Слабая настолько, что выносит

      Данил извинился перед отцом и убрал телефон в карман. Быстро поднял тяжёлый взгляд на Фарруха, который приближался к нему по коридору. В отличие от обычного, расслабленного и улыбчивого, сейчас он выглядел собранным и каким-то уставшим. Под глазами виднелись синяки, которые Данил раньше не замечал.       — Чего хотел? — спросил Алеев, прислоняясь плечом к стене. Получилось резче, чем он планировал. Впрочем, как обычно.       Фаррух остановился в шаге от него. Помялся, что было так непривычно для уверенного в себе здоровяка, что Данил нахмурился ещё до того, как тот открыл рот.       — Слушай, дело такое... — начал Фаррух и потёр шею широкой ладонью. — У тебя же есть контакты ребят из Top Dog? Тех, кто сейчас более-менее не загружен?       Данил дёрнул бровью. Такого он не ожидал.       — Допустим. А тебе зачем?       Фаррух выдохнул с облегчением от того, что его не послали сразу.       — У меня племянник, Костя. Сын сестры. Пацану шестнадцать, он бредит единоборствами. В секцию ходит, всё такое. Но ему не хватает... не знаю, как объяснить. Спарринг-партнеров нормальных нет, тренер мужик хороший, но старой закалки. А пацан реально талантливый. Я видел, как он двигается, его пластику, скорость.       Он замолчал, подбирая слова. Данил слушал внимательно, теперь уже без тени агрессии.       — Можешь дать контакты кого-то из своих? Кто мог бы посмотреть парня в деле, дать пару советов. Может, спарринг организовать. Я понимаю, что это наглость, но я ради пацана. У него глаза горят, а возможностей почти нет.       Фаррух закончил, и в коридоре повисла пауза, наполненная только отдалённым гулом кондиционеров.       В ту минуту Данил смотрел не на соперника по шоу, а на мужика, который пришел просить за своего. Это вызывало уважение.       — Скину контакты Сани, — сказал Алеев наконец, достав телефон. — Он сейчас как раз работает с молодежью. Серьезный чувак, был у меня в углу на двух турнирах. Если пацан реально талантливый, то Саня это увидит.       Фаррух выдохнул, словно скинув с плеч мешок с песком.       — Спасибо. Реально спасибо. Я твой должник!       — Сочтёмся, — Данил отмахнулся, набирая сообщение. Телефон пиликнул через пару секунд, и Фаррух получил контакт.       — Ещё есть минутка? — спросил вдруг Фаррух.       Данил оторвался от экрана. Внутри что-то напряглось.       — Ну, да. Есть.       — Ты сильный боец, Регбист, — сказал Фаррух, глядя в окно. — Я серьезно. Один из лучших, кого я видел. Но сегодня она тебя сделала. Соня. И ты это знаешь.       Данил сжал челюсть. Хотел огрызнуться по привычке, но не стал. Потому что это была правда.       — Я это и не отрицаю, — ответил он глухо.       — И не загоняйся, — продолжил Фаррух, поворачиваясь к нему. — Такое бывает. Травмы, хват, всё такое. Я понимаю, о чём говорю. У самого после операции полгода рука не работала как надо.       Данил молчал, глядя в окно на далекие огни.       — Вы с Соней вроде неплохо общаетесь, — сказал Фаррух.       Алеев повернулся. Взгляд стал острее.       — К чему ты?       — К тому, что девушка она хорошая. Я это ещё на испытании с платформами понял. Она первая прыгнула, хотя видно было, что боялась до усрачки. А потом мокрая стояла и всем хлопала. Искренне, потому что ей было важно, чтобы у каждого участника команды получилось. Такое редко встретишь.       Фаррух говорил спокойно. Без заигрывания и без намеков.       — Я не знаю, что у вас там происходит, — продолжил он. — И лезть не собираюсь, однако ты в своих интервью такое про девчонок выдаёшь... Я понимаю — образ, шоу, рейтинги, но она же это слышит. И ей больно.       — Она мне говорила, — резко ответил Данил.       — Тем более. Я не учу тебя жить. Просто... будь аккуратнее. Она сильная, но не железная.       Повисла пауза. Данил смотрел в пол, переваривая услышанное, потом поднял глаза:       — Ты чего так за неё топишь? Есть причина?       — А ты какой-то нервный в последнее время. Всё в порядке? — Фаррух по-доброму улыбнулся.       Вопрос ударил под дых. Данил сам не знал ответа. Он был не в порядке уже несколько дней. С тех пор, как в лифте на седьмом этаже наткнулся на девушку с красной помадой.       — В полном, — ответил он, сжимая кулаки так, что бинты впились в свежие мозоли.       — Врешь, — титан сказал это без осуждения. — Я не лезу. Просто знай: если что мы можем поговорить. Ты и я. Без камер, как мужик с мужиком.       Он протянул крепкую руку, и Алеев разжал кулак, протягивая ему свою. В голове звучало: «Он прав. Он, блять, прав».       — Спасибо за контакт, — усач сжал ладонь Данила. — И подумай над тем, что я сказал.

***

      Он развернулся и пошёл по коридору, оставляя Данила одного у тёмного окна. Регбист стоял, глядя в стекло, и впервые за долгое время чувствовал не злость, а странную, непривычную благодарность.       В номере Соня сидела на краю кровати, нервно постукивая пальцами по колену. Пять минут, десять, пятнадцать... Сперва она слышала тихий и напряженный голос Данила, когда он говорил с отцом. Потом голос Фарруха. Спокойный, но какой-то волнительный. Потом... долгая пауза. Затем снова голоса, громче, резче.       Она подошла к двери и прислушалась, закусив губу. «...ты в своих интервью такое про девчонок выдаешь...», «...она же это слышит. И ей больно. Я видел». Сердце кольнуло, когда Фаррух заговорил о ней. Защищал? Или просто констатировал факт?       «Блин, они же не подерутся?», — мелькнула шальная мысль. Но голоса вдруг стихли. Соня не слышала, что было дальше. Только тишину, а затем удаляющиеся шаги.       Она распахнула дверь и вышла в коридор. Данил стоял у окна спиной к ней, опустив голову. В одной руке телефон, вторая безвольно висела вдоль тела. Плечи были напряжены до предела.       — Эй, — тихо позвала она, подходя босиком по ковровой дорожке. — Ты чего?       — Ничего, — он вздрогнул и обернулся. Лицо было то ли злым, то ли уязвимым. — Пойдём в номер. Холодно.       — Я тебя ненадолго оставила, а ты тут чуть не подрался.       — Не подрался. Просто поговорили, — Алеев мотнул головой. — О разном.       Титан будто осел, стал уязвимее. Она протянула руку и убрала прядь волос ему за ухо. Пальцы задержались на его щеке, кожа которой горела, несмотря на прохладу коридора. Он замер. Прикрыл глаза на секунду, и она увидела, как дрогнули его ресницы.       — Пойдём, — повторила она, сжимая его предплечье.       Он позволил увести себя обратно. Дверь закрылась с мягким щелчком. В номере пахло её духами и ужином, который они так и не доели. Соня всё ещё держала его за руку. Она видела, как напряжены его плечи, как тяжело он дышал. Внутри него будто шёл бой, которого она не понимала.       — Что случилось? Что сказал Фаррух?       — Ничего, — прошептал он сорванным голосом, качнулся вперёд и поцеловал её.       Этот поцелуй не был похож на тот, что случился в беседке. Он был другим. Его здоровая рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, притягивая так близко, что она почувствовала, как колотилось мужское сердце. Соня ответила сразу, без колебаний, запуская ладони под его футболку и чувствуя, как горячая кожа обжигает кончики пальцев.       