Протокол импорта

Первые лучи рассвета окрасили потрескавшийся потолок в бледно-золотистый цвет, когда я резко проснулся, сердце бешено колотилось в груди. Что-то было не так — пальцы покалывало от неестественного тепла. Перевернувшись на бок, я столкнулся лицом к лицу с маленькой полупрозрачной лисицей, сделанной из мерцающей оранжевой чакры, присевшей на моей подушке. — Доброе утро, придурок, — произнесла она голосом Кьюби, словно Кьюби курил без остановки три столетия. Ее девять хвостов дергались, как неисправные голограммы. — Ты копался в моей клетке своим взрослым мозгом. Очаровательно просто. Я не двигался. От лисицы пахло озоном и чем-то металлическим — кровью или молнией. —Ты не должен проявляться за пределами печати. — А ты не должен управлять моим контейнером, как кукловод, — огрызнулась она, обнажив тонкие, как иглы, зубы. — И чё теперь? -- Чёт я не слышу воплей сирен, и корень до сих пор не обмотал меня чакра-цепями в три слоя. Значит, на самом деле ты не выбрался, да? И это всё не по-настоящему. Лисёнок фыркнул, и его изображение расплылось, как телевизор с плохим сигналом. -- Ты, мать твою, эксперт по печатям? -- Системный архитектор, -- поправил я, медленно присаживаясь. В глубине черепа Наруто сжался в испуганный комок. -- Работа такая. И если бы у меня на сервере обитала неведомая ёбаная хуйня, способная похоронить население города, случайно перданув или чихнув, то при первом же прорыве периметра безопасности, все причастные были бы поставлены в известность немедленно. А может и эвакуированы куда подальше. Оранжевый лисёнок зашипел, его изображение замигало, будто перегруженный проектор. -- Я не ёбаная хуйня! Я -- Кьюби. -- Да-да. Стихийное бедствие со злой волей и чёрным юмором. Но ты же понял меня, в отличие от мелкого. Чё тогда прикидываешься? Чакровая конструкция яростно замерцала, прежде чем стабилизироваться. Ее уши прижались к черепу. — Ты протекаешь, — резко произнесло она. — Мысли. Воспоминания. Как сточные воды из треснувшей трубы. — Одна полупрозрачная лапа указала на мой лоб. — Твой взрослый разум слишком велик для этого черепа. Он... капает в печать. Я кивнул. Это было в плоти и крови самого попаданчества. Интеллект и навыки взрослого мужика не влезут в мозги малолетки. Это физически невозможно -- недостаточный объём неокортекса, недостаточный запас нейронных связей. Тонкий момент. И, если честно, по логике и здравому смыслу, это обязано приводить к сумасшествию, инвалидности и смерти, а не к тотальному нагибаторству. -- Я знаю. -- Я потёр переносицу. -- Но, подозреваю, моя полная развёртка должна храниться где-нибудь на внешнем сервере, иначе я бы ещё вчера угодил в больницу с инсультом жопы. Но, как видишь... -- И тем не менее, ты подтекаешь. -- Он почти по-человечески подпер голову лапой, неотрывно глядя мне в глаза. -- Что ты такое? Чакра лиса мерцала, как гаснущая лампочка, пока я протирала глаза от сна. Мои пальцы скользнули сквозь его призрачную форму, разбрасывая оранжевые искры по простыне. — Что я такое? — повторил я, почувствовав вкус крови там, где укусил щеку. — Недоразумение, блин. Миниатюрный аватар Кьюби дернул усами, возможно, с весельем. Позади нас сознание оригинального Наруто отшатнулось, как ребенок, наблюдающий за ссорой взрослых. Простыни подо мной все еще были влажными после вчерашней уборки — настолько, что пахли дешевым моющим средством. — Недоразумение. -- Угу. -- Кивнул я. -- И, насколько я знаю, печать сдерживания не предназначена для того, чтобы туда попадали мои мысли. Знаешь, что это значит? -- Что грёбаный шинигами использовал часть моей чакры, чтобы хранить твою личность, -- зло фыркнул лисёнок, мгновенно догадавшись. Его хвосты дернулись в раздражении, словно оборванные провода под напряжением. -- Вот почему я слышу тебя, а не детёныша. Ты паразит на моём теле, чужак. -- Сорян. -- Я развёл руками. -- Я об этом не просил. И вообще в фанфиках всё иначе было! Лисий силуэт яростно мерцал, его форма пикселировалась, словно плохой сигнал. На полсекунды я мельком увидел за ним огромный багровый глаз — настоящий Кьюби наблюдал за нами через эту чакровую марионетку. Подушка под нами тлела там, где когти Кьюби проходили сквозь ткань. — Слушай внимательно, кукловод, — прорычал он, голос понизился на три октавы, заставив мои коренные зубы вибрировать. — Твое заимствованное время горит ярче, чем ты думаешь. Твой истекающий разум? Каждая мысль прожигает трещины в печати. Одна полупрозрачная лапа коснулась моей грудины, где спиральная печать слабо пульсировала. — Продолжай вливать взрослые воспоминания в мозг ребенка, и ты прожжешь эти прутья быстрее, чем я смогу прогрызть себе путь наружу. Внутри нашего общего черепа оригинальный Наруто заскулил. Я сглотнул, почувствовав внезапный металлический привкус — крови или озона, может быть, и того, и другого. Расчеты были ужасающе просты: мое сознание буквально разрушало тюрьму, удерживающую оружие массового поражения у меня в пузе. — Варианты? — спросил я, гордясь тем, что мой голос не дрожал. Лисья ухмылка обнажила слишком много тончайших, как иголки, зубов. — Сдохнуть в корчах, когда твой череп лопнет, как перезрелый фрукт. Или… — Ее фигура мелькнула, внезапно сменившись идеальной голограммой заметок Четвертого Хокаге. —… овладей наследием крови этого клопа, раз уж