Слабая настолько, что выносит

      Инициатива отпраздновать день рождения у Никиты Крюкова родилась спонтанно, как рождаются все лучшие идеи, которым суждено превратиться в невероятно тёплые воспоминания. Крюков на самом деле не планировал ничего масштабного, просто бросил в общий чат короткое сообщение в духе «мужики, мне сегодня тридцать три, кто хочет, подтягивайтесь в бар при отеле. Я проставляюсь». Однако когда в гостиничном лобби начали собираться люди с подарками, бутылками и сбивчивыми поздравлениями, он понял, что масштаб посетителей довольно велик. Коннор мгновенно взял на себя роль массовика-затейника, заказал отдельную комнату в том самом баре при гостинице на территории «Главкино», где участников селили на время съёмок и куда они возвращались каждый вечер после испытаний. Просторную, с приглушённым светом, кожаными диванами вдоль стен и длинным деревянным столом, который уже начали заставлять тарелками с закусками, блюдами с мясной нарезкой и бутылками. Содержимое варьировалось от минеральной воды до явно недетских напитков.       Алсу, пришедшая одной из первых, командовала расстановкой и отчитывала каждого, кто пытался занять лучшие места, преберегая их за девушками. Женя Секси, разумеется, материализовался на пороге в обнимку с гитарой, громогласно объявляя, что без его музыкального сопровождения этот вечер обречён на провал. Яшанькин, сидя на подлокотнике дивана и лениво потягивая что-то безалкогольное, скептически заметил, что провал вечеру обеспечен как раз с таким музыкальным сопровождением. В ответ на заявление Женя немедленно заорал, что зависть — плохое чувство.       В течение следующего часа кабинет наполнился людьми, гулом голосов, смеха и звона бокалов. Всё это создавало особую, ни с чем не сравнимую атмосферу, какая бывала только когда спортсмены, вымотанные режимом, получали короткую передышку и возможность побыть собой. Соня пришла в лёгком светлом платье, которое мягко развевалось при ходьбе. Алсу, едва завидев подругу, немедленно потащила её к столу, заставленному десертами. Она с заговорщическим видом сообщила, что именно здесь, по данным её «разведки», находились лучшие эклеры. Данил опоздал на полчаса и вошёл уже слегка нахмуренный. Однако парень быстро расслабился, почувствовав общий настрой коллектива. Он занял место в дальнем конце стола, откуда открывался отличный обзор на всех присутствующих, и Яшанькин, заметив это, немедленно подсел к нему, подталкивая локтем.       В разных углах импровизированного банкетного зала жизнь кипела своим чередом. Никита Нагорный, расположившись у окна, о чём-то увлечённо спорил с Сергеем Приходько, размахивая руками и чертя в воздухе какие-то невидимые схемы. Было непонятно вторая сторона конфликта то ли соглашалась, то ли готовилась выдвинуть контраргументы. Анна Сидорова, сидя на диване между Алсу и Настей, которая приехала часом позже и чьё появление вызвало бурю радостных визгов и объятий, рассказывала что-то смешное. Девушки периодически взрывались хохотом. Настя, выбывшая несколькими сериями ранее, была приглашена Коннором лично и сияла так, будто вернулась домой после долгой разлуки. Крюков, увидев её, расцвёл и заключил в крепкое, почти отцовское объятие. Оо души благодарил, что она приехала, несмотря на позднее время и усталость после работы. Коннор, наблюдавший за этой сценой, с гордым видом заявил, что идея пригласить Настю принадлежала исключительно его гениальному организаторскому уму.       Женя Секси, разумеется, не мог долго оставаться в тени. Он извлёк гитару из чехла и, не дожидаясь, пока его попросят официально, забрался с ногами на диван. Титан начал бренчать что-то лирическое, периодически забывая аккорды и компенсируя это громкостью и экспрессией.       — Секси, если ты сейчас споёшь про «очи чёрные», я тебя сам дисквалифицирую! — крикнул кто-то из дальнего угла, и Женя, ничуть не обидевшись, переключился на нечто более современное. Впрочем, и это выходило у него не намного лучше, но зато громче.       Атмосфера становилась всё более расслабленной, и в какой-то момент стало ясно, что этот вечер запомнится всем надолго. Не из-за громких событий или неожиданных поворотов, а из-за того редкого чувства единения, которое возникало между людьми, прошедшими вместе через боль, страх и напряжение.       Данил, удобно устроившись на диване в компании Яшанькина и подошедшего к ним Крюкова, пребывал в том самом состоянии ленивого довольства, когда можно было позволить себе расслабиться и говорить глупости. Разговор крутился вокруг вчерашнего испытания, и Яшанькин, с явным намерением поддеть друга, вдруг выдал мысль, которую, видимо, вынашивал уже несколько дней.       — Слушайте, а у меня вообще голова кругом идёт, — начал он, делая драматическую паузу и обводя присутствующих взглядом. — Вот есть девушки, которые занимаются спортом, и они… ну… как мужики. Мышцы, выносливость, всё при них. А есть модели — они просто тренируются в своё удовольствие и в дополнение ко всему ещё и красивые. Так вот, если модель приходит на «Титаны» и всех уделывает, то к какому типу она относится?       — Это ты к чему? — Крюков поднял бровь.       — Это я к тому, что наша Соня Александрова… — Яшанькин выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Это вообще какой-то сбой в матрице. Вроде модель, а вроде и физически отлично подготовлена. Вроде красуется перед камерой, но на испытаниях выдаёт такое, что мужики отдыхают. Вообще девочки в этом сезоне расслабиться не дают!       Данил усмехнулся, отпивая из своего стакана, и тут же подхватил эстафету. По привычке, по инерции, потому что не мог упустить возможность вставить свои пять копеек.       — Я тебе больше скажу, Дим. Учёные до сих пор не могут объяснить, как существо с такой любовью к косметике вообще способно подтягиваться больше одного раза. У меня есть версия, что это всё магия.       — Регбист, ты бы поаккуратнее, — фыркнул Крюков, но без осуждения, скорее с лёгким укором. — Соня вчера на столбе тебя пересидела, а ты всё не признаешь, что девушки тоже сильными бывают.       — Я не соревновался с ней, — отмахнулся Данил. В его голосе уже не было прежней уверенности.       Яшанькин это почувствовал, потому что немедленно добавил:       — Ага, рассказывай. Ты просто боишься, что она тебя ещё на следующих испытаниях обойдёт, и тогда твоя теория про «женщины — слабый пол» окончательно рухнет.       Данил хотел было ответить что-то колкое, но в этот момент его внимание привлекло движение у дальнего конца стола. В зал, чуть пригнувшись под низкой притолокой двери, ведущей из основного зала ресторана, вошёл Фаррух. Двигался он медленнее обычного. В его походке не было пружинистой лёгкости, которую все привыкли видеть на арене.       Соня заметила его почти сразу же. Она как раз отвлеклась от разговора с Алсу и Настей, когда высокая фигура Фарруха появилась в поле зрения. Едва уловимая скованность в осанке мужчины заставила её подняться с места и направиться к нему. Остальные же были заняты спором о достоинствах и недостатках гитарного репертуара Жени Секси.       — Как здоровье? — спросила она, подходя ближе и останавливаясь в шаге от него. Голос звучал мягко, без напора. С простой и искренней заботой, которая не требовала ничего взамен. — Ты тогдавсех напугал. Я серьёзно!       Фаррух ответил своей открытой, чуть усталой улыбкой и покачал головой, давая понять, что всё в порядке. Его густые усы дрогнули, когда он ответил:       — Да нормально всё, сестрёнка. Просто переутомился. Спасибо, что спросила.       — И ты… — она вдруг стала серьёзной и понизила голос. — Ты сегодня не налегай на алкоголь, ладно?       Он приобнял девушку без тени двусмысленности, просто чтобы выразить благодарность за беспокойство. Соня на мгновение прижалась к его плечу, и со стороны это могло показаться чем-то большим, чем было на самом деле.       Данил, сидевший в другом конце зала, видел эту сцену от начала и до конца. Его пальцы, до этого расслабленно державшие стакан, сжались чуть крепче. Яшанькин, проследив за его взглядом, понимающе хмыкнул.       — А они неплохо смотрятся вместе, — заметил Дима с той особенной, невинной интонацией, которая безошибочно указывала на то, что сейчас последует удар ниже пояса. — Фаррух — мужик надёжный, спокойный. И усы у него отличные. Может, Соне как раз такой и нужен? А не всякие там нервные бойцы с кулачными амбициями и разбитыми кулаками?       Крюков, стоявший рядом со стаканом сока в руке, подхватил, пряча улыбку:       — Кстати, да. Дань, вы сколько уже общаетесь, а ты всё никак не перейдёшь на следующий этап. Соня что, испугала тебя своей силой? Она же тебя на столбе пересидела. Может, ты теперь боишься, что и в отношениях она будет доминировать?       Данил хмыкнул и закатил глаза, старательно делая вид, что шутка его ничуть не задела, и что всё происходящее ему абсолютно безразлично. Но внутри у него вдруг вспыхнул флешбек. Очень яркий и отчётливый, будто это случилось вчера. Беседка, увитая плющом, запах хвои и ночной прохлады, её прямой вопрос «ты хочешь меня поцеловать?» и его собственный голос, охрипший и неуверенный, ответивший «хочу». Он помнил, как её пальцы вцепились в его футболку, притягивая ближе, как её губы оказались мягче, чем он представлял. И как мир на несколько секунд схлопнулся до размеров этой беседки, оставив только их двоих. А потом другое воспоминание. Как после испытания она шаталась от усталости, а он поймал её, когда та споткнулась.       — Я не торможу, — ответил он вслух, но голос прозвучал глухо и не очень убедительно. — Просто не ваше дело.       — Ага, — хором ответили Яшанькин и Крюков и переглянулись.       Ему было тяжело. Невыносимо тяжело носить в себе то, что он не мог ни с кем разделить: ни с отцом, который не понял бы, ни с друзьями, которые засмеяли бы, ни с кем-либо ещё. Он не мог рассказать, что девчонка, над которой он так любил подшучивать, на самом деле перевернула его внутренний мир вверх дном. И что теперь каждый раз, когда она смотрела на него этим своим прямым, бесстрашным взглядом, он чувствовал себя не Регбистом, не грозой ринга, а просто растерянным парнем, который не знает, как сделать следующий шаг.       В другом конце зала, скрытая за широкой спиной Фарруха, Соня и не подозревала, что за ней наблюдали. Она стояла, чуть склонив голову к плечу. Фаррух, заметив, как была напряжена её линия плеч под тонкой тканью платья, вдруг мягко, почти незаметно перевёл её чуть в сторону. Туда, где их не было видно с диванов, занятых компанией Регбиста.       — Слушай… — сказал он негромко, когда они отошли к окну, за которым сияла вечерняя Москва. — Я давно хотел спросить. Как тебе вообще тут, среди нас? Ты же не из мира профессионального спорта, у тебя совсем другой бэкграунд.       Соня на мгновение замерла, глядя на огни за окном, и что-то в её лице дрогнуло, как будто вопрос попал в ту самую точку, которую она привыкла прятать глубоко внутри.       — Мне страшно, Фаррух, — сказала она вдруг тихо, но без жалобы в голосе. — Каждое утро перед испытаниями мне страшно до дрожи. Мне кажется, что все вокруг сильнее, быстрее, опытнее. И каждый раз, когда я выхожу на арену, я думаю: «Вот сейчас все увидят, что я не тяну. Что я случайно здесь оказалась». Я же не боец, не гимнастка, не легкоатлет. Я просто модель, которая однажды решила доказать себе, что она не пустышка. И каждый раз я жду, что меня разоблачат.       