Он издал низкий, гортанный звук — не то стон, не то рычание — и прижал её к стене, не разрывая поцелуя. Его бедро оказалось между её ног, и она выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы скользили по её спине, ниже, обхватывая талию. Футболка полетела на пол. Он стянул её через голову, не переставая целовать. За ней последовал её топ. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, но Соня не чувствовала холода, ведь был только жар, который разливался от каждого прикосновения.       — Дань... — выдохнула она ему в губы.       Он не ответил, только прижался теснее, и девушка почувствовала всю тяжесть его тела, его желание и напряжение. Пухлые губы скользнули по её шее, ключицам и ниже. Она запустила пальцы под резинку его спортивных штанов, чувствуя, как сокращаются мышцы живота под её ладонью. Он замер на мгновение, поймал её взгляд.       Они двигались по комнате, не разрывая объятий. Одежда падала на пол, скомканная и ненужная. Соня чувствовала, как его пальцы проскользили по бёдрам, как он приподнял её, прижимая спиной к прохладной стене. Её ноги обхватили его талию, руки обхатили широкие плечи и запутались в длинных густых волосах. Дыхание сбилось у обоих: горячее, рваное, сливающееся в одно. Она слышала, как он шепчет что-то, но не разбирала слов, только голос... низкий и хриплый, от которого всё внутри переворачивалось. Поцелуи становились всё глубже и требовательнее, и мир сузился до этой комнаты, до их сплетённых тел.       Телефон на тумбочке завибрировал, безжалостно разрывая наслаждение. Данил замер, прикрыл глаза, тяжело дыша. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: ярость, вина, беспомощность. Рингтон разносился по комнате, и на экране горела надпись: «Отец».       Он отстранился медленно, словно через силу. Взял телефон, сжал до побелевших костяшек. Посмотрел на экран, потом на Соню.       — Чёрт. Я же сказал, что перезвоню, — голос был хриплым, сдавленным.       Соня стояла, прислонившись к стене, растрёпанная, тяжело дышащая, с красными от поцелуев губами. Она прижимала ладонь к груди, стараясь успокоить дыхание, но в глазах не было упрёка, только понимание.       — Ответь, — тихо сказала она. — Он же волнуется.       Данил кивнул, но не принял вызов. Взял телефон и направился к двери. На пороге обернулся, задержавшись взглядом на ней.       — Я сейчас, — пообещал он.       — Я буду здесь.       Данил вышел в коридор, на ходу набирая отца, и успел плотно прикрыть за собой дверь, прежде чем в трубке раздалось знакомое, рубленое:       — Ну и долго ты там? Я уж думал, ты про меня забыл.       — Извини, бать. Дела нарисовались, не мог раньше ответить.       Разговор затянулся. Сначала контракт, потом спонсоры, потом привычные отцовские наставления, которые Данил слушал скорее как фон. Сейчас это отчего-то особенно давило на виски. Он ходил по своему номеру из угла в угол, массируя больное плечо и бросая взгляд на часы. Когда наконец разговор закончился, то быстро, почти бегом, вернулся к двери Сони, но в ответ последовала только тишина. Он постучал раз, другой, третий — всё громче. Тишина. Внутри шевельнулось что-то острое, как раздражение, а может, как обида. Он постоял ещё с минуту, прислушиваясь, и ушёл к себе.       Он не знал, что Соня просто уснула, едва её голова коснулась подушки. Прямо в одежде, наискосок, лицом к той стороне кровати, где ещё полчаса назад лежал он. Ни один звук не пробился сквозь плотную пелену усталости, накрывшую её целиком.

