Протокол импорта

Колени мальчика с силой ударились о земляной переулок, так сильно, что кожа порвалась. Его крошечные ручки болели от ссадин, дыхание осеклось, когда его толкнули. Полугнилый помидор лопнул о стену рядом с его головой, разбрызгивая семена, словно засохшую кровь. «Демон», — прошипел кто-то из тени. Слово даже не было выкрикнуто — просто брошено в него, как камень, небрежно и отработанно. Четырехлетний Наруто свернулся калачиком, прижимая лоб к холодной земле. Ребра болели там, где его коснулся ботинок лавочника. Во рту появился привкус железа — должно быть, он снова прикусил язык. Слезы оставляли горячие следы на его пыльных щеках, но он не рыдал. Плач только ухудшал ситуацию. От стены переулка отделилась тень. Не другой житель деревни — эта тьма была тяжелой, ощутимой. Она окутывала его дрожащее тело, словно чернила. *«Хочешь, я избавлю тебя от боли?»* Голос был нечеловеческим. Наруто знал это так же хорошо, как и то, как горели его собственные легкие, когда другие дети держали его голову под водой в тренировочном пруду, прежде чем серый шиноби их отпугнул. Эта тьма была похожа на пространство между звездами — холодное и бесконечное. Маленькие пальчики впились в землю. — Кто ты? Ты злой? Тень пульсировала — не дыхание, не сердцебиение, а что-то более глубокое. *«Зло неэффективно. Я... оптимизация.»* Сопливый нос Наруто сморщился. Голос использовал взрослые слова, от которых у него болела голова, но боль в ребрах жгла сильнее. — Т-ты действительно можешь это остановить? *«Нет. Я не собираюсь разрушать твой жизненный путь, малыш.» Фигура присела и нависла над маленьким мальчиком, и Наруто со слабым удивлением заметил, что его преследователи остановились и обменялись взглядами. — Где этот сопляк? — неуверенно спросил пекарь. — Клянусь, я видел, как он бежал сюда! — Оширо, ты пьян? Ты кого-нибудь здесь видишь? — кузнец толкнул его плечом, плюнув на дорожную пыль. — Черт, испортил все хорошее развлечение из-за твоей чуши. Пойдем выпьем. Они ушли, не замечая, как их тени неестественно удлинялись в свете заката, сливаясь с темнотой переулка, где Наруто только что свернулся калачиком от боли. Мир перевернулся с ног на голову. — Ч-что... — Нижняя губа Наруто задрожала. — Но я же здесь! Ты что, сделал меня невидимым?! Темная фигура усмехнулась — звук был похож на шорох сухих листьев по асфальту. *«Не невидимым. Всего лишь… оптимизировал параметры их восприятия».* Края тени размылись, превратившись в нечто смутно человекоподобное, присевшее перед Наруто. Четырехпалые руки (почему четыре?) указали на пустой переулок. *«Видишь? Больше никаких векторов боли. Но я не собираюсь оставаться с тобой вечно».* Наруто шмыгнул носом, вытирая его разорванным рукавом. От человека-тени пахло озоном после молнии, как от сломанного радио в приюте, когда он туда заглянул. «Ты тоже собираешься уйти?» Его грудь сжалась — все всегда уходили. *«У Смерти много работы, сопляк. Пока я с тобой болтаю, тысячи душ застряли, не в силах попасть в Чистый Мир. Я их проводник из ада мертвых. Но сегодня я услышал твои рыдания, последнего Узумаки в Конохе, и меня это заинтриговало».* Пальцы Тени — слишком длинные, слишком тонкие — постукивали по лбу Наруто, где когда-нибудь появится его хитай-атэ. *«В тебе есть что-то особенное. Я дам тебе выбор — остаться таким, какой ты есть, или позволить мне исправить тебя. Просто кивни, если хочешь, чтобы боль прекратилась».