибо, детектив. — Голос звучал тускло, садился к концу каждой фразы. — Честно… не ждал, что вы появитесь.       Дмитрий принял благодарность наклоном головы.       — Как вы держитесь?       Эдвард усмехнулся уголком рта — без улыбки — и потёр ладонью лицо.       — Не знаю. — Опустил глаза к свежему холмику. — Пока как-то… на автопилоте.       Какое-то время оба молчали.       — Людей сегодня много пришло, — обронил Дмитрий вполголоса.       — Да. — Эдвард сглотнул. — Хотя… Бекки вообще много кто знал. Она всё время где-то крутилась — фонд, сборы, помощь кому-то. Постоянно с людьми. Так что… да. Народу пришло больше, чем я думал.       Он снова отвёл отвёл глаза, явно намереваясь закончить разговор поскорее.       Дмитрий заметил это и не стал задерживаться. Лишь тронул Эдварда за плечо и отступил, оставляя того снова наедине с могилой. Он двинулся вдоль дорожки, пропуская мимо себя лица, голоса, обрывки чужих разговоров.       Дэвид Каллахан — в стороне от других и почти не разговаривал. Кев Маллой нервно мял рукав куртки, не поднимая головы. Райан Блэквуд выглядел спокойнее остальных, но слишком часто проверял телефон.       У дорожки его остановила Меган Прайс. Она сама шагнула навстречу, и Дмитрий сразу это отметил. Обычно люди на похоронах сторонились полиции, особенно после недели городских слухов и новостей.       — Детектив Ллойд.       Меган вытащила из кармана смятый платок и быстро провела им по мокрым щекам, будто только сейчас заметила дождь. Потом раздражённо стряхнула воду с рукава, поправила съехавшую с плеча сумку. Рыжие пряди мокро липли к щекам, и она то цепляла их под ободок уха, то снова сдувала с лица короткими нетерпеливыми выдохами.       — Как продвигается расследование дела Бекки?       Дмитрий остановился рядом, оставляя между ними обычную дистанцию для разговора.       — Уже есть что-нибудь новое?       — Пока нет ничего, о чём можно говорить официально.       Меган приняла ответ. Поковыряла большим пальцем кутикулу на указательном — короткий нервный жест.       — Наверное, вы уже устали от одних и тех же вопросов.       — Работа такая.       Уголок её рта дёрнулся вверх и сразу вернулся на место.       — Я всё думаю о том вечере. — Меган понизила голос. — Если бы я тогда не отпустила её одну…       Дмитрий не торопился с ответом. Чуть склонил голову набок, как делал всегда, когда давал собеседнику договорить.       Во время первого допроса Меган отвечала спокойно и уверенно, без нынешней осторожности в каждом слове. Теперь перед каждым ответом она замирала на секунду, крепче перехватывала ремешок сумки — и только потом поднимала глаза на Дмитрия.       — Вы ведь говорили, что она уехала около полуночи?       — Да.       Меган переложила сумку с плеча в обе руки, обхватив её перед собой.       — Мы просто сидели дома. Болтали, переключали какую-то ерунду по телевизору… Всё было нормально.       Интонация ровная, но слишком старательная — точно она повторяла уже не раз отрепетированную версию.       Дмитрий не торопился с продолжением.       — И ничего необычного вы тогда не заметили?       Меган помедлила.       — Нет. Всё как всегда. Бекки была уставшей, может быть… но не напуганной или вроде того.       Она снова сдула с губ налипшую прядь и опустила взгляд к мокрым носкам туфель.       — До сих пор не верится, что это вообще произошло.       Меган выпрямилась, едва Дмитрий задержал на ней внимание. Костяшки на ремешке побелели, но голос не дрожал. Даже когда она в очередной раз поправила волосы, движение вышло слишком выверенным — словно она следила за собой каждую секунду.       — Если вспомните ещё что-нибудь о том вечере — любую мелочь — позвоните мне, — произнёс Дмитрий уже мягче.       — Хорошо.       