Фаррух слушал молча, не перебивая, и в его глазах читалось даже не сочувствие, а какое-то глубокое, спокойное понимание. Когда она замолчала, он вдруг крепко обнял её, прижимая к себе, и заговорил. Его голос звучал ровно и уверенно, как голос человека, который сам прошёл через многое и знал цену словам.       — Послушай меня, сестрёнка. Ты здесь не случайно. Никто из тех, кто случайно попал на шоу, не проходит так далеко. Ты прошла уже столько испытаний, что половина парней тебе в подмётки не годится. И я не знаю, что там у тебя в голове творится, но я вижу, что ты сильная. Не накачанная, не стальная, а внутренне сильная. И это гораздо важнее. Ты боишься и всё равно идёшь. Это и есть настоящая смелость. Ты устаёшь, сомневаешься, но продолжаешь. Ты не сдаёшься.       Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо, и добавил:       — И ещё. Тот, кто тебя обижает, — он не назвал имени, но Соня поняла, — он просто сам боится. Боится того, что чувствует. И не знает, как с этим справиться. А ты... ты держись. Ты здесь по праву.       Соня почувствовала, как к горлу подкатывает ком от того странного, почти забытого ощущения, что кто-то верил в неё без условий, без оговорок, без подколов. Она не влюблялась в Фарруха, между ними не было той искры, которая вспыхивала при каждом разговоре с Данилом. Но с Фаррухом было спокойно, как с братом, как с человеком, которому можно рассказать то, что никогда не скажешь тому, кто заставляет твоё сердце биться быстрее.       Именно в этот момент Данил, который успел отвязаться от Яшанькина и Крюкова под каким-то наскоро придуманным предлогом, наконец-то нашёл их. Фаррух всё ещё обнимал Соню, и она прижималась к его плечу. Титан что-то тихо говорил ей, и со стороны это выглядело намного двусмысленнее, как было на самом деле.       Данил пересёк расстояние, отделявшее его от них, в несколько широких шагов и, не давая себе времени на раздумья, резко, почти грубо, развёл их в стороны.       — Фаррух, не налегай на неё, у неё завтра испытание, — бросил он с лёгким наездом, отталкивая Фарруха плечом.       Это движение было чуть более агрессивным, чем допускала бы простая шутка. На губах Регбиста играла усмешка, а голос звучал достаточно легко, чтобы со стороны это можно было принять за очередной дурацкий подкол. Фаррух не стал сопротивляться. Он отступил на шаг, примирительно поднимая руки, и в его глазах мелькнуло понимание. Соня хотела что-то сказать, но Данил уже взял её за руку крепко, почти собственнически, и потянул за собой.       — Пойдём. Тебя Алсу искала, что-то хотела. Срочно.       Он не обернулся на Фарруха. Шёл сквозь толпу, чувствуя, как её ладонь лежит в его руке, и как сердце колотится где-то в горле. И он не знал, что сказать ей, когда они останутся наедине. Не знал, как объяснить этот глупый, нелепый порыв. Но знал одно: он не мог больше смотреть, как она стоит рядом с другим. И это пугало его больше, чем любое испытание на «Титанах».

***

      Ночной воздух обжёг разгорячённые лица прохладой, когда Данил вывел Соню через боковой выход ресторана. На мощеную площадку перед входом в главный съёмочный павильон. Огромное здание, где накануне они проходили испытание и где до сих пор стояла, скрытая от посторонних глаз, их завтрашняя судьба. Дверь за ними закрылась с мягким, вязким звуком, отрезая гул голосов, смех и далёкие переборы гитары, которую Женя Секси, судя по всему, не собирался выпускать из рук до самого утра. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга в звенящей тишине, нарушаемой только их собственным дыханием.       — Что ты себе позволяешь? — спросила Соня, и её голос, вопреки ожиданию, звучал напряжённо, как струна, натянутая до предела. Она обхватила себя руками за плечи, хотя вечер был совсем не холодным.       — А что ты себе позволяешь? — парировал Данил, делая шаг к ней и тут же останавливаясь, будто налетел на невидимую стену. Внутри у него клокотала смесь злости, страха, ревности и чего-то ещё, более глубокого и уязвимого. — Фаррух тебя обнимает, ты к нему прижимаешься. Что я должен думать?       — Ты должен думать головой, а не своими кулачными рефлексами! — она вскинула голову, и в свете одинокого фонаря её глаза блеснули. — Он просто поддержал меня. По-человечески. Без подколов, без масок, без твоих вечных шуточек про «женщины не для спорта». Ты хоть понимаешь, как это, когда с тобой говорят искренне?       Данил открыл рот, чтобы колко ответить, но в этот момент со стороны входа в ресторан донёсся взрыв хохота, и тяжёлая дверь начала открываться. Громкие голоса, перебивающие друг друга, подогретые алкоголем и весельем, стремительно приближались. Как волна, готовая накрыть их с головой.       — Быстро! — прошипел Данил, хватая её за руку и дёргая в сторону от освещённой площадки.       Они побежали, сами не зная куда, просто прочь от шума, и первая попавшаяся дверь — металлическая, с облупившейся краской — оказалась заперта. За ней массивные двустворчатые ворота в какой-то из павильонов, тоже закрытые. Толпа титанов, судя по голосам, уже вывалилась в полном составе и теперь двигалась в их сторону. Грохоча шагами по длинному коридору, соединявшему гостиничное крыло со съёмочной частью комплекса. Данил дёрнул третью неприметную дверь, и она неожиданно поддалась. Пара буквально ввалилась внутрь, и Данил торопливо прикрыл её за собой, оставляя лишь узкую щёлку, в которую было видно, как мимо, шатаясь и хохоча, проходит пёстрая компания во главе с Коннором. Он нёс на плечах Настю, пока та, запрокинув голову к потолку, громко требовала поставить её обратно на землю.       — Кажется, пронесло, — выдохнула Соня, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу.       Они одновременно потянулись к телефонам, включая фонарики. Два луча света разрезали кромешную тьму, а в следующую секунду оба замерли, забыв, как дышать. Перед ними, уходя куда-то в бесконечную вышину и заслоняя собой дальнюю стену огромного помещения, возвышалась исполинская конструкция. Автокран. Его шасси, похожее на гигантского спящего зверя, распласталось по бетонному полу на массивных, в человеческий рост, колёсах, каждый изгиб которых был покрыт тонким слоем пыли. Стрела крана, составленная из нескольких секций, уходила в темноту под самым потолком и терялась где-то там, в вышине, куда не добивал свет их фонариков. Жёлто-чёрная, нет, ядовито-жёлтая, как предупреждающий окрас осы с чёрными полосами, пересекавшими корпус и стрелу. Она казалась не просто машиной, а каким-то доисторическим существом, которое пока спало. От одного вида у Сони мурашки побежали по коже от затылка до самых пяток.       — Ничего себе… — прошептала Соня, запрокидывая голову и пытаясь разглядеть, где заканчивается стрела. Та всё уходила и уходила вверх, в густую, почти осязаемую темноту. — Что это за монстр?       