* Наруто не колебался. Его череп резко задергался, из носа хлынули сопли. Смех Тени звучал как ветер, проносящийся сквозь линии электропередач. Затем — обжигающая агония между его глаз. На три секунды четырехлетний Наруто Узумаки перестал существовать. Его нейроны давали сбои, вызывая каскадную реакцию отказов, поскольку нечто масштабное и структурированное переписывало его синаптические связи. Когда к нему вернулось сознание, он стоял на коленях в луже собственной рвоты, вцепившись пальцами в кожу головы, где всё ещё ощущались фантомные боли. —кого хуя?.. Голос вырвался хриплым, чужим. Не детским. Я замер, ощущая липкий пот на спине и привкус желчи во рту. Ладони — слишком маленькие, дрожащие — сжимали грязные камни мостовой. Висок пульсировал так, будто кто-то вколачивал в череп раскалённые гвозди. Чьё-то юное, крохотное присутствие внутри черепа забилось в самый дальний тёмный угол, настороженно поблёскивая глазками как забитый зверёк. Над головой мелькнула размытая серая тень, с улицы донеслась чужая речь... Японская. И я вдруг вспомнил. Ну да, да, конечно. Квартирка в ипотеку, белорусская Geely в кредит, безлимитный кофе и тысячи, миллионы строк кода, вшитых в мою память. Всё началось с похода к стоматологу. Зуб заболел... А вот хирург посмотрел странно, потом ещё страннее... Когда меня отвезли в городскую онкологию, я холодно и отстранённо понял -- мне пиздец. Последнее, что помню — белый потолок операционной и анестезиолога в маске, отсчитывающего: "Десять... девять..." На восьмом счету всё поплыло, а на седьмом я оказался на кресле в приёмном покое, и вокруг был серый рассвет, и не было людей, не считая того клоуна в балахоне и маске, будто украденной из реквизиторской фильма "Крик". Что он там предлагал? Новую жизнь... И вот она. Малолетний воробушек с отбитыми рёбрами и заблёванной рыжей майкой. Вот моё начало. Немного не так я представлял себе новое начало в тридцать лет, но... — Что, блядь... — моя гортань выдала хриплый шёпот взрослого человека, который тут же сорвался в писк. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через рёбра. Я заставил себя дышать медленно, методично, как учили на корпоративных тренингах по стресс-менеджменту. Только вот вместо переговорки с панорамным видом на Москву — грязный переулок где-то у чёрта на куличках. -- Надеюсь, я не как эти ваши попаданцы. -- Простонал я, поднимаясь и по стеночке выходя из переулка. -- Потому что если... Мимо меня, обдав ветром, в характерной позе "грудью о ветер, руки назад", промчался какой-то парнишка лет тринадцати в узнаваемой повязке. -- Блядь, только не рыбный рулет. -- Простонал я, закрывая глаза руками. Мои пальцы дрожали. Я стоял, прислонившись к стене какой-то халабуды, и пытался не падать в обморок от шока. Вонь от рыбы, грязи и собственной рвоты ударила в нос. Я зажмурился. "Окей, Саш, не паникуй. Ты взрослый мужик. Ты справишься. Это просто... корпоративный ретрит в экстремальных условиях. Да." Я медленно поднял руки перед лицом. Маленькие, грязные, в царапинах. Под одним ногтем уже торчала заноза. Задрал футболку. Знакомая спираль приветливо подмигнула красным отблеском заката. — Блядь. Слово вырвалось само. Я застонал, потирая виски. Внутри черепа что-то сдвинулось, щёлкнуло — и поток воспоминаний хлынул, как прорванная канализация. Я помнил всё. Каждый эпизод от похищения свитка до богомерзкого Борутки. Почти каждый филлер и все возможные вбоквелы. И не сказать чтобы я был таким уж фанатом, но… Мозг скрипел под нагрузкой, как перегруженный сервер, но информация упорядочивалась с холодной методичностью IT-специалиста, разбирающего дамп памяти после краха системы. Я медленно опустился на корточки, прижимая ладони к вискам. Где-то в глубине черепа шевелилось что-то маленькое и испуганное — настоящий Наруто, забившийся в самый тёмный угол собственного сознания. "Окей, договор," — прошептал я, ощущая, как детский голосок ломается на взрослых интонациях. — "Ты сидишь и наслаждаешься шоу, а я быстренько спидраню оставшиеся 11 лет до инаугурации. Договорились? Маленькая тень внутри черепа замерла, потом медленно кивнула, словно боясь поверить своему счастью. Я поднялся, вытирая ладонью остатки рвоты с подбородка. Где-то за поворотом кричали пьяные голоса — те самые, что гоняли Наруто по переулкам. Руки сами сжались в кулаки, но я заставил их разжаться. "Терпеть, Саня. У страха глаза велики, а в манге и книгах вообще нигде, НИ РАЗУ не упоминалось, что Нарика как-то травили или били всей деревней. Все кейсы прикладного насилия нарисованы Perrot для растягивания хронометража и вызова пожалейки." Я заставил себя разжать кулаки и зашагал к выходу из переулка, ощущая каждую ссадину на коленках. Где-то в глубине черепа маленький Наруто сжимался в комок — его можно было понять, ведь он... Он. К дьяволу. Пока я не увижу всё собственными глазами, буду считать, что это психотравма от хронического одиночества и синдрома Мюнхгаузена. Я выбрался из переулка, держась за стену, как подвыпивший офисный клерк. Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Конохи в кровавые тона. Первое, что бросилось в глаза — отсутствие камер. Второе — запах. Не то чтобы я ожидал от средневекового японского селения ароматов жасмина, но вонь гниющей рыбы и человеческих испражнений ударила в нос, как кувалдой. — Боже, да это же помойка под открытым небом, — пробормотал я, прикрывая рот рукавом. Впереди, на главной улице, толпились торговцы, зазывая покупателей. Я автоматически потянулся к карману за телефоном — его не было. Вместо этого пальцы наткнулись на толстенький зелёный кошель в форме лягухана. Как там его нарик обзывал? гама-чан? -- Да нихрена ж себе! -- поразился я, бегло пробежав пальцами по свёрнутым купюрам. Даже по самой грубой прикидке в кошельке у "нищего сиротки" ночевало не меньше десяти тысяч рё. Рынок вокруг гудел как улей, но никто не бросал в меня камней. Никто даже не смотрел. Я зашёл под навес рисового лотка и сжал в кулаке золотую монету — хозяин тут же подскочил, чуть прищурившись: -- Чего тебе, хулиган мелкий? Опять пакостить собрался? -- А... не. Мне бы риса, соевого соуса и уксус. Столько хватит? -- Я приподнялся на цыпочки и положил монету на прилавок. Хозяин покосился на меня с подозрением: -- Что, орать и хулиганить не будешь? -- Да с чего бы? Я... Я осёкся. И крайне подозрительно заглянул внутрь себя, в сторону того самого несчастного обиженного. Очень хотелось задушевно поинтересоваться, ничего ли мне нарик поведать не хочет. Но ладно. Позже. -- Извините, если я безобразил или чем-то вас огорчил. -- Я как мог вежливо наклонил голову. -- Просто пороли меня мало, а мозги сами по себе не растут. Лавочник фыркнул, но уже без злости. Две минуты спустя я, покачиваясь под весом бумажного пакета, плёлся обратно домой, аппетитно хрустя жареным кальмаром на палочке. Всё вместе вышло в ту самую монетку пятьсот рё, и есть я это буду, по моим прикидкам... Неделю? Отсюда вопрос: где деньги, Лебовски? В смысле, с таким пенсионом откуда вообще взялась идея о тотальной нищете мелкого? Ответ нашёлся в трещинах. Я остановился перед своей квартиркой — нет, чёрт, это же Япония, «квартирка» звучит слишком по-европейски — перед своей *халупой*, и ключ замер на полпути к замку. Дверь была уже открыта. Вернее, её косяк треснул по диагонали, словно кто-то вышибал её ногой. «А, ну да. Каноничный бред.» Я толкнул дверь плечом. Она скрипнула, с трудом скользя по выщербленному полу. Внутри пахло пылью, плесенью, гнилыми тряпками и нестиранной одеждой. Сколько бы мелкий тут ни обитал, за всё время за швабру он не брался ни разу. Под ногами хрустнуло стекло — бутылка из-под молока валялась на боку, затянутая паутиной. — Ну и пиздец, — пробормотал я, осматривая халупу. Ничего смертельного. Окна целые, на стенах никто кровью "демон" не написал, и даже под дверью не нагадили. То есть, если потратить пару часов со шваброй и столько же с мылом и стиральной доской, то здесь очень и очень даже прилично! Но как четырёхлетка умудрился так капитально засрать неплохое жильё?.. -- Какие тебе техники, бомже, если ты за собой присмотреть не можешь?.. -- вздохнув, я прошёл на кухню, распинывая бутылки, грязную одежду, картонки из-под лапши и чёрт знает что ещё в стороны. Кухня выглядела как эпицентр ядерного взрыва. Кастрюля с чёрной плесенью стояла в раковине уже настолько давно, что сквозь ржавчину прорастали какие-то