Меган мелко закивала — слишком торопливо для скорби. Было очевидно — она хотела поскорее уйти. Попрощавшись, сразу отвернулась и двинулась вниз по дорожке между памятниками. Сначала торопливо, не разбирая дороги, затем ещё быстрее, прижимая сумку к боку. Уже у ворот кладбища она бросила взгляд через плечо — и тут же снова отвела глаза.       Дмитрий проводил её взглядом и медленно обвёл большим пальцем край зажигалки в кармане пальто. Явной лжи в её словах не было. Но и договорённым до конца этот разговор не выглядел.       Пока пастор заканчивал последние слова, люди уже понемногу расходились к машинам. Тогда Дмитрий и заметил фигуру под дальним деревом. Лэйн Корвин оставалась в стороне от остальных, прикрывая блокнот полой пальто от дождя.       Теперь Корвин уже сама не упускала его из вида. Их взгляды сошлись поверх мокрых зонтов, свежей могилы, тёмных голов. Ни он, ни она не разорвали этот контакт сразу.       Дмитрий ответил ей сдержанным наклоном головы — без улыбки, по выработанной привычке отмечать тех, кого нужно запомнить. Лэйн ответила тем же. Постороннему это сошло бы за обычную вежливость. Но двое людей одного ремесла узнают друг друга в толпе быстрее.       Отвернулся первым. Продолжать разглядывать её в открытую было бы уже странно. Он и без того понял главное: Корвин приехала сюда не просто за материалом.       Любопытнее оказалось другое. На кладбище собрался едва ли не весь круг знакомых Ребекки, но Лэйн так и не подошла ни к кому. Ни обмена парой слов, ни рукопожатия, ни даже попытки изобразить, будто ей хочется вернуться в эту компанию. Не разговаривала ни с кем. Просто наблюдала — так же внимательно, как он сам.       Дмитрий загнал руки глубже в карманы и без спешки двинулся вниз по дорожке.       Пока это ещё ничего не значило. Но он слишком давно имел дело с людьми, чтобы не замечать такие вещи: те, кто на похоронах держится отдельно и молча наблюдает за остальными, редко оказываются случайными свидетелями.       Корвин он отложил на потом — с пометкой, что ненадолго.              У кованых ворот толпа уже почти растеклась. Машины одна за другой выруливали на дорогу, и мокрый блеск их крыш уплывал за поворот, в сторону серого центра города. Свой автомобиль Лэйн нашла там же, где оставила утром, — у самой ограды, между двумя уже пустыми местами.       Сунула руку в карман пальто за ключами.       Через несколько машин дальше пискнула сигнализация.       Лэйн подняла голову.       К чёрному внедорожнику направлялись двое. Девушка — впереди, быстро, опустив голову и стараясь не наступать в лужи. Мужчина двигался следом, не торопясь, на ходу вытаскивая из кармана ключи.       Дэйв Каллахан. Их путь проходил совсем рядом.       Он мазнул по Лэйн взглядом и уже почти отвернулся — но что-то в её лице задержало его, заставило обернуться и посмотреть внимательнее. Брови сошлись к переносице; на лбу обозначилось усилие, точно он доставал из памяти давно убранное туда имя.       — Корвин. — Дэйв не сразу нашёл, как закончить, и добавил уже увереннее: — Лэйн Корвин.       — Здравствуй, Дэвид.       Он остановился в нескольких шагах и кивнул — быстро, скорее по инерции, чем из желания поздороваться.       — Вернулась, значит. — Его взгляд скользнул по её пальто, волосам, блокноту в руке. — Сколько тебя здесь не было? Лет десять?       — Примерно так.       Дэйв вдавил кнопку на брелке — внедорожник через ряд послушно мигнул фарами в ответ.       — И что привело обратно?       — По делу. — Лэйн повела плечом. — Ненадолго.       — Ясно.       Пока она отвечала, Дэйв уже смотрел куда-то мимо — на выезжающие машины, мокрую дорогу, людей у ворот кладбища. Разговор тянулся только на привычке не проходить мимо знакомого лица.       Девушка впереди обернулась. Лэйн впервые рассмотрела Сюзанну Каллахан так близко. Тени под её глазами лежали густые, нездоровые, а у виска, сквозь слой тонального крема, угадывалась бледная желтизна — стареющий след: ещё видный, но почти сошедший.       Сюзанна заметила взгляд Лэйн и сразу отвела глаза. Пальцы на ручке сумки побелели, плечи под тёмным пальто потянулись вверх.       — Сьюз, садись в машину, простынешь, — бросил Дэйв, стряхивая дождевую воду с рукава.       Сюзанна тут же потянулась к дверце.       — Бывай, Корвин. — Он уже разворачивался к машине. — Город у нас маленький. Ещё увидимся.       Лэйн ответила сдержанным наклоном головы.       Каллахан обошёл внедорожник спереди, на ходу нажимая кнопку брелока ещё раз, хотя двери уже были открыты. Супруга сидела внутри неподвижно, отвернувшись к боковому стеклу.       Лэйн тоже отперла машину, но садиться сразу не стала. Ладонь её осталась лежать на холодной кромке дверцы, пока Дэйв устраивался за рулём. Дворники тут же принялись лениво размазывать дождь по лобовому стеклу.       Он не сразу узнал её. Будто мысли всё это время оставались где-то в другом месте и только потом вернулись обратно, заставив его снова поднять глаза и вспомнить знакомую фамилию.       Лэйн занесла и это наблюдение туда же, куда складывала за сегодняшний день чужие жесты, взгляды и сбившиеся ответы. Без выводов — пока только наблюдение.       Села за руль, бросила блокнот на соседнее сиденье и повернула ключ. Кладбище Сейлем-Хайтс поплыло назад в зеркале: мокрый склон, тёмные деревья и серое небо над свежей могилой Бекки Холлингсворт.       

❦ ━━━━━━━━━ ♱ ━━━━━━━━━ ❦

      В воскресенье Сейлем выглядел особенно аккуратным.       Ночная морось ушла, оставив после себя влажный блеск на тротуарах и тёмные пятна воды в стыках старой плитки. Небо оставалось пасмурным, но сквозь облака уже пробивался бледный утренний свет.       Лэйн вышла из дома пешком. Дорога к церкви тянулась вниз по Чеснат-стрит мимо прибранных палисадников, медных дверных ручек и витрин, вымытых так тщательно, точно город готовили к важному приезду. По тротуарам в ту же сторону двигались прихожане — семьи в воскресной одежде и пожилые пары, опиравшиеся друг на друга.       Город любил ритуалы.       Это чувствовалось во всём — в негромких разговорах возле переходов, в том, как люди заранее замедляли шаг перед церковью, оставляя шум будней где-то ниже по улице.       Лэйн оделась во всё чёрное. Не в траур — в рабочую броню. Тёмное пальто прямого кроя, застёгнутое до самого горла, тот же строгий костюм, собранные волосы, ни одного украшения. Перед выходом проверила в кармане блокнот.       На службу её вело не благочестие.       Материал о Бекки Холлингсворт давно перестал быть обычной статьёй. Лэйн нужно было увидеть людей, среди каких Бекки выросла, — тех, кто приходил сюда каждое воскресенье и слушал проповеди так, точно они и впрямь могли дать им ответы.       Первая конгрегационалистская церковь возвышалась в конце улицы — белая, строгая, с высоким шпилем, уходящим в серое утреннее небо. У входа уже собирались прихожане. Люди задерживались на ступенях, обменивались короткими фразами, поправляли детям воротники и только потом заходили внутрь. Из приоткрытых дверей тянуло теплом, воском и приглушёнными аккордами органа.       Лэйн поднялась по ступеням вместе с остальными. Никто не обратил на неё внимание. Незнакомка среди воскресной толпы не выбивалась из общей картины, а Сейлем давно привык к чужим лицам.       Внутри оказалось светлее, чем снаружи.       Высокие окна пропускали в зал холодное утро, и серый свет мягко ложился на белые стены, тёмные деревянные скамьи и склонённые головы прихожан. Люди рассаживались неторопливо, переговаривались через проходы и привычно освобождали места знакомым.       Ненадолго задержалась у входа, оглядывая зал.       Амвон пока пустовал. Органист негромко перебирал аккорды, проверяя звук, а по церкви растекался приглушённый гул голосов, дерева и шагов.       Она выбрала место в задних рядах, с краю. Отсюда хорошо просматривался весь зал — проход между скамьями, амвон, боковые окна и лица прихожан, поворачивавшихся друг к другу во время разговоров. Лэйн расстегнула верхнюю пуговицу, устроилась удобнее на жёсткой скамье и тронула пальцами карман с блокнотом. Доставать его она не стала.       