позаимствовал его тело. -- Наследие? -- Узумаки, имбецил. Печать. Фуин. Кровь красноволосых дьяволов. Слышал? -- Ты точно лис? Или ещё какой-то попаданец? -- подозрительно прищурился я. -- С каких это пор Кьюби помогает мне перезапечатать его самого? -- С тех пор, -- его голос превратился в рвущий барабанные перепонки рёв, -- что твой взрослый мозг разъедает печать быстрее, чем я! Если меня не распечатать до момента уничтожения фуин, я погибну вместе с этим телом. А умирать, знаешь ли, больно! -- Да правда, что ли? -- Фыркнул я, вспоминая вечную ноющую боль от пожирающих тело метастазов. -- И откуда ты только знаешь... -- Идиот. -- Фыркнул Лис, и моя комната превратилась в огромное подземелье с толстенными прутьями, а из темноты на меня таращились два насмешливых алых глаза. -- Решил не притворяться? -- Усмехнулся я, садясь на мокрый пол. -- Решил напомнить. -- Его голос пробирал до инфразвука. -- Если твоя личность хранится в моей чакре, то с уничтожением печати ты испаришься тоже. Вместе с моей чакрой. Вместе с тем несчастным идиотом, что был тут до тебя. Всё ещё смешно? Я сглотнул. Это был не голос лиса. Это был голос рассудка, и он впервые заговорил понятными мне терминами. — Ты предлагаешь мне стать... админом печати? А как же ключи? Как же слепки Минато и Кушины? Они же мне морду разобьют, если узнают, что тело их сына спёр! Лис загрохотал, делая шаг из темноты вперёд, и до меня не сразу дошло, что он смеётся. Его глаза горели кровавым светом, а огромные клыки были мокрые от слюны, но звук, который он издавал, был... странно человеческим. — Они уже мертвы, — прорычал он. — Мёртвые не бьют морды. Они только мелькают во снах и цепляются за печати, как старые программы. Я сглотнул. Кьюби был прав. Минато и Кушина — это были не люди, а их отпечатки, алгоритмы, оставленные для контроля. Но если я собирался перезаписать печать, мне нужно было их обойти. — И как ты предлагаешь это сделать? — спросил я, стараясь не думать о том, что сейчас обсуждаю взлом системы безопасности с тем, кто должен был быть главной угрозой. Лис присел на задние лапы, его хвосты шевелились, как отдельные живые существа. — Кто из нас Узумаки? Учи их печати, разбирайся, как они работают. В твоей памяти я видел похожие структуры. Будет сложно, но у тебя есть мотив, вторженец. -- Меня зовут Саша. -- Плевать мне, как тебя зовут. Мы временные союзники, и это не делает нас друзьями. -- Всё тот же цундере лис, -- усмехнулся я. -- Как-как ты меня назвал, сопляк?! -- загрохотал кьюби. -- Кажется, ты ещё хуже воспитан, чем этот желторотый дурачок! -- Не обижайся, цундере дед. -- Подмигнул я. -- Я начну работать. Как отсюда выйди? -- Да катись. Вода под ногами вдруг резко прибавила в объёме и швырнула меня вверх, выше... Я открыл глаза в кровати, глупо хихикая, но внутри уже прокручивал варианты. Фуиндзюцу Узумаки было логически структурированным, как код, но требовало практики. И знаний, хотя бы базовых. Которые ещё предстояло раздобыть. Я лежал, прислушиваясь к странной пульсации в груди — ритм печати теперь ощущался как натянутая гитарная струна, вибрирующая под кожей. Лис, видимо, решил не появляться снова, но его слова висели в воздухе тяжелее утреннего тумана. Наруто внутри меня копошился как испуганный кролик, его мысли путались между детским непониманием и слепым ужасом. "Ты... ты правда собираешься..." — его голос дрожал. "Выживать," — отрезал я, поднимаясь с кровати. Суставы хрустели, как у старика. "Ты слышал его. Я думал, я быстренько пробегусь по канону, после чего меня отправят в местечко получше, но, по ходу, у нас нет одиннадцати лет. Печать рушится прямо сейчас." Я потянулся к потрепанному рюкзаку, валявшемуся в углу. Изнутри посыпались крошки и гнилые бумажки. Оригинальный Наруто сжался внутри нашего сознания. — Мы... мы можем просто пойти к дедушке Хокаге... — Ха. — Я вытряхнул последний мусор на пол. — Во-первых, Сарутоби разбирается в фуин ещё хуже, чем Джи, а тот полный осёл по сравнению с Кушиной. Во-вторых, странный джинчурики равно опасный джинчурики. Если мы пойдём жаловаться, то скорее всего нам на замену найдут какого-нибудь квартерона Узумаки, в него по тихой грусти перезапечатают лиса, а нашу тушку бросят в утилизатор. "Ути... чего?" -- Печь. Или как у вас тут от покойников избавляются? Тишина в нашей общей голове звучала громче любого крика. Сознание оригинального Наруто свернулось калачиком, его всхлипы эхом разносились по нейронным путям, словно голос потерянного ребенка в пещере. Снаружи рассвет окрасил крыши Конохи в персиковый и золотой цвета — слишком теплые для льда, образующегося у меня в животе. Я размял пальцы, все еще покалывающие от разряда чакры Кьюби. На простыне виднелись следы ожогов, словно отпечатки лап. Реальность прояснилась с пугающей ясностью: мы больше не персонажи истории. Это был расчет выживания с периодом полураспада короче, чем мой прежний прогноз по раку. — Первый шаг, — пробормотал я, роясь в захламленном шкафу Наруто, — найти чертову библиотеку. Я не льстил себе. Уровень допуска гражданского к военной литературе явно недостаточен для того, чтобы я нашёл в общем секторе хоть что-то полезное. Но план был хитрее: если Хирузену доложат (вернее, не если, а когда) о том, что сирота проявляет интерес к специфическому мастерству шиноби... Нет, не так. Меня