Протокол импорта

Учихи приходили ещё не раз. А потом, в какой-то момент меня просто выписали. Да, и теперь из-за медицинского опекунства дома у меня постоянно ошивается какая-нибудь учиха. Чаще всего очень Микото Учиха. Даже подмывает иногда спросить: -- Ми-сан, а вас сыновья ещё не ревнуют? Сегодня Микото притащила целую сумку свитков — старых, потрёпанных, с выцветшими печатями. — Вот, как ты просил, — сказала она, выкладывая их на стол с такой осторожностью, будто это были яйца дракона. — Высшая каллиграфия. Только без фанатизма, хорошо? Мы же не хотим снова попасть в больницу. — Она нежно улыбнулась. — Иначе я тебя сама прибью. Я гулко сглотнул. Из-за милости и мягкости девушки я временами забывал, что так-то она действующая куноичи, и даже сумрачного Итачи строит на раз-два. Куда уж там сопливому джинчуурики против лучшей подруги (читай "способной пережить гнев") Кушины Узумаки. — Ми-сан, — я потыкал пальцем в ближайший свиток, — где ты вообще нашла эту коллекцию? Здесь же каллиграфия почти коммерческого уровня. Я ж талисманы писать с этим смогу, а не только тренировочные печати. Микото прикрыла рот рукавом, но я видел, как уголки её глаз сморщились от скрытой улыбки. — В нашем клане раньше было много каллиграфов. У кого кровь слабая и глаза больше одного томое не выдерживают, шли в писари. — Она провела пальцем по краю свитка, где чернила уже выцвели до бледно-коричневого. — После массовых чисток Данао осталось всего трое стариков, знающих эти техники. Они... не любят вспоминать. Я почувствовал, как Кью внутри замер — его смех оборвался резко, как перерезанная струна. Мы оба знали, что "массовые чистки" значило в языке Учиха. Микото не смотрела на меня, её пальцы методично расправляли угол свитка, который и так лежал идеально ровно. — Быть не может, — скептически покачал головой я. — Разве у вас не культ силы? Мадара же… — Дурашка! — она растрепала мне волосы. — А кто этому Мадаре булки пёк? Он, знаешь ли был жутким сладкоежкой. А красивые приказы кто от его руки писал? Сам, что ли? Микото достала из рукава крошечный флакон с чернилами — густыми, блестящими, пахнущими рыбой и морской солью: — С Узушио, по старому рецепту. Из каракатиц. Не спрашивай, где взяла. — Она поставила его рядом с пустым свитком, её пальцы дрогнули на секунду. — Ещё раз: никаких трёхдневных писарских марафонов, понял меня? Флакон стоял между нами как обвинение. Чернила Узушио. Настоящие. Те самые, что растворяли в крови, а не в воде. Я протянул руку, но Микото резко шлёпнула меня по пальцам — быстро, как кошка, даже не глядя. — Сначала объясни, зачем тебе каллиграфия уровня мастеров, — потребовала она, прижимая свиток к груди. Её глаза вдруг стали очень похожи на Итачины — тёмные, проницательные, без единой капли красного. — Ты же не собираешься писать боевые печати S-ранга? — Обижаете! Я же сразу сказал: я денег заработать планирую. Если я не найду решения по печати, придётся вовсе от карьеры шиноби отказаться, а зарабатывать как-то надо будет. Я видел, как её пальцы сжали пергамент — не в гневе, а скорее в странном прозрении. Она знала, что я лгу. Знает. Но Микото Учиха была мастером политических игр задолго до того, как стала матерью. Поэтому она лишь мягко кивнула: — Ты же понимаешь, что обычные торговые талисманы не требуют такого уровня чернил? — Да, — я вытянул губы в дурацкой улыбке, — но разве кто-то мешает мне делать необычные? Она недоверчиво фыркнула... и отставила флакончик на подоконник. — Делай необычные обычной тушью. А это оставь для печатей, где чакра потребуется. Она расхохоталась над моей надутой физиономией и бесшумно скользнула на кухню. — Еды я тебе в