***

      Проснулась она от тупой, ноющей боли в пояснице. Девушка всегда игнорировала её на тренировках, пока тело не начинало мстить. Вчерашние наклоны, потребовавшие от спины предельного напряжения, а потом и вовсе безумное, жаркое забытьё у стены с мужскими руками на её талии — всё это оставило след. Надо было растянуться перед сном, а не засыпать, уткнувшись носом в подушку.       Она села, поморщившись, и спина отозвалась прострелом. Не резким, но тягучим, словно внутри натянули струну и не спешили отпускать. Медленно, очень медленно, она спустила ноги на пол и замерла, прислушиваясь к телу с особым вниманием. Мозоли на ладонях за ночь покрылись тонкой корочкой, и теперь, когда она попробовала сжать кулак, одна из них треснула, выпуская крошечную алую каплю. Соня рассматривала свою руку, и внутри неё разгоралась неприятная боль.       Ощущения заставили вспомнить, как она вчера обыграла Данила. Все видели: хлопали, кричали, подбрасывали в воздух, и она сама на мгновение поверила, что это по-настоящему, что это заслуженно. Но память — жестокая штука и подсовывала другие картинки: как дрожали её собственные руки на последнем метре каната, как она крутила этот чёртов гриф на последнем издыхании. Потому что Алсу справилась быстро и даже не запыхалась. Другая атлетка прошла с улыбкой, будто размялась перед завтраком. А она, Соня, которая так гордилась вчерашним триумфом над Регбистом, на самом деле была последней среди тех, кто вообще закончил тест. И её «победа» — это победа над человеком, у которого после операций очень сильно ослаб хват. Чем тут гордиться?       В горле встал ком. Колючий и плотный, какой бывает, когда пытаешься удержать слёзы. В зеркале напротив стояла не уверенная девушка, что вчера улыбалась поздравлениям, а кто-то другой — уставший, с потухшим взглядом, с сутулыми плечами. Соня шмыгнула носом и полезла в аптечку за пластырем, уговаривая себя простым и единственно верным сейчас решением: надо просто пережить этот день.

***

      На построении Алсу заметила её состояние сразу — слишком хорошо она изучила подругу за эти недели, чтобы купиться на ровную спину и улыбку, приклеенную к губам как неудачная аппликация.       — Ты чего такая потухшая? — спросила она, уводя Соню чуть в сторону от общей суеты. — Ты вчера Регбиста уделала, тебе сверкать надо, а ты как в воду опущенная.       Коннор, материализовавшийся рядом с бутылкой воды, подхватил:       — Я вообще думал, ты на трон сядешь и корону попросишь. А ты стоишь, будто тебя дисквалифицировали.       Соня попыталась отмахнуться, но Алсу держала её за локоть цепко, не давая уйти в привычное «всё нормально». И тогда она сдалась: выдохнула и рассказала про спину, про мозоли, про то, что на самом деле была последней среди девушек, про то, как смотрела на результаты и понимала, что её победа — дутая, случайная, и что она, возможно, не заслуживает быть здесь так долго.       — Так, стоп. — Алсу выставила ладонь, будто ставила невидимый блок. — Давай по фактам. Ты прошла сайклинг в топе, когда половина мужиков сдохла в первом раунде. Ты висела дольше всех, кроме олимпийского чемпиона. Ты вчера доделала тест, когда Регбист слился. И ты говоришь, что ты слабая?       — Из проекта вылетели великие люди, — добавил Коннор без своих обычных подколов, и в его голосе прорезалась серьёзность. — Олимпийские чемпионы, бойцы, борцы — люди, чьи имена знает вся страна. А ты здесь. Девушка, которая пришла «просто проверить себя». Думаешь, это случайность?       — И вообще, — Алсу легонько толкнула её плечом, и этот простой, почти сестринский жест подействовал лучше любых слов. — Давай сперва узнаем, какое испытание, а потом уже будем решать, кто слабый. Может, там опять вис, и ты всех порвёшь.       Соня невольно улыбнулась — слабо, уголками губ, но всё же. Слова друзей упали на благодатную почву, и крошечный росток упрямства, притихший было под натиском сомнений, начал расправлять листья.       