Орган взял первый полный аккорд, и зал почти одновременно поднялся на ноги. Скамьи отозвались скрипом, по проходам прокатился шорох одежды, и привычное движение десятков людей сразу собрало церковь в единый ритм. Лэйн поднялась вместе со всеми и перевела взгляд к амвону.       Пастор вышел из боковой двери.       Он шёл без спешки, и облачение его резко выделялось на фоне светлых стен. Белая полоска колоратки была единственным ярким пятном в его одежде — но не во всём облике. Свет из высоких окон цеплялся за пепельные волосы и оседал на них дольше, чем на остальных в зале.       На кладбище Каин Холт казался частью чужого горя. Здесь всё выглядело иначе.       Между первыми рядами он двигался свободной походкой, какая бывает только в собственных стенах: ни сверки со скамьями, ни взгляда под ноги. Шаг отдавался в дереве чисто, без эха, точно пол сам знал, куда его пустить. Он не оглядывался по сторонам и не пробовал удерживать внимание — именно поэтому люди следили за ним так внимательно.       Лэйн поймала себя на том, что тоже следит.       Не за лицом даже — за тем, как он распоряжается пространством вокруг себя. Прихожане в ближних рядах не отстранились — наоборот, чуть подались к нему, как тянутся к теплу. Расстояние от него до первой скамьи сделалось будто короче, чем было до его выхода. Когда он поднялся к амвону, люди в первых рядах выпрямились разом, вероятно, не заметив этого.       Холт обвёл церковь взглядом.       Без просьбы о тишине, без поднятой руки, без единого слова гул разговоров начал опадать сам собой. Очень скоро в зале остались только орган, шорох страниц и дождливая сырость, всё ещё тянувшаяся с улицы вместе с прихожанами.       Служба началась привычным размеренным порядком.       Общая молитва, гимн, чтение Писания — церковь двигалась через воскресный ритуал легко и слаженно, как повторяла давно выученную последовательность движений. И всё же похороны Бекки всё ещё оставались здесь — в недолгих заминках между словами, в слишком тихих голосах и во взглядах, иногда уходивших к пустому месту в третьем ряду.       Когда отец Холт заговорил, его голос без усилия дошёл до задних рядов. Он не повышал тон и не подгонял внимание интонацией. Голос подчинял себе зал без усилия — Каин делал крошечную остановку перед смысловым словом и опускал интонацию на конце фразы. Присутствующие подстраивались под этот ритм сами, без сопротивления.       Лэйн сначала вслушивалась в слова.       Говорил о потере осторожно, без нажима и дешёвого утешения. Не обещал правильных ответов, не пытался сгладить смерть Ребекки Холлингсворт красивыми фразами и не превращал её в символ чужой веры.       Она поймала себя на том, что тоже слушает его иначе. Без раздражения. Без привычного внутреннего сопротивления чужим правильным словам.       Холт не пытался облегчить людям боль раньше, чем они сами были готовы её отпустить. И от этого в церкви становилось тише.       Лэйн прочесала глазами ряды.       В третьем одно место осталось пустым. Женщина, сидевшая рядом, один раз повернулась к нему — точно собиралась что-то сказать, — и тут же замерла, опустив глаза. Пожилая прихожанка у прохода несколько раз промокнула глаза платком, а мужчина рядом с ней так и просидел всю проповедь, сцепив руки в слишком жёсткий замок.       Каин продолжал говорить.       С амвона он казался свободнее, чем на кладбище. Там на нём висела чужая скорбь, мокрая земля и десятки выжидающих глаз родни Холлингсвортов. Здесь всё подчинялось ему — голос, тишина, ритм службы, дыхание людей в зале.       И один раз за всю проповедь его взгляд скользнул к задним скамьям. Не задержался. Не выделил её среди остальных. Но через весь проход Лэйн всё равно успела поймать этот мимолётный контакт — лёгкий, как касание света по стеклу.       