холодильнике на два дня оставлю. — Сообщила она с кухни, не поднимая голоса. — И если когда я вернусь, что-то останется несъеденным, я у тебя кисточки отберу. В воспитательных целях. Понял? Я потыкал пером в тушь, наблюдая, как чернильные круги расходятся по воде. Кисть уже пропиталась — пора начинать. Но сначала нужно было убедиться, что она действительно ушла. В дверях появилась Микото с подносом, но её шаги замерли на пороге. Кисть в моей руке дрогнула — я даже не успел прикоснуться к бумаге. Она смотрела на меня с тем странным выражением, которое обычно предшествовало либо объятиям, либо подзатыльнику. — Вот же ты упрямый, — вздохнула она, ставя поднос на стол. — Давай поедим сначала, а потом будешь глупостями заниматься. И вот тут и самое время для сакрального вопроса: — Ми-сан, а вас сыновья в лицо ещё узнают? Или уже забыли, как выглядит их мама? Микото ударила меня по затылку — но так, что это даже не больно. Скорее как будто меня по голове проехали мокрым полотенцем. — Ты слишком много думаешь про моих детей, — сказала она, разливая чай. — Итачи спрашивает про тебя каждый день. А Саске… Она замерла, её пальцы застыли на ручке чайника. Я видел, как её зрачки сузились до точек — не из-за гнева, а из-за внезапно всплывшего воспоминания. — Саске… он называет тебя «упырь». Я поперхнулся чаем. — Как-как? Микото смахнула невидимую пылинку с рукава, но уголки её глаз подрагивали от скрытого веселья. — Упырь. Потому что ты «живёшь по ночам, бледный и вечно с Шисуи шепчешься про кровь», — она имитировала детский голос с такой точностью, что у меня по спине пробежали мурашки. — Он думает, ты вампир. Курама закашлялся внутри меня — не смог сдержать смех. Микото подала мне салфетку с невозмутимым лицом, но её пальцы дрожали от сдерживаемого хохота. — Ты же объяснила ему, что я не... — Объяснила. — Она аккуратно пододвинула мне тарелку с онгири и что-то заискала в своей сумочке. — Теперь он уверен, что ты упырь-перевёртыш. Прячешься днём, потому что ты умный, и притворяешься, что тебя интересует вода, а не кровь, чтобы напасть, когда жертва расслабится. Ага, нашла. Держи. На самодельном талисмане неверной детской рукой были нарисованы какие-то зубастые страшилища, а внизу подпись: "Упырь, не пей мою кровь!" — О как. Хоть бы предупредила, — пробормотал я, роняя рисовый шарик обратно на тарелку. — Пятилетний Саске уже строит теории заговора. Что дальше? Создаст подпольную ячейку охотников на вампиров, точнее на одного меня? Микото прикрыла рот рукавом, но её плечи предательски дёргались. Чёрт, даже Курама сейчас ржал внутри меня, его хвост бил по внутренностям в такт моему учащённому сердцебиению. Впрочем, этот артефакт памяти я точно сохраню. Вот как Саске подрастёт лет на десять, тут-то я ему и напомню, что он вступил в мой фанклуб ещё до того, как это стало мейнстримом. — Ты сам виноват, — она указала на меня черенком ложки. — Кто вчера ночью при Шисуи демонстрировал метод остановки кровотечения через слюну? И почему вы оба были покрыты красными пятнами? Я замер с онгири на полпути ко рту. Вспомнил: Шисуи, его носовые кровотечения от перегрузки гендзюцу, мои попытки объяснить осмотический баланс через фруктовый сок... — У нас был честный уговор, — запротестовал я. — Он проходит базовый курс ирьенина в госпитале, а я объясняю, как в перекладе на воду копировать эффекты медицинских дзюцу. Никакой крови! Микото медленно подняла одну бровь, её пальцы постукивали по краю чашки. Чай уже остыл, но она не сделала ни одного глотка. — Ты забыл упомянуть, что «эффекты» включают в себя вытягивание жидкости из ран через слюнные железы. — Её голос звучал ровно, но я видел, как её ноготь впился в фарфор. — Саске увидел, как ты слизываешь кровь с ладони Шисуи. Курама закашлялся внутри меня — не смог сдержать новый приступ смеха. — Это был сок! Гранатовый! — Я швырнул онгири обратно на тарелку. — Я, что ли, виноват, что здесь даже понятие плазмы крови звучит как научная фантастика? А мне пришлось рассказывать всё — про электролиты, воду, и чтобы было нагляднее... Микото внезапно схватила меня за щёку, её пальцы холодные и твёрдые, как сталь. Но глаза... глаза мягкие, как всегда. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — Она прошептала так тихо, что даже Курама внутри насторожился. — Ты же не просто объясняешь. Ты программируешь. Я замер. Курама зашипел: "Сдавайся, малыш. Она тебя раскусила." — Ми-сан, при всём уважении. — Прошепелявил я, игнорируя зажатую меж пальцев щёку. — Ты только что испарила пролитый чай ещё раньше, чем он плеснулся на стол. Походя и не задумываясь. А я всего лишь объяснил теорию "вода везде". Причём даже не тебе объяснял, а Шисуи, пока Итачик подслушивал в кустах, притворяясь совой с тремя днями запора. Её пальцы разжались, но глаза не изменились — тёплые, коричневые, и совершенно безжалостные. Она медленно вытерла руки о салфетку, будто стирая невидимые следы. — Допустим. И что? — А то, что Итачик потом побежал к вам и всё рассказал. И вот результат — и ты, и Фугаку-сан уже вертите водой как хотите, хоть у вас даже официальной предрасположенности нет. Микото вытащила из рукава смятый свиток и швырнула его на стол. Бумага развернулась, открывая список формул гидроконтроля — точную копию моих объяснений Шисуи, но с добавленными кроваво-красными пометками Фугаку. — Мой муж теперь запирается в кабинете и шепчет про «теорию давления» как мантру. — Её голос дрогнул между смехом и яростью. — Он три дня не спал, пока не смог повторить ваш «трюк с каплей». Ты понимаешь, что сделал? Я не выдержал. Я показал язык. И, спасаясь от праведного гнева тут же запихал в рот онигири с такой скоростью, что чуть не подавился. Микото хлопнула меня по спине с силой, достаточной, чтобы выбить из лёгких последние крохи воздуха, но при этом её пальцы мягко разгладили мой воротник. — По твоей логике, нас запрограммировал Итачи. — Я с энтузиазмом закивал, полностью согласный с её словами. Я тут не при чём. Даже рядом не постоял! — Но кто автор начальной идеи, а? — Микото прищурилась. Её пальцы методично расправляли смятый уголок свитка. — Тот, кто объясняет, или тот, кто запоминает? Курама внутри меня фыркнул: "Ну всё, пропал." Я отвёл взгляд к окну, где утренний свет уже начинал золотить подоконник. "Да, вот именно. Я автор идеи. Но кто её услышал и встроил в свою картину мира — уже не мой выбор." — Ми-сан, — начал торжественно я. — Ладно. Я признаюсь. На самом деле я упырь и пью кровь. Предпочитаю кровь не очень умных пятилетних мальчиков с причёской в стиле «утиная жопа» и комплексом неполноценности на фоне гениального старшего брата. Микото застыла с чашкой у губ, её глаза расширились. Затем её плечи затряслись, и она, неловко поставив чашку, закрыла лицо руками. Через секунду из-под её пальцев вырвался сдавленный звук, похожий на удушаемый смех. — Я же говорила! — прошипела она сквозь пальцы. — Я же говорила Итачи, что ты не умеешь серьёзно реагировать ни на что! Он не верил! О, как я хочу, чтобы он сейчас это видел! Я поправил воротник рубашки, которая вдруг стала удушающе тугой. Внутри Курама замер, его хвост застыл в полусогнутом положении. Микото внезапно сорвалась со стула и стремительно двинулась к выходу. — Ми-сан?! — вскочил я, опрокинув стул. — Ты куда?! — В лес. — Донеслось эхо. — Мне надо прохохотаться.