Она почти поверила в это. Почти. Пока мимо не прошёл Данил. Он двигался в своей обычной манере: чуть вразвалку, засунув большие пальцы в карманы спортивных штанов, и на его губах сияла та ленивая усмешка, от которой у Сони всегда что-то переворачивалось внутри. То ли от раздражения, то ли от чего-то иного. Волосы, ещё влажные после душа, были обрамлены резинкой, открывая резкую линию челюсти. Поравнявшись с ней, он скользнул оценивающим взглядом.       — Чего такая бледная? Не выспалась? Вечно девушки перед испытаниями переживать раньше времени начинают.       Ухмылка. Прищур. Маска на месте. Соня почувствовала, как к щекам приливала кровь, и теперь это был не стыд, а злость. Чистая и обжигающая поднималась откуда-то из солнечного сплетения. Она заметила, что его ладони были абсолютно голыми — ни единого витка бинта, которые она вчера так тщательно, слой за слоем накладывала, смазывая каждый порез и уговаривая его «не снимать до утра». Он снял их. Просто взял и снял. После всего, что она для него сделала.       — Придурок, — прошептала она одними губами.       Алсу проследила за её взглядом и всё поняла без лишних слов. Она шагнула ближе и обняла Соню за плечи: крепко, надёжно, по-сестрински. — Не сейчас, Сонь. Сейчас важнее шоу, чем парни. Он этого и добивается, чтобы ты отвлекалась. Не дай ему.       Соня заставила себя отвернуться и выдохнуть, считая про себя до пяти. Это старый приём, которому её научила мама ещё в детстве.       Испытание оказалось именно таким, как они обсуждали тогда у костра. Организаторы выкатили на арену пять массивных столбов, каждый высотой около пяти метров. С гладкой, отполированной поверхностью, на которой не за что было зацепиться. Испытание заключалось в том, что нужно было забраться на вершину после сигнала гонга, зафиксироваться и продержаться на нём как можно дольше.       Когда объявили её группу, Соня увидела Данила почти сразу. Он стоял у соседнего столба и разминал плечи, руки и ноги. А потом его пальцы взялись за край футболки, и одним движением, без тени стеснения, он стянул её через голову.       — Ну что, покрасуемся в очередной раз? — бросил он кому-то из своих, и в голосе зазвучало самодовольство, которое заставляло Соню то закатывать глаза, то замирать в невольном восхищении.       Он наслаждался собой, тем, как проступали мышцы на торсе под светом софитов, как рельефные руки двигались при каждом жесте. Словно сама анатомия подчинялась его воле. Соня замерла, и горячая волна прокатилась по всему телу, потому что она помнила этот рельеф под своими пальцами. Вчера в полумраке номера, когда он прижимал к стене, и её ладони скользили по этим самым линиям, изучая их одну за другой.       Гонг ударил оглушительно, вырывая её из оцепенения.       Первые десять минут дались относительно легко. Она нашла удобное положение, обхватив столб ногами крест-накрест и прижимаясь к нему всем телом. Мышцы гудели, спина напоминала о себе глухой, ноющей болью, которая расходилась от поясницы вверх, к лопаткам, но это было терпимо — пока терпимо.       Краем глаза она видела Данила. Он сидел на вершине, обхватив столб руками, и лицо его пока не выражало ни напряжения, ни тревоги. Лишь холодную, расчётливую сосредоточенность. Но прошло ещё пять минут, и его положение изменилось: он начал сползать, не быстро, по сантиметру, но верно, как стрелка часов, которую невозможно остановить.       — Давай, Соня! — заорал Коннор с балкона так, что его, наверное, было слышно в соседнем павильоне. — Она пересидит Регбиста!       — Соня, держись! — вторила ему Алсу.       — Данил уже скользит! Он скользит!       