грибы. -- Блядь... Я закатал рукава майки, оторвал кусок грязной занавески и замочил её в ведре с водой. Первый час ушёл на инвентаризацию. Как оказалось, под раковиной жила целая, мать иху так, батарея чистящих средств, мыла, зубной пасты... И вряд ли грязнуля покупал их сам. Взял самую дальную -- пыльную. Отвинтил крышку с белой картонной коробки, аккуратно подогнал воздух к носу. Пахло хлоркой и ПАВ. Отличное высокоагрессивное дерьмо для чистки унитазов — идеально для моего нового дома. Первый час я методично выскребал плесень из углов, выкидывая гнилые тряпки в мешок для мусора. Где-то на третьем ведре грязной воды маленький голосок в голове зашевелился: *— Зачем?* Я замер, выжимая тряпку. Вопрос висел в воздухе, как запах сырости. -- Зачем? Ты охренел?! Дубина, ты не в курсе, что половина болезней из-за грязи в доме начинаются? – Я намотал на палку тряпку, обильно смочил её химозой и пошерудил по трубам, смачивая их получившейся щелочной пеной. Пусть замачивается. Прошёл к шкафу -- дверцы истошно скрипнули, являя взгляду десяток маек с шортами, пяток знакомых рыжих костюмов. Перевёл взгляд на собственный заблёванный живот. Точно таких же маек, что на мне. Вот только пятна желчи оказались далеко не единственными пятнами грязи. Пот, пыль, краска -- майку таскали не один день. Возможно, даже не одну неделю. И всё это, имея чистую смену одежды! Я потянул майку через голову и швырнул её на пол, ценя непечатное. Вода из крана была тёплой по случаю вечера -- солнце успело нагреть водонапорную бочку на крыше, так что я, не колеблясь, встал под душ целиком, в шортах и сандалях. Мыло вспенилось в руках с хрустящим звуком, словно я разминал свежий снег. *— Ты странный,* — пропищал голосок где-то в глубине черепа, пока я оттирал засохшую грязь с локтей. -- А ты не сирота. Ты, мать твою, зажравшийся бытовой дебил с полным гособеспечением, -- процедил я, мыля тряпку и отдраивая траурные "рукава" грязи на плечах. Вода с ног стекала чёрными ручейками. -- Нарик, я как бы не удивляюсь, что другие родители не дают детям играть с бомжонком, который пахнет как затхлый подвал. Внутренний комочек сжался ещё крепче, но не стал спорить. Закончив душ, спаренный со стиркой, я выбрался, вытерся насухо, нашёл свежую смену одежды — и продолжил свои мытарства, методично выгоняя годы грязи из щелей между досками. Где-то между третьим и четвёртым ведром мутной воды в голове прояснилось: канон врал не только про нищету. Он врал про всё. *— Врал?* — прошептал внутренний голосок. — Врал, — подтвердил я вслух, вытирая пот со лба. — Никто тебя не ненавидит. Они тобой... брезгуют. Как бездомной собакой, которая валяется в собственных испражнениях. Ну зато можно въебать модную Sadness and Sorrow, ведь маэстро Тоширо Масуда так старался, когда музло пилил, показать твои пиздострадания. Ах он бедненький, какой он был несчастный... Маленький комочек внутри сжался ещё сильнее. Я вздохнул и бросил тряпку в ведро — вода булькнула, вздыбившись грязной пеной. За окном уже стемнело, но лачуга теперь хоть как-то напоминала жилое помещение. Пол блестел мокрыми пятнами, пахло хлоркой и свежевыстиранной тканью. На кухне гора посуды скрипела чистотой после двухчасовой обработки вполне себе неплохим моющим средством. Я плюхнулся на свежезастеленную кровать — матрас оказался новым что характерно. Очевидно, Нарик вырос из совсем уж детских кроваток и кто-то под шумок, пока главная цель ненависти всей деревни хулиганила, потратил деньги, вынес старую кровать и собрал новую. Об этом тоже никто не рассказывал в каноне. "Ну что, чистюля," — проворчал я, разглядывая потолок с трещинами, которые теперь хотя бы не были затянуты паутиной. — "Завтра идём проверять, где канон ещё наврал." Где-то внутри шевельнулся робкий вопрос: *— А если... опять будут кидать камни?* Я прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым одеялом. "Тогда будем знать, кого конкретно ненавидеть. А пока — спи."