в любом случае потащат в академию через три года. Исключений быть не может, джинчурики должен быть шиноби, без исключений, иначе не сможет исполнять свои функции ходячей бомбы на ножках. Но этих трёх лет у меня, наверное, нет тоже. Так что покажем интерес и заявим о себе как о малолетнем гении. Навроде Итачи, но по части фуин. Тогда на неприятные вопросы можно будет скорчить невинную морду и спросить: но я же слышал легенды! Узумаки были мастерами печати! Я же Узумаки? Вот! Мне интересно! Скрежет замка разорвал утреннюю тишину. Я дернул рюкзак за лямку — и он оторвался, оставив в руке только клочок ткани. — Ну охренеть теперь, — прошипел я, пнув рваный мешок. Аккуратно уложив его на столе, так, чтобы оторванная лямка была видна из окна сразу, я вздохнул и поднялся. От греха подальше убрал кошелёк под подушку, забрав оттуда пару тысяч рё на перекус в городе и закупку, пардон, носков с трусами. Так как мой единственный комплект с принтом сюрикенами уже на мне, а запасных комплектов... Ну, Коноха и так дохрена всего дала, а требовать от неё ещё нательного белья -- уже натуральное свинство. Не зная, где расположена библиотека, я вышел на улицу и остановился на мгновение, поёжившись от залезающего под оранжевую кофту прохладного ветра. Первым делом я провёл рукой по животу — там печать пульсировала горячим узлом, будто встроенный процессор на предельной нагрузке. "Если ты собираешься подслушивать," — пробормотал я, глядя на пустую аллею, — "то хотя бы не греми мыслями." Внутри черепа послышалось недовольное урчание. Лис, видимо, предпочёл не отвечать. Я двинулся наугад, стараясь не выглядеть потерянным. Коноха оказалась удивительно маленькой — через десять минут я уже видел центральную площадь. Ближе к административным зданиям толпились шиноби в доспехах и без, гражданские тащили корзины с овощами, а у фонтана с каменными лягушками стайка детей лет шести играли в ниндзя. Детей. Смешно. Я постоянно забываю, что мне сейчас самому четыре. Покосившись на фехтующих палками мальчиков, стиснул кулаки от странного чувства -- меня только сейчас догнало очевидное сомнение. -- Мля... А я по-местному читать вообще умею? Я замер посреди аллеи, внезапно осознав глубинную идиотичность своего плана. Кровь Узумаки давала доступ к фуиндзюцу, но не к базовой грамотности. Моя личность хранила в себе навыки работы с русским и английским. Проще говоря, даже если я накопаю учебник по печатям, шансы, что я смогу прочесть там хоть слово "иероглиф", стремились к нулю. Сзади послышалось хихиканье. — Смотрите, оранжевый идиот застыл как столб! — пискнул голосок. Я медленно повернулся. Трое мальчишек из группы у фонтана показывали на меня пальцами. У одного в руке была палка, которой он только что изображал меч. — Ты что, заблудился? — мальчишка с палкой скривился, выпячивая подбородок. Его дружки захихикали, ковыряя грязными пальцами в носу. Мой язык сам собой скрутился в привычную насмешку — но вдруг замер. Эти сопляки не знали, что их "оранжевый идиот" сейчас балансирует на грани цунамедзи. — Библиотеку ищу, — пробормотал я, пожимая плечами. Мальчишки переглянулись. Палка опустилась. — Тебе зачем? Ты ж даже... — самый рослый пошевелил пальцами возле виска универсальным жестом "ненормальный". -- Дурак! Мне через три года в академию шиноби, и... Я смолк от их дружного хохота. -- Ты? В академию? Ахахаха! Ты ж сирота безродный, болван! Ты хоть знаешь, сколько там обучение стоит? Я не обиделся. В смысле, по сравнению с тем, как наши сисадмины могли обложить за зафакапленную резервную копию, это даже не оскорбление, а так... "ты дурак, сам дурак". Вот только это ещё одна монетка в копилочку. Ниндзя мало. Ну то есть, реально. Вспоминая последнюю мировую войну, из многомиллионного населения континента объединённые деревни с трудом наскребли сотню тысяч. Это говорит не только о некой избранности шиноби, но ещё и о том, что образование такого нихрена не дешёвое удовольствие... И тем не менее, нарик по канону туда попал. Значит, деньги нашлись — либо из кармана Хокаге, либо по какой-то специальной квоте для "особых случаев". Вопрос только в том, как именно... "Эй, оранжевый!" — самый мелкий из трёх швырнул в меня камешком. Он пролетел мимо, но сигнал был ясен — их забава закончилась. "Иди учи буквы в сиротку, как все безродные!" -- Сиротку? Эт что такое? Мальчишки замерли, словно я спросил, откуда берутся дети. Самый рослый плюнул под ноги. — Ты чё, реально дебил? Сиротский приют за пекарней. Там таких, как ты, учат буквам, пока не найдут мастеру в подмастерья. Оригинальный Наруто внутри меня скорчился от чего-то похожего на стыд. "Значит, начальное образование здесь дают? — Я прокашлялся, внезапно осознав, что воздух Конохи пахнет не по-детски трезво.— А где эта пекарня?" Мальчишки переглянулись с внезапной опаской. Тот, что с палкой, вдруг отступил на шаг. — Ты... ты сам из приюта. Все знают. — Его голос дрогнул.