Каин уже увёл взгляд дальше. Он не запнулся, не изменился в лице и продолжил говорить тем же тоном — как если бы в зале ничего и не случилось. Лэйн нашла себе занятие в собственных перчатках — расправила завернувшийся уголок.       Пастор просто оглядывал зал. Не более. И всё же остаток проповеди она слушала внимательнее прежнего.       Последний гимн закончился, и церковь начала пустеть. Прихожане поднимались со скамей неторопливо, задерживались в проходах, перекидывались парой слов и понемногу стекались к выходу. Орган уже смолк, но в зале всё ещё висел гул голосов, шагов и отодвигающихся скамей.       Лэйн осталась на месте.       Она наблюдала, как Каин прощается с прихожанами у амвона — без спешки, уделяя каждому ровно столько, сколько тому было нужно. Одним жал руку, другим отвечал наклоном головы, а пожилой женщине придержал ладонью локоть, пока та не договорила что-то вполголоса.       Никого не торопил.       И люди тянулись к нему так естественно, точно прихожанам нужно было убедиться, что после службы он всё ещё здесь, на своём месте.       Когда церковь почти опустела, Лэйн поднялась со скамьи и двинулась по проходу вперёд.       Каждый её шаг отдавался в дереве отчётливо, и она физически чувствовала, как этот звук притягивает к ней последние оставшиеся в зале лица. Где-то позади негромко переговаривалась пожилая пара, а у выхода ребёнок пытался вырваться из материнской руки, раздражённо дёргая рукав рубашки.       Холт заметил её ещё до того, как она подошла ближе.       Договорил с последней прихожанкой, выслушал что-то до конца и только потом перевёл внимание на Лэйн. Женщина поблагодарила его за службу, осторожно коснулась его руки на прощание и направилась к выходу.       Теперь между ними оставался только пустой проход. Каин ответил скупым наклоном головы.       — Мисс Корвин.       — Доброе утро.       Лэйн остановилась в нескольких шагах от него. Между ними тянулся длинный проход, залитый мягким светом из высоких окон. Где-то у дверей хлопнула створка, впуская внутрь прохладный воздух.       Она сняла с плеча ремешок сумки и перехватила его пальцами.       — Хорошая проповедь.       У него на лице промелькнуло что-то едва уловимое. Не улыбка даже — лёгкое движение под кожей, исчезнувшее раньше, чем Лэйн успела его прочесть. Каин опустил глаза к книге в руках; большим пальцем провёл по потёртому краю обложки.       — Хотите вынести профессиональный приговор?       Лэйн чуть приподняла бровь. Какое-то время молчала, перебирая в голове, как ответить, и только потом перевела взгляд на ряды пустеющих скамей. Последние прихожане уже выходили наружу. Шум голосов становился всё тише.       — Пока только послушать. — Она качнула головой. — Я просто делаю заметки.       Каин неторопливо прикрыл книгу. Пальцы задержались на переплёте на лишнее мгновение.       — Звучит опаснее.       Он убрал книгу под руку и чуть свободнее опёрся ладонью о край скамьи возле амвона. Пальцы легко скользнули по тёмному дереву, задержались на отполированном временем крае. Движение было коротким, почти ленивым. И всё же после него расстояние между ними сразу стало ощущаться иначе — не официальным, а обычным человеческим как у двух собеседников.       Где-то позади негромко скрипнула скамья — последние прихожане расходились к выходу не спеша. Из приоткрытых дверей тянуло прохладой и влажным воздухом после дождя.       — Не ждал увидеть вас.       Лэйн повернула к нему голову, пытаясь понять, насколько серьёзно это прозвучало.       — В церкви?       — На службе после похорон. — Каин качнул головой, уводя взгляд куда-то поверх её плеча, туда, где ещё минуту назад теснились прихожане. — Ребекку провожали в основном свои. Родня, друзья, коллеги. Постороннего человека там замечаешь быстро.       Лэйн провела пальцем по ремешку сумки, поправляя его на плече. Кожа едва слышно скрипнула под ногтем.       — Значит, я всё-таки выбивалась.       — Самую малость.       Прозвучало это спокойно, без попытки смягчить фразу или, наоборот, сделать её острее. Каин только склонил голову набок, наблюдая за её реакцией.       Свет из высоких окон падал ему в профиль, цепляясь за светлые пряди и за тонкую линию колоратки у горла. Это понижение голоса Лэйн поймала ухом сразу же — как поймала и пыль, неспешно кружившую в косых солнечных полосах между скамьями. В пустеющей церкви его голос опустился ниже, чем был с амвона, — мягче, ближе, без той дистанции, какую он выстраивал перед всем залом во время службы.       Лэйн поймала себя на этом и быстро отвернулась к свечам у стены. Несколько фитилей ещё тлели.       — Корвин, — повторил он, не сразу. Пальцы свободной руки чуть сжались на корешке книги. — Агнес Корвин вам кем приходится?       Вопрос пришёлся слишком вовремя — точно Каин выжидал, чтобы задать его поудобнее. Дыхание сбилось на полтакта. Между лопаток у неё стянуло, и ткань пальто туже легла на спину.       — Бабушкой.       Ответила сразу — и всё равно немного насторожилась.       — А что?       Каин чуть отвёл глаза, и по этому короткому уходу взгляда Лэйн поняла: он перебирал в голове что-то знакомое.       — Беру у неё чай. — Он слегка повёл плечом. — Лавка на углу. Мята и ромашка у неё действительно хорошие.       На этот раз Лэйн уже не смогла удержать лёгкое движение уголка губ. Опустила глаза, пряча эту реакцию, и ладонью прошлась по металлической пряжке сумки — раз, другой.       — И репутация городской ведьмы вас не смущает?       Каин дочертил пальцем по корешку книги полукруг — и только потом нашёл её лицо.       — Должна?       — Некоторых здесь смущает многое.       Он тихо выдохнул через нос, почти беззвучно. Отвернулся к витражам, где цветные блики дрожали на полу, и Лэйн прочла по этому повороту головы: фраза задела.       — Я думал, Сейлем давно закончил с охотой на ведьм.       Лэйн чуть качнула головой, прислоняясь бедром к краю ближайшей скамьи.       — Сейлем научился делать это вежливее.       На этот раз молчание между ними задержалось чуть дольше. Где-то у входа тяжело хлопнула дверь, и звук гулко прокатился под сводами церкви — но никто из них на этот хлопок не обернулись. Возле алтаря потрескивали свечи; тонкие полосы света от витражей дрожали на стенах и полу. Лэйн дала тишине ещё немного продержаться. Поправила ремешок сумки на плече и чуть качнула головой.       — Тогда берите ещё и мёд. — Она всё-таки не сдержала лёгкой улыбки. — Его привозит Эбби, бабушкина совладелица. А вот всё, к чему прикладывает руку сама Агнес, обычно продаётся с сарказмом в комплекте.       Каин не возразил. Только провёл языком по верхней губе и слегка усмехнулся — её укол принят. И улыбка у него на этот раз продержалась дольше. Он провёл большим пальцем вдоль деревянного края кафедры — туда и обратно.       — Учту.       Он опустил книгу на край стола, ладонь задержал на корешке. Свет от витражей лёг ему на плечо размытым красноватым пятном. Каин тронул пальцами деревянную кромку стола и чуть выпрямился.       — Так что именно вы ищете здесь, мисс Корвин? — спросил он. — Материал о Бекки?       Лэйн отвернулась к рядам пустеющих скамей. На одной забыли сложенный буклет; сквозняк лениво подёргивал его за уголок. У неё дёрнулось плечо — едва заметно, безотчётно.       — Уже не только о ней. Чтобы понять Бекки, нужно сначала понять сам город. А по воскресеньям весь Сейлем собирается здесь.       Каин ненадолго замолчал.       Где-то под потолком потрескивали свечи. За окнами качнулись ветви старого платана, и по светлому полу скользнула тень — длинная, неторопливая.       Он переждал ещё один долгий вдох, разглядывая витражи, — и снова повернулся к ней.       — И что вы увидели?       Лэйн провела пальцами по краю сумки — раз, другой. Прямой ответ прозвучал бы как провокация, но уходить от вопроса ей тоже не хотелось.       — Приход, влюблённый в своего пастора.       Между ними повисла тихая, почти осязаемая тишина. Каин спокойно и прямо смотрел на неё, будто пытался понять, шутит она или говорит серьёзно. Потом опустил глаза к книге в руках и поправил тонкую закладку между страницами.       — Люди любят не пастора, — произнёс он ниже прежнего. — Им нравится чувство порядка. Когда кто-то стоит впереди и делает вид, что понимает, как всё устроено.       Лэйн чуть нахмурилась. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как холод от каменного пола постепенно пробирается сквозь подошвы.       — А вы делаете вид?       Вопрос вырвался слишком быстро, удивив её собственной прямотой.       Он отвечал ей одним молчанием — спокойным, без раздражения и без попытки уйти от вопроса. От этого тишина между ними сделалась плотнее. Где-то в глубине церкви скрипнула дверь и послышались шаги служителя где-то у боковых рядов.       Каин провёл пальцем по краю закладки — не спеша, по самой кромке бумаги.       — Иногда. — Едва заметно повёл плечом. — Людям проще, когда рядом есть тот, кто хотя бы делает вид, что не растерян.       Лэйн впилась взглядом в его лицо.       — Даже если этот человек тоже не понимает, что происходит?       — Особенно тогда.       Ответ прозвучал слишком безэмоционально для признания.       Холт окончательно закрыл книгу и переложил её на кафедру. Тёмная ткань рукава съехала вниз — на запястье открылась тонкая полоса бледной кожи, тёплая, живая, с медленной пульсацией под тонкой синей веной. Это было неприлично много для пастора, обращавшегося к ней по фамилии.       Лэйн быстро отвела глаза. Слишком поспешно. Слишком заметно. Пальцы её сами стянули ремешок сумки, и она усилием вернула себя обратно в разговор.       — Для пастора вы довольно честно говорите о вере.       — А вы ожидали рекламу церкви?       В этот раз улыбка у него проступила. Скорее усталая, мимолётная, чем насмешливая, — и всё-таки она немного смягчила его лицо.       — Я ожидала кого-то, кто умеет убеждать, — ответила Лэйн.       От её слов Каин не отшутился. Чуть подался вперёд от кафедры — и Лэйн поняла: замечание он принял всерьёз.       — Убеждать и понимать — не совсем одно и то же, мисс Корвин.       После этих слов он шагнул ближе — короткий шаг, без видимого намерения. Расстояние между ними сократилось настолько, что Лэйн различила слабый запах ладана, старого дерева и прохладной чистоты, осевшей на тёмной ткани его облачения.       — Я бы хотела поговорить с вами подробнее. Не сейчас. Для статьи мне нужен взгляд церкви, а в Сейлеме церковь — это вы. — Поправила немного съехавшие очки. — Всего полчаса. В любой день, когда вам будет удобно.       Помедлил с ответом. Не отказал сразу, но и не согласился из вежливости. Он словно прикидывал, насколько вообще хочет подпускать журналиста ближе.       — Хорошо. Но сразу договоримся. — Каин чуть понизил голос. — О церкви и городе я расскажу. О Ребекке Холлингсворт — только то, что и без меня знает весь Сейлем. Остальное касается её и её семьи, а не газетных колонок.       — Это честно.       — Это условие.       Лэйн сунула руку во внутренний карман пальто, достала визитку и протянула её Каину через проход между скамьями. Белый прямоугольник резко выделился на фоне его тёмного облачения.       Каин взял карточку двумя пальцами. Их руки встретились на ребре плотного картона.       Касание должно было выйти мимолётным, обычным, таким, какое забывают через секунду. Но он не убрал руку сразу. Его пальцы оставались спокойными, прохладными, неподвижными — без неловкой поспешности, с которой люди обычно размыкают случайный контакт.       Лэйн слишком поздно заметила, что продолжает держать визитку вместе с ним. Под подушечками её пальцев — на самой границе соприкосновения — чужая прохладная кожа. И ни одного движения с его стороны, чтобы это закончить.       