Данил не ответил. Он медленно обходил махину с другой стороны, ведя лучом фонарика по колёсам, по стабилизирующим опорам, по массивным частям, и в его глазах загорался тот самый огонь, который Соня уже видела раньше. Азарт, смешанный с холодным, расчётливым анализом. Она поняла, что он уже не здесь, не с ней, а где-то в своих мыслях, просчитывает траектории, нагрузки, возможные испытания. Она сделала шаг назад, чтобы лучше охватить взглядом всю конструкцию, и тут же врезалась бедром во что-то острое и неподатливое. Из горла вырвался короткий, сдавленный визг. Перед ней, тускло блестя в свете фонарика, стояла огромная металлическая бочка. Высокая, из толстой, холодной стали и с ребристым ободом. Данил даже не обернулся. Его голос донёсся откуда-то из-за автокрана, полный особого, почти мальчишеского восторга:       — Кажется, я понимаю, что это за хрень. Они собираются заставить нас тащить эту махину! Или поднимать! Или, может, удерживать её на весу, пока кто-то…       — Данил! — Соня потёрла ушибленное место и обвела местность диким взглядом. До неё только сейчас начал доходить смысл их положения — не романтического, не конфликтного, а чисто физического. — Ты понимаешь, где мы? Это закрытая территория! Нам нельзя здесь находиться!       Она быстро обошла автокран и схватила его за руку, заставляя обернуться. Её чуть подрагивающие пальцы вцепились в его запястье.       — Послушай меня. Если нас здесь застукают, то будет не просто неловкий разговор. Это дисквалификация! Нас могут выгнать с шоу! Ты этого хочешь?       Данил стряхнул её руку. Не грубо, но решительно.       — Подожди. Ты не понимаешь. Если я пойму, как это работает... Если разберусь в механизме до того, как объявят испытание, то это даст нам огромное преимущество. Я смогу продумать тактику. Я смогу… — он осёкся, потому что Соня вдруг замерла напротив него, выпрямившись во весь рост, который всё равно был ниже его плеча.       — Ты сможешь победить, — закончила она за него тихо и как-то очень спокойно. — Но какой ценой, Данил? Ты же боец. Ты выходил на ринг и побеждал честно. То, что ты предлагаешь сейчас — это шулерство. Это не твоя победа. Ты будешь стоять на пьедестале и знать, что победил только потому, что подсмотрел ответы заранее. Оно тебе надо? Ты этого хочешь?       Она намеренно била по самому больному. По его гордости, по его кодексу бойца, что отец вдалбливал ему с самого детства: «Побеждай честно, или не побеждай вовсе». И она видела, как её слова достигли цели. Его челюсть сжалась, на скулах заходили желваки, потому что он злился из-за женской правоты.       — Ладно, — выдавил он сквозь зубы. — Уходим.       Они уже повернулись к дальней двери, которую заметили в противоположном конце комнаты, когда ручка этой самой двери начала медленно, со скрежетом, поворачиваться. Соня вцепилась в руку Данила так, что её ногти впились ему в предплечье. Оба застыли, парализованные одним и тем же ужасом, холодным и липким, который, казалось, сочился прямо из стен этого проклятого помещения. Секунда растянулась в вечность. Дверь дёрнулась, но не открылась. С той стороны послышалось приглушённое:       — Да чтоб тебя! Опять этот замок заедает!       Данил и Соня переглянулись. На размышления оставалось не больше нескольких секунд. И Данил, действуя на чистых инстинктах, дёрнул её за локоть к автокрану.       — Внутрь! — прошипел он. — Быстрее!       — Ты с ума сошёл?!       — Другого укрытия нет!       Он рывком распахнул дверь кабины. Та, к счастью, оказалась незапертой, и подсадил Соню, буквально закидывая её внутрь. Она вскарабкалась, больно ударившись коленом о край сиденья, и в ужасе поняла, что пространства здесь почти нет. Место между жёстким, продавленным креслом и холодным металлическим полом с педалями было крошечным, как нора.       — Я не помещусь! — отчаянно зашептала она, сворачиваясь в неестественный клубок.       Дверь с той стороны наконец поддалась с протяжным, ржавым скрипом, и Данил, не раздумывая больше ни секунды, втиснулся следом, запирая их в кабине. Его большое и горячее тело накрыло её сверху. В тот же миг оба они присели, спрятавшись как дети, которые забрались на переднее сиденье родительской машины поиграть в водителей. Замерли, не дыша, с бешено колотящимися сердцами, вжимаясь друг в друга в попытке стать как можно меньше.       