Вокруг падали другие атлеты. Один сорвался с громким, почти животным вскриком — кожа на внутренней стороне бёдер была содрана до крови, и от резкой, ослепляющей боли он просто разжал руки и рухнул вниз. Другой приземлился неудачно, подвернув ногу, и его тут же увели медики, пока он морщился и кусал губы от досады. Третий держался из последних сил, но с каждой секундой его лицо искажала гримаса муки, а пальцы, скрюченные на гладкой поверхности, оставляли влажные следы.       Соня тоже чувствовала, как её ладони начинают гореть огнём. Мозоли лопнули и теперь кровоточили, оставляя тёмные отметины на поверхности столба. Но она держалась, стиснув зубы до скрежета. Закрыла глаза и представила себе не арену, не софиты, не гудящие трибуны, а что-то другое: лес, беседку, увитую плющом, где его голос звучал не так, как сейчас, а мягче, уязвимее, где не было масок.       — Всё, с меня хватит! — раздался голос Данила, и она открыла глаза.       Он спрыгнул сам. Не упал, а именно спрыгнул, приземлившись на обе ноги. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони и запрокинул голову, глядя наверх, туда, где всё ещё держалась она.       — Данил Регбист завершает испытание! — объявил ИИ.       — Да ладно! — заорал Коннор с балкона, что голос сорвался в хрип. — Уделала! Соня его опять уделала!       — Регбист, тебя девушка пересидела!       Данил, уже направляясь к другим атлетам, завершившим испытание, бросил в ответ громко, чтобы слышали все. В голосе его звенела всё та же сталь:       — Я с ней не соревнуюсь. Сейчас никакой борьбы нет. Я просидел столько, сколько мне нужно, чтобы не пойти на выбывание. А она пусть сидит хоть до завтра.       Но Соня слышала его слова как сквозь толщу воды — приглушённо, отстранённо. Потому что в этот момент она поняла: он спрыгнул, а она всё ещё здесь. Всё ещё держится, и каждая секунда на этом проклятом столбе отзывается в ней не болью, а чем-то иным: гордостью, которая робко, неуверенно, но всё же поднимала голову.       — Давай, Соня! — закричали с балкона, и она уже не различала голосов. Они слились в один общий гул, который нёс её вверх, как волна.       Она держалась минуту за минутой, и когда наконец спустилась на ватных, непослушных ногах, с окровавленными ладонями, её встретили аплодисментами.

***

      После испытания стало известно, что Фарруху внезапно стало плохо. Кто-то сказал, что переутомление, кто-то — давление, но новость разлетелась по Колизею мгновенно, как круги по воде от брошенного камня. Соня, едва услышав об этом, поднялась со скамейки и направилась к выходу, даже не успев толком отдышаться.       — Ты куда? — окликнула Алсу.       — К нему. Надо узнать, как он.       В коридоре уже собралась небольшая группа: Крюков стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, Коннор что-то тихо обсуждал с Яшанькиным, и все они двинулись в сторону медицинского крыла почти одновременно. Соня шла вместе со всеми — не впереди, не одна, а именно в общей группе, ведомая простым человеческим желанием убедиться, что с человеком всё в порядке.       У дверей медкабинета они столкнулись с Данилом. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и выражение его лица, когда он увидел всю компанию, а среди них — Соню, сделалось странным. Что-то дрогнуло в глубине зелёных глаз, какая-то тень пробежала по резким чертам, но он быстро взял себя в руки.       — Сильный мужик, — сказал он. — С ним всё будет хорошо. Просто переутомился. Такое бывает.       Из-за приоткрытой двери донёсся голос самого Фарруха. Очень уставший, но всё ещё способный на иронию:       — Регбист дело говорит. В кои-то веки.       Все рассмеялись с облегчением, и напряжение, висевшее в воздухе, начало понемногу рассеиваться. Но когда Соня на мгновение встретилась взглядом с Данилом, она увидела, что его челюсть была сжата чуть сильнее обычного, а в прищуре читалось нечто ревностное. И от этого взгляда у неё внутри что-то перевернулось. Не от страха или от обиды, а от смутного предчувствия, что впереди предстоит неприятный разговор.