— Ты ж демон. Пространство между нами стало вдруг липким и тягучим. Оригинальный Наруто внутри меня сжался в комок, его страх растекался по синапсам тёплым свинцом. Я медленно разжал кулаки — неожиданно обнаружив на ладонях полукруглые следы от ногтей. — Ты не умничай, ты пальцем покажи. Может, я отбитый и всё забыл. Слова были на вкус как серная кислота — слишком резкие для детского рта. Мальчики обменялись взглядами, их бравада пошатнулась под моим немигающим взглядом. Самый высокий из них с преувеличенной беззаботностью махнул большим пальцем на северо-запад. — За «Ичираку». Большое серое здание с решетками. Ты его не пропустишь, там ссаками тащит. Их смех следовал за мной по переулку, затихая, когда я завернул за угол. Оригинальный Наруто скулил, как побитый щенок, внутри наших голов. — Решетки... вонь... -- Захлопни варежку, болван. -- Я закатил глаза, ощущая эхо воспоминаний -- местное подобие азбуки, отброшенное после трёх попыток, подожжённый вместо этого кактус и намазанный клеем стул учителя. -- Позорище. Вместо того, чтобы идти штудировать фуин, я должен идти учиться читать по-местечковому. А ведь ты мог бы... -- Я не мог! -- Наруто в моей голове вспыхнул голубоватым вихрем обиды. -- Они не давали! Ты же видел! Я смолк, ощущая его отчаяние -- попытки прикоснуться к учебнику, выброшенному в урну, украденные листки с кандзи, которые сожрали чернильные жуки... Ну да, ну да. А кактус и клей на стуле -- это так. Ничего не значащие мелочи. Как и задорно полыхающий учебник. Я не стал спорить с внутренним идиотом, просто развернулся и двинулся по указанному направлению. Пекарня встретила меня запахом дрожжей и корицы. Чуть дальше торчало серое здание с решётками на окнах -- точь-в-точь как описано. Только вот запах... не совсем моча. Скорее -- затхлость, дезинфекция и детской долгое, почти хроническое горе. Дверь скрипнула под моей ладонью. Внутри -- длинный коридор с облезлыми стенами, ряд дверей с табличками. Где-то вдалеке слышался монотонный голос: "...и ещё раз -- 'ка' плюс 'ми' даёт 'ками'..." Я застыл на пороге, внезапно осознав всю глубину своего идиотизма. Сейчас войду. Скажу... что? "Здравствуйте, я -- идиот. Простите, что безобразил, научите меня грамоте"? Внутри черепа Наруто сжался в комок. Его страх пропитал мои мышцы липким потом. Я глубоко вдохнул запах плесени и школьного мела -- и покачал головой. Так нельзя. Если чему меня и научила корпоративная этика, так это ответственности за свои поступки. Накосячил -- исправляй. Провинился -- искупай. А если хочешь подольститься -- готовь подарки. Развернувшись на пятках, я ускорился в сторону пекарни. Надеюсь, какая-нибудь вкусная булочка будет достаточной взяткой для учительницы, чтобы та забыла мои прошлые выходки. В кармане зашуршали бумажные рё — хватит на десяток булочек. Или три коробки данго. Хм... -- Мелкий, как учительница выглядела? Тишина. Затем робкий голос: -- С... старая. В очках. С тростью. Я закатил глаза. -- Память открой, бестолочь! Не лицо, а что она носит? Какие привычки? Любит ли сладкое? Изнутри послышалось недовольное кряхтение, затем всплыло размытое изображение: нихрена не старуха, как считал нарик. Чуть старше моего предыдущего возраста, но удивительно седая. И с тростью -- колено не сгибается. В голове само собой всплыло: "третья мировая война шиноби". Так самая, что сделала батю мелкого героем. Та самая, из-за которой приюты полны сирот. Значит, учительница тоже из бывших ниндзя, которая из-за травмы вынуждена была оставить карьеру убийцы и пойти учить детей буквам. Вот почему её никто не боится — все знают её историю. Даже если она хромает и держится за трость, в Конохе никто не станет смеяться над увечьем шиноби. Я потёр переносицу, ощущая тяжёлый взгляд Курамы из глубины сознания. Старуха-то не старуха вовсе, а ветеран. И если я сейчас притащу ей банальные булочки как взятку, это будет не просто оскорбление — это будет плевок в её прошлое. Впрочем, оригинальный Наруто, видимо, уже успел плюнуть туда не раз. — Деточка, ты чего застыл? — Пекарша высунула голову из дверей, вытирая руки в фартуке. — Если денег нет, можешь подмести пол, я тебе булочку дам. Я автоматически потрогал карман — купюра на месте. Но идея уже сложилась: не сладости, а что-то другое. Но лучше спросить у местных обитателей. -- Простите... А что можно подарить бывшей куноичи, чтобы поднять ей настроение? Пекарша застыла, вытирая руки. Её глаза сузились. Вдруг она бросила взгляд через моё плечо в сторону приюта — быстрый, пронзительный, словно проверяла, не следят ли за нами. Затем наклонилась так близко, что я почувствовал запах дрожжей и корицы. — Ты про Каюри-чан? Опять на уроках проказничал? -- Она с укором посмотрела мне в глаза. -- Демонёнок, ты хоть знаешь, как ей тяжело? С угасшим очагом она... -- Не знаю. -- Я сделал шаг назад. -- Я просто ребёнок, который хочет извиниться. Пекарша вздохнула, её глаза смягчились. Она провела рукой по моей растрёпанной чёлке — жест, который заставил внутреннего Наруто замереть в странном ожидании. — Чай. Зелёный или красный, не важно,— пекарша сказала тихо, отводя взгляд.