Первой руку убрала она. Тут же потёрла большой палец о ладонь — резче, чем требовалось. На себя же и злилась: оттого что обратила на такую ерунду внимание.       Журналист не цепляется за источник. Источник — это разговор, информация и нужный комментарий. Всё остальное только мешает работе.       Каин опустил визитку во внутренний карман облачения.       — Я подумаю над удобным днём и позвоню.       Потом ненадолго задержал на ней взгляд.       — И ещё, мисс Корвин. Факты в этом городе собрать несложно. Намного труднее понять, что они на самом деле значат.       — Буду ждать. — Лэйн немного помедлила. — И… просто Лэйн.       Фраза выскочила раньше, чем она успела решить, нужно ли её вообще говорить. У него дрогнули ресницы — единственный сигнал, что предложение его всё-таки удивило.       — Хорошо… Лэйн.       На прощание он наклонил голову — тем же выверенным жестом, каким прощался с прихожанами у амвона, — и направился к боковой двери.              Лэйн вышла на крыльцо последней.       Утро успело разойтись в пасмурный день — без солнца, но и без дождя. Прихожане давно разбрелись по домам, и улица перед белой церковью лежала прибранная, пустая.       Она спустилась по ступеням, застегнула пальто и направилась вверх по знакомым кварталам к Чеснат-стрит.       Город за эти дни дал ей больше, чем она ждала, — и слишком мало для понимания. Лэйн снова и снова возвращалась мыслями к Бекки: безупречной, светлой, до неудобства правильной — и при этом такой, о ком в Сейлеме никто не говорил по-настоящему.       И пастор.       Все приоткрылись ей хоть немного — кто страхом, кто горем, кто старой злостью. Каин Холт оставался загадкой.       Лэйн поймала себя на том, что думает уже не о Бекки.       Она думала о его пальцах на ребре визитки. О прохладной коже, о касании, не оборвавшемся сразу. След ещё держался у неё в подушечках, и Лэйн снова прошлась большим пальцем по ладони — упрямо, точно действительно могла его стереть.       Какая глупость.              Дом встретил её запахом сухих трав и остывшего чая.       Агнес сидела за кухонным столом, придвинув жестяную банку, и перебирала корешки, раскладывая их по холщовым мешочкам. Узел за узлом она затягивала бечёвку, откладывала мешочек и тянулась за следующим.       На звук шагов подняла глаза поверх съехавших на нос очков.       — Ну как, — обронила Агнес. — Намолилась?       — Я туда не молиться ходила.       — Знаю. — Бабушка отложила корешок. — Высмотрела что-нибудь?       Лэйн задержалась в дверях, не снимая пальто.       — Город хоронит свою принцессу. И очень старается, чтобы всё выглядело красиво.       Агнес усмехнулась — без веселья.       — Сейлем всегда старается, чтобы выглядело красиво. — Она затянула очередной узел. — Этот город давно научился прятать всё за фасад. Раньше — виселицы. Теперь — похороны.       Лэйн ничего не ответила и поднялась к себе, привычно переступив скрипучую третью ступеньку.       Под кроватью до сих пор лежала картонная коробка с её подростковыми журналами — целая стопка с загнутыми уголками, школьными пометками на полях и старыми галочками возле особенно важных абзацев.       Она опустилась на пол, вытянула верхний и начала листать.       За окном догорал серый воскресный день.       Где-то в этом прибранном городе лежала свежая могила Бекки Холлингсворт. Эшли укладывала дочерей и прятала пустую бутылку. Сюзанна Каллахан куталась в шарф под крышей собственного дома.       И где-то Каин Холт жил свою ровную, закрытую жизнь.       Лэйн перевернула ещё страницу, провела пальцем по старой пометке и задержала руку на бумаге. С какой нитки тянуть, она пока не понимала. Но что-то под этим аккуратным, вежливым лицом города определённо пряталось.       Внизу Агнес всё так же неспешно перебирала травы — словно разговоры о мёртвых, похоронах и чужих секретах ничем не отличались от обычного воскресного дня за окном.