Расположение их тел было неловким до предела. Соня лежала, скрючившись, в углублении между сиденьем и педалями. Её спина упиралась в холодный, ребристый металл пола. Данил, нависая над ней, удерживал себя на локтях и коленях в подобии планки, но пространство было настолько тесным, что его грудь всё равно касалась её каждый раз, когда он делал вдох. Женские ладони, оказавшиеся зажатыми между их телами, упирались в его грудную клетку, и сквозь тонкую ткань футболки она чувствовала, как бешено колотилось его сердце. Или это её собственное отдавалось в висках?       В кабине было темно, хоть глаз выколи, и в этой кромешной тьме каждое ощущение становилось острее в десятки раз. Его дыхание, горячее и частое, обжигало ей шею, и она чувствовала, как напрягались мышцы его рук, когда он пытался удержать себя на весу, чтобы не раздавить её полностью. Дыхание сбилось настолько, что казалось, она вот-вот задохнётся: не от нехватки воздуха, а от этой невозможной, звенящей близости.       — Не шевелись, — прошептал он одними губами куда-то ей в висок. От шёпота по всему её телу пробежала дрожь.       Снаружи, в помещении, зажглись два луча фонариков. Голоса стали чётче, и теперь их разделяло только тонкое стекло кабины и металл. Глубокий и немного растерянный мужской голос произнёс:       — Это автокран... Ты видишь? Настоящий автокран. Они что, собираются заставить нас... — он осёкся, и в его голосе прорезалась тревога. — Послушай, это неправильно. Мы не должны здесь находиться. Это против правил. Зачем ты меня сюда привела?       Женский голос ответил с лёгкой ноткой снисходительности, как говорят с теми, кто слишком много переживает:       — Всё нормально. Я же тебе говорила, что у меня есть ключи. По случайности, конечно. Просто удачное стечение обстоятельств. Я очень хорошо дружу с одним из организаторов, и он... скажем так, иногда бывает невнимателен к своим вещам. Я просто хотела помочь. Что в этом такого?       — Помочь? — мужчина хмыкнул, и в его голосе послышалась горечь. — Кому помочь? Себе?       — Всем, — отрезала девушка. — Ты понимаешь, что завтра нас разобьют на три команды и заставят тащить эту махину до финишной отметки? Ты представляешь, какой это ад? А теперь мы знаем и можем подготовиться, подумать о тактике. Разве это плохо — быть готовым?       — Это не подготовка, — мужской голос стал тише, но твёрже. — Это жульничество. Мы не должны были этого видеть.       — А ты не хочешь знать, к чему готовиться? — в женском голосе мелькнуло раздражение. — Ты хочешь вылететь на следующем испытании, потому что тебя поставили в команду к слабакам и ты не знал, как распределить силы? Я — нет. Я прошла слишком много, чтобы слиться сейчас из-за того, что кто-то считает это нечестным.       В кабине Данил напрягся. Соня почувствовала это мгновенно, так как его тело, до этого пытавшееся сохранять хоть какое-то подобие дистанции, вдруг застыло, превратившись в камень. Его дыхание изменилось, став короче и резче.       — Я знаю этот голос, — прошептал он, и в его шёпоте клокотала такая ярость, что Соня испугалась. — Я знаю, кто это.       — Тише! — она вжала ладони в его грудь сильнее, пытаясь удержать, не дать ему выдать их. — Ради бога, тише!       Но было поздно. В попытке сместиться и хоть немного ослабить давление на затёкшую ногу Данил задел локтем какую-то металлическую панель, и та отозвалась глухим, но отчётливым стуком. Голоса снаружи мгновенно смолкли.       — Ты слышал? — спросила девушка, и в её голосе больше не было снисходительности, только звериный испуг.       — Кажется... — мужчина запнулся. — Может, показалось? Это просто старая машина. Металл остывает. Такое бывает.       — Да, — после долгой, мучительной паузы ответила девушка. — Наверное, показалось.       И тогда Соня, чувствуя, как Данил всё ещё напряжён до предела, готовая взорваться в любой момент, сделала единственное, что пришло ей в голову. Она подалась вперёд насколько позволяло тесное пространство и его тело, нависшее над ней, и поцеловала его. Это был не нежный и не был страстный поцелуй. Это был поцелуй-заглушка. Попытка перенаправить его внимание, разрядить то страшное напряжение, которое, казалось, вот-вот выплеснется наружу и погубит их обоих.       Данил замер. На один удар сердца. На два. А потом его губы ответили робко, недоверчиво, будто он всё ещё не мог понять, реальность это или игра воображения. Но её пальцы, всё ещё упиравшиеся ему в грудь, уже не отталкивали, а скользнули выше, к плечам, и вжались в них с той особенной, отчаянной нежностью, которая говорила больше любых слов. Снаружи снова зазвучали голоса. Уже тише, удаляясь.       — Мне это не нравится, — говорил мужчина. — То, что мы сделали — это неправильно. Жульничать плохо. Завтра на испытании я буду знать то, чего не знают остальные. Это нечестно. Пойдём отсюда.       — Ты слишком правильный, — в голосе слышалась лёгкая усмешка. — Иногда это бесит.       Шаги стихли, и дверь снова скрипнула, закрываясь. На них навалилась тишина, нарушаемая только их собственным дыханием: неровным, сбившимся, сливающимся в одно. Они не разомкнули объятий сразу. Всё ещё лёжа в той же невозможной позе в кабине автокрана, они продолжали целоваться. Уже не для отвода глаз, не для маскировки, а потому что это казалось самым правильным и естественным продолжением того, что произошло. Его рука, до этого упиравшаяся в пол рядом с её головой, теперь переместилась и легла ей на талию, большим пальцем скользнув под край задравшегося платья. Она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась, а подалась навстречу, углубляя поцелуй.       — Дань… — прошептала она ему в губы.       — Молчи, — ответил он так же тихо, и в голосе его не было ни злости, ни маски, ни привычного сарказма. Только хрипловатая, беззащитная нежность, которую он ни за что не показал бы при свете дня. — Просто молчи.       Они целовались в полной темноте, и от осознания происходящего голова кружилась сильнее, чем от спиртного. Они находились внутри спящего автокрана — той самой машины, которая завтра будет мучить их на испытании. Только что они услышали чужой заговор. А теперь у них появился собственный секрет, который тоже останется жить внутри этого махины.       Когда тишина снаружи стала абсолютной, они наконец отстранились. Нехотя, всё ещё не в силах разорвать тот хрупкий кокон, который сами создали вокруг себя. Данил помог ей выбраться первой, затем выбрался сам. Они стояли рядом с автокраном, тяжело дыша и не глядя друг на друга.       — Мы забудем о том, что здесь произошло, — сказала Соня, поправляя платье и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сейчас, при свете их фонариков, вернувшихся к жизни, она снова была той Соней, которая привыкла всё контролировать. — То, что мы видели. То, что мы слышали. И то, что… ну…       — Забудем, — согласился Данил. Он смотрел на автокран, на его стрелу, уходящую в темноту, и в его глазах была странная смесь разочарования и решимости. — Я не хочу знать заранее. Ты была права. Это не моя победа будет.       — И не моя, — добавила она тихо.       Они выбрались через ту же дверь, через которую вошли, стараясь ступать бесшумно, и только когда ночная прохлада снова окатила их, Соня позволила себе выдохнуть. Где-то вдалеке всё ещё слышались голоса загулявших титанов.       — Никому не расскажем? — спросила она, глядя куда-то в сторону.       — Никому, — подтвердил он. — Это секрет на троих, но третий о нём не узнает...