— Она его любит, но себе не покупает. Говорит, пенсия уходит на бумагу для сирот. Я кивнул, ощущая внезапный укол стыда — Наруто внутри меня вспомнил сожжённые учебники. Пекарша повернулась к полкам, доставая плоскую коробку. — Вот. Последний с урожая прошлого года. Восемьсот рё. Дешевле не отдам, твоя совесть не стоит меньше. Я снова хлопнул по бумажке в кармане. Останется всего двести, но... -- И коробку данго ещё. -- Без колебаний выложил купюру на прилавок. Взгляд пекарши смягчился ещё больше, когда она заворачивала чайные листья в кулёк из грубой бумаги. Её пальцы двигались с ритуальной точностью — загибая уголки, словно заживляя рану в больнице. -- Люди Данзо забрали её учеников прошлой весной, — пробормотала она, не поднимая глаз. Трое мальчиков из старшей группы. Она целую неделю проплакала. Коробка с данго внезапно стала тяжелее в моих руках. Оригинальный Наруто отшатнулся от невысказанного намёка — агенты корня не вербуют детей из детских домов без причины. Чакра Курамы предупреждающе вспыхнула, когда я вдохнул запах жжёного сахара, прилипшего к фартуку женщины. — Слушай, — женщина замялась, вдавливая мне в ладонь лишний рисовый крекер. Передай ей, что дочь Шимизу начала учиться в Академии в прошлом месяце. Она поймет. Когда я вернулся, в коридоре пахло варёной капустой и дешёвыми чернилами. Через приоткрытую дверь класса двадцать с лишним детей склонились над грифельными досками, а седовласая женщина — Каюри — постукивала тростью по схемам. Военная травма, да, но то, как она переминалась с ноги на ногу, говорило о том, что активная чакра давно иссякла. В голове у нас застыло чувство тревоги, как у настоящего Наруто. «Она снова меня выгонит…» Я распахнула дверь бедром, балансируя кульком с чаем и данго. Внезапная тишина заколола, словно статическое электричество. Глаза Каюри сузились за толстыми линзами, прежде чем вспыхнуло узнавание, а затем сменилось усталой покорностью. —Узумаки. Ее трость трижды постучала. — Опять хулиганить пришёл? -- Я принёс подарок, Каюри-сенсей. -- Я аккуратно положил кулёк с чаем и коробочку с данго на её стол. -- Я не знаю, как догэдза делается, но простите идиота, который сжёг ваш последний учебник. Класс ахнул. Каюри застыла, её пальцы сжали трость так, что костяшки побелели. В воздухе повисло что-то тяжёлое — не страх, а скорее недоумение взрослого, увидевшего ребёнка, внезапно повзрослевшего за ночь. -- Ты... -- Она медленно опустилась в кресло, не сводя с меня глаз. -- Кто научил тебя слову "догэдза", мальчик? Я почувствовал, как Курама внутри меня напрягся. Оригинальный Наруто забился в уголке сознания, бормоча: "Мы пропали, мы пропали..." -- Совесть. -- Я пожал плечами. -- Я вчера очень многое понял, сенсей. Каюри прикрыла глаза на долгую секунду, словто проигрывая в уме все возможные ловушки. Когда она их открыла, я увидел в них ту же оценку, что когда-то давали мне на code reviews — "Это или гениально, или идиотизм уровня 'задеплоить в прод без тестов'". Трость лязгнула об пол. Двадцать пар детских глаз метнулись между нами, затаив дыхание. Педагог развернула чайную коробку, вдыхая аромат через бумагу — профессиональный жест дегустатора. — Урожай прошлого года. Собран до первых заморозков.— Она щёлкнула языком. — Ты либо воруешь лучше любого геннина, либо кто-то тебя надоумил. Внутри черепа Наруто завопил: "Она знает! Она всё поняла!" Я мысленно закатил глаза — да, девушка точно дурой не была. Бывшая куноичи, хоть и с потухшим очагом. Но я-то не собирался врать. — А ещё меня просили передать, что дочка Шимизу поступила в академию в прошлом месяце, — добавил я, наблюдая, как её пальцы вдруг застывают на коробке чая. В классе повисла такая тишина, что стало слышно, как с улицы доносится карканье ворон. Каюри медленно подняла глаза. В них не было ни гнева, ни подозрения — только странная, почти болезненная надежда. — Ты... знаешь, что это значит? — спросила она так тихо, что слова едва долетели до меня. — Нет. — Я честно пожал плечами. — Просто там, где я покупал чай, бабушка сказала вам передать, и вы поймёте. Каюри выпустила трость. Дерево глухо стукнуло об пол, и весь класс вздрогнул. Она потянулась к коробке данго, но её пальцы дрожали так сильно, что не могли подцепить крышку. Я шагнул вперёд, помогая — мои детские руки с их короткими ногтями легко поддели картон. Педагог взяла палочку данго, но не стала есть. Вместо этого провела шариком по губам, словно пробуя вкус воспоминаний. — Шимизу Харуко, — сказала она наконец, глядя куда-то мимо меня, — была моей напарницей, до того как... В общем, я приглядывала за её дочкой после увольнения. Садись, Узумаки. Сегодня изучаем слог "ми". Класс зашептался, Нарик внутри разрывался между паникой и несмелым восхищением того, во что потихоньку превращается его жизнь. Впрочем, мне было не до сантиментов — с поставленным дедлайном пахать придётся не разгибаясь. Я сел на ближайшее свободное место, заметив, что на деревянном столе до сих пор видны следы ожогов от какого-то прошлого инцидента. Девочка рядом со мной — веснушчатая, лет шести — вздрогнула, когда наши локти соприкоснулись. Ее чернильница зашаталась. Я поймал ее, прежде чем она опрокинулась, и, как я надеялся, улыбнулся безобидно. Ее глаза расширились, словно у меня выросла вторая голова. Каюри, хромая, подошла к доске, ее движения были точными, несмотря на травму. «Мизу», — написала она, символы текли без усилий. «Вода. Жизнь. Перемены». Ее трость постукивала по каждому символу. — Узумаки — покажи мне, что ты помнишь, как держать кисть. Паника у оригинального Наруто нарастала. Его мышечная память вызывала чувство стыда: испачканные чернилами руки, сломанные кисти и смех. Впрочем, на двадцать пятый день рождения коллеги подарили мне перьевую ручку с гравировкой "Осторожно, рейтинг 25+". Я взял кисть между пальцев — не детской хваткой, а так, как держат хирургический скальпель. Каюри замерла. Чернила легли на бумагу -- неряшливо, неровно, но по сравнению с кляксами Нарика это был уровень академии каллиграфии. Девочка с веснушками зашептала соседу: "Он же в прошлый раз даже..." Каюри подняла руку, и шепоток стих. Она подошла ближе, изучая мой иероглиф. В её глазах читалось то же, что у сеньоров при первом ревью джуна: "Или врёт про опыт, или скрывает талант". -- Три ошибки в порядке штрихов, -- пробормотала она. -- Но для начала... сойдёт. Оригинальный Наруто внутри меня взвыл от несправедливости: "Почему она опять ругает! Я же нарисовал ух как!" "Не ты, а я. -- осадил я мальчика. -- И она права, у меня три ошибки." Каюри замерла с поднятой бровью. Я повернул листок - действительно, последний крюк должен был идти снизу вверх. "Но в следующий раз будет лучше." Класс зашептался снова. Веснушчатая девочка украдкой потянулась к моей чернильнице, будто проверяя, не подменил ли я содержимое. Каюри ударила тростью о пол, но в этот раз уголки её губ подрагивали. — Узумаки пишет «мидзу». Остальные - «ками». Все по пять раз. Начали. Шорох кистей по бумаге наполнил комнату. Оригинальный Наруто в моей голове судорожно считал на пальцах - пять казалось ему невыполнимым числом. Я же, напротив, с огромным удовольствием переливал память умозрительную в память мышечную. Хотя силёнок в тощих лапках парня очевидно не хватало. Оно и к лучшему, микромоторика мне ох как понадобится. Каюри медленно обходила ряды, поправляя хватку у младших. Когда она подошла ко мне, её трость на мгновение задержалась над моей рукой. — Ты левша? -- Амби... -- я прикусил язык. Неоткуда малолетке знать сложное слово "амбидекстер". -- Я по-всякому пробую. -- Я аккуратно вывел хвостик. Каюри хмыкнула. Её трость опустилась на мою запястье — лёгкое, но безошибочное давление ветерана. — Мизинцем придерживай бумагу. И локти от стола. — Она провела тростью вдоль моей руки, исправляя посадку с точностью снайпера. Класс зашептался. Девочка с веснушками выронила кисть. — Сенсей, он же никогда...! — Мицуки — пять дополнительных иероглифов за разговоры. — Каюри не подняла глаз от моего листа. Я заметил, как её ноздри слегка дрогнули — возможно, уловили запах Курамы. — Узумаки. После уроков останешься. Оригинальный Наруто внутри меня съёжился. "Опять наказание..." "Или домашнее задание, чтобы наверстать то, что ты, чудище, пропустил," — усмехнулся я, от плеча выводя «дзу» идеально ровными штрихами. Наруто в моей голове застыл, словно его поставили перед фактом существования Санты. Каюри скосила глаза на мой листок, потом медленно выдохнула через нос. — Пять лет ты ходил сюда и рычал, как зверёныш, — её трость стукнула по моему стулу, — а теперь вдруг заговорил, как приличный человек. Может, тебя подменили? -- Ну, хотите, я воздух испорчу? Или заору опять что-нибудь? Учебники жечь не буду -- невыгодно. -- Вздохнул я, отставляя лист в сторону, чтобы дать чернилам высохнуть. Трость Каюри постучала по моему столу — раз, два. Веснушчатая девочка рядом со мной затаила дыхание. Затем учительница резко отвернулась, шурша поношенным кимоно: — Класс может уйти пораньше. Все, кроме Узумаки. Дети запрыгали, как испуганные мыши, их шепот затих, когда дверь захлопнулась за ними. Каюри подождала, пока последние шаги не затихнут, прежде чем, хромая, подойти к окну, ее силуэт был обрамлен послеполуденным светом. Запах чернил и старой бумаги между нами усилился. В моей голове прошептал настоящий Наруто: «Она снова нас ударит…» «Заткнись», — подумал я. — «Она обдумывает, стоит ли сообщать о нас в АНБУ». Пальцы Каюри крепче сжали трость: — Две недели назад, — сказала она, не поворачиваясь, — ты не мог написать даже своё имя, не налив чернилами. А теперь ты имитируешь манеру речи образованных людей. — Она слегка наклонила голову. — Люди Данзо так неуклюже не работают. -- А ещё вчера я жил в свинарнике, не менял одежду, вонял потом и питался заварной лапшой. Каюри-сенсей, не знаю, кто такой этот ваш Данзо, но если он отвечает за мой дом — передайте ему, что он плохо справляется со своими обязанностями. Курама в глубине сознания рычал от смеха. Каюри не шевельнулась. — Сегодня ты пришёл в чистом и с вымытыми волосами. — Она медленно повернулась, трость постукивая по полу между словами. — Вчера у тебя не было ни гроша. Сегодня ты принёс чай сорта, который даже я не могу себе позволить. Я склонил голову, делая вид, что выравниваю кисть на столе. Оригинальный Наруто в моей голове метнулся между страхом и гордостью — гордостью за чистую одежду, страхом перед взрослым, который *заметил*. — Можете. -- Я склонил голову набок. -- Просто один идиот портил то, на что вы тратили свою пенсию. К счастью, этот идиот понял, что он творит и обещает больше никогда так не делать. Каюри медленно опустилась на стул, её трость легла поперёк коленей, словно меч. -- Ты не исправляешься за ночь, Узумаки. Внутри меня Наруто сжался в комок. Я выдавил улыбку. -- Разумеется, нет. Я сорвусь однажды. Но точно больше не на вашем уроке. -- И почему же? -- Потому что до меня дошло, что все техники написаны в свитках. Написаны, Каюри-сенсей. Как я буду их изучать, если не умею читать? Ее пальцы сжались на трости, суставы побелели. В глазах мелькнуло что-то близкое к... уважению? Но голос остался ледяным. -- Ты хочешь сказать, что год подряд ты портил учебники, а теперь вдруг в голове что-то появилось? Трость Каюри слегка дернулась — ровно настолько, чтобы я это заметил. Единственная масляная лампа в классе мерцала, а вечерние тени растянулись по ее лицу. Оригинальный Наруто дрожал, как кролик, вынюхивающий лису, но я держал пальцы расслабленными вокруг кисти. Влажные чернила блестели на моем новом символе: 忍. Шиноби. Нижний радикал слегка растекся там, где я слишком сильно нажал. -- Каюри-сенсей! -- возмутился я. -- Техники! Самые крутые! Если мне их будут показывать, кто-то может подглядеть и тоже их выучить! А если я их сам прочитаю, то никто не узнает, что у меня там, -- я хлопнул себя по лбу, -- в голове появилось! Курама в глубине сознания закатил глаза. Каюри медленно подняла бровь, её трость замерла на середине пути к очередному удару по моему столу. Ветер с улицы шевельнул её седые пряди. -- Узумаки, -- она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус что-то странное, -- ты знаешь, сколько лет требуется обычному ребёнку, чтобы освоить иероглифы базового уровня? Оригинальный Наруто внутри меня заёрзал. Его детская логика подсказывала: "Сейчас скажет три года, и мы сдохнем от скуки". Я же видел другое -- как её пальцы чуть дрогнули на трости, будто подсчитывая что-то. -- Месяц, -- отрезал я. -- Если учиться по-человечески. Трость Каюри зависла в воздухе. Ветер с улицы донёс запах жареных каштанов и чей-то крик: "Чудовище, не смей приближаться к моему ларьку!" Оригинальный Наруто внутри меня съёжился, но я лишь расправил плечи, выдавливая уверенность, которой не чувствовал. Каюри медленно опустила трость: -- Ты... что, серьёзно думаешь, что... -- Я думаю, что вы тратили на меня время, когда могли учить их, -- кивнул я в сторону пустых парт, где минуту назад сидели дети. -- Я думаю, что если бы кто-то вложил в меня столько же терпения, сколько вы вложили в разбитые чернильницы, я бы уже читал "Мемуары Хоширамы" в оригинале. Трость дрогнула. В глазах Каюри мелькнуло что-то похожее на боль. -- Ты не знаешь, о чём говоришь, мальчишка. -- О мемуарах? Или о первом Хокаге? -- Я провёл кистью по бумаге, оставляя идеально ровный штрих. -- Потому что если о втором, то мне кажется, что он мой папа! Каюри застыла, будто ударилась о невидимый барьер. Ее пальцы сжали трость так, что сухое дерево заскрипело. В комнате стало тихо настолько, что я услышал, как Наруто в моей голове перестал дышать. -- Кто... -- ее голос сорвался на хриплый шепот, -- кто тебе такое сказал? Я вытаращился на неё: -- Ну сами подумайте! Второй Хокаге блондин -- и я блондин! У него колючие волосы -- и у меня! И самое главное -- я понизил голос. -- У него полоски на лице, и у меня тоже. Мы слишком похожи, чтобы это было случайностью. Каюри-сенсей медленно закрыла глаза, словно молясь о терпении. Трость в её руке дрожла, но не от гнева -- она сдерживала смех. -- Идиот, ты же в курсе, что Йондайме... -- прогрохотал кьюби изнутри. "Цыц, хвостатый. Не мешай мне развлекаться за чужой счёт." Каюри сделала нечеловеческое усилие и всё же победила рвущийся наружу хохот. Трость постукивала по её колену ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. — Узумаки, — она говорила медленно, словно объясняла что-то совсем тугодуму, -- второго хокаге зовут Тобирама Сенджу. Не Тобирама Узумаки, понимаешь? -- Хмммм... -- я подозрительно прищурился. -- Обманываете, да! Я пока не могу прочитать, но я уверен, что второго зовут Тобирама Узумаки! И полоски! Каюри снова зашлась в кашле, бездарно маскируя смех, так что я добил сверху: -- И я слышал, он много дзюцу оставил. Мне надо учиться читать, чтобы выучить их все! А потом я стану Хокаге, и у меня тоже будут полоски на лице! Трость выпала из её рук с громким стуком. Каюри закрыла лицо руками, плечи тряслись. Оригинальный Наруто внутри меня сначала напрягся, ожидая удара, но потом медленно осмелел. -- Она... смеётся? -- прошептал он, будто увидел единорога. Я мысленно хлопнул себя по лбу. Вот же идиот. Весь этот спектакль с грамотой, а я не учёл, что ребёнок впервые видит взрослого, смеющегося *не над ним*. Каюри вытерла глаза рукавом и подняла трость дрожащими пальцами. -- Ты... -- она снова закашлялась, -- ты на полном серьёзе считаешь, что полоски на щеках -- это наследственный признак? -- Сложные вещи говорите. Мы похожи -- значит родня. -- Я упёр руки в боки, изображая обидчивого ребёнка, чувствуя, как Наруто внутри копирует мою позу. -- Или может, он когда женился, у жены фамилию взял? Так бывает! Трость опять застучала по полу. Каюри закрыла лицо руками, но плечи дёргались. Впервые за две недели я видел её не как строгую учительницу, а как молодую женщину, хоть и поседевшую из-за войны и травм раньше срока. -- Ты... -- она с трудом выговорила, -- ты хоть представляешь, как выглядит второй Хокаге? -- Так да! Я же у старика Третьего был в его комнате! Там на стенах портреты висят. Второй на меня больше всех похож! А ещё он гений, значит, я тоже гений! Каюри зажмурилась, трость дрожала в её руке. Я видел, как её плечи подрагивали от сдерживаемого хохота. Впервые её лицо выглядело моложе, несмотря на седину. -- Узумаки... -- она с трудом выговорила, -- ты знаешь, что вторым Хокаге был брат первого? -- Ну да! -- я кивнул. -- Значит, Хоши-сан мой дядька! Тут Каюри не выдержала. Она закашлялась, зажав рот рукой, и резко отвернулась к окну. Её плечи тряслись, но голос оставался строгим: -- Идиот... Каюри взяла себя в руки и повернулась обратно. Глаза блестели, но рот был сжат в тонкую линию: -- Ты действительно хочешь научиться читать? -- Ну да! -- я хлопнул ладонью по столу, старательно играя возбуждённого ребёнка. -- Самые крутые техники в свитках отца! Я тогда всех победю, и никто больше не будет смеяться надо мной! Трость Каюри плавно опустилась мне на плечо, но без обычной силы: -- Читать учатся не за месяц, мальчишка. Особенно тому, кто до сих пор путал слог "ши" с куриным следом. -- А я научусь! Я же сын Второго! -- Вот бы раньше такую мотивацию... Я только нос задрал. Внутри меня крутило шальным восторгом как при взгляде со стометровой высоты. У меня не было годов на обучение чтению. Вероятно, у меня считанные месяцы остались. А значит, мотивация у меня... -- Ладно. -- Приняв решение, она встала. -- месяц? -- Да! -- Тогда... -- она начеркала что-то на бумажке и протянула. -- Завтра здесь в шесть. Чернила и бумагу приносишь свои. Работаем с перерывом на обед, не отвлекаясь. Если прогуляешь -- больше не появляйся в этом кабинете. Если опоздаешь -- будешь писать стоя. Если испортишь бумагу -- купишь новую. Если не выполнишь задания -- будешь переписывать до ночи. Понимаешь? Я не буду тратить время на тебя просто так. Я схватил записку и сунул в карман. Внутри меня Наруто заёрзал, его детский страх перед дисциплиной вспыхнул ярко. Но я-то видел, как её пальцы дрогнули, выдавая что-то похожее на надежду. Она сделала шаг к двери, но я не удержался: -- Каюри-сенсей... А если я научусь через месяц, вы мне свиток покажете? Настоящий? С печатями как у Узумаки? Трость замерла на полпути к двери. Ее плечи напряглись, но когда она повернулась, в ее глазах было неожиданное понимание. -- Какие печати, мальчишка? Я нарочито задумался, почесывая подбородок в точности как оригинальный Наруто: -- Нуу... Красные. Кружочки с завитушками. Фун, кажется. Или фын. Я слышал, шиноби ругались, что Узумаки перестали рисовать их, поэтому дорого покупать! Но я гений, я их буду рисовать и разбогатею! Каюри застыла. Трость в её руке дрогнула — не та мелкая дрожь от сдерживаемого смеха, а глубокий, внутренний толчок, как будто её только что ударили под дых. Глаза расширились на долю секунды, прежде чем она заставила их сузиться до привычных щёлочек. — Ты... — она сделала паузу, собирая себя по кусочкам, — где именно ты слышал про эти печати? Я внутренне ухмыльнулся. Ловушка сработала. — На рынке! — радостно сообщил я, притворяясь глупым ребёнком. — Мужики в чёрном ругались, что после войны никто не умеет правильно рисовать кружочки. А я смогу! Я же гений! Каюри медленно перевела дыхание. Её пальцы сжали трость так, что суставы побелели. — Эти «кружочки» называются фуин. И они... — она резко оборвала себя, оглянувшись на дверь. -- Ну так что? Если я за месяц научусь, покажете мне эти фу-ин? — я нарочно перекрутил слово, наблюдая, как её веко дёргается. Трость постучала по полу три раза — методично, как метроном: — Ты не понимаешь, о чём просишь. Это не игрушки для детей. Я наклонил голову, изображая наивное любопытство. — Я гений, у меня всё получится. Я Узумаки, а значит, это моё семейное дело! Мне бы только читать научиться, и я сразу всё пойму! Каюри прикусила нижнюю губу. Впервые я увидел на её лице настоящую тревогу, а не обычную преподавательскую строгость. Трость постукивала по её ботинку нервным ритмом. — Узумаки... — она начала, потом резко оборвалась, втянув воздух через зубы. — Эти печати... они не для тебя. Не сейчас. Я почувствовал, как Наруто внутри меня заёрзал, испуганный её тоном. Но мне нужно было продолжать. — Почему? Я же Узумаки! Это моя родовая техника! — Я топнул ногой, играя обиженного ребёнка, но при этом внимательно следил за её реакцией. Каюри внезапно резко повернулась к окну, её плечи напряглись под поношенной тканью кимоно. — Потому что... — её голос стал тише, — потому что фуиндзюцу — это как меч без ножен. Если ты возьмёшь его сейчас, то порежешься до кости. "Врёте, тётенька", -- почти восторогаясь, подумал я. -- "Основы фуин дают уже в академии. Просто у меня нет трёх лет ждать до поступления." Я устроил драматическую паузу, сцепив руки за спиной и подняв голову, будто размышляя о чём-то очень серьёзном. Каюри следила за мной, пальцы нервно перебирали рукоять трости. -- Я не прошу вас научить меня техникам, Каюри-сенсей. Я же понимаю, что любое слово начинается со штриха. Мне нужны только... основы. Каюри замерла. Трость перестала постукивать, застыв вертикально, как флагшток перед бурей. Она изучала меня так, будто пыталась разглядеть следы взлома на печати — медленно, методично, с профессиональной холодностью, которая плохо сочеталась с её дрожащими от смеха веками. — Основы, — повторила она, и в этом слове было что-то вроде тлеющего фитиля. — Ты знаешь, что именно скрывается за этим словом, мальчишка? Я сделал вид, что задумался, почесывая нос. Хотя и так всё очевидно -- основной набор билтинов, синтаксис, семантика, логика символов. Вопрос в другом: как это выразить языком четырёхлетки? -- Ну... -- я нарисовал в воздухе пальцем круг, -- как буквы, только кружочками. Сначала научиться читать их, потом -- рисовать. А потом, когда всё пойму, буду продавать шиноби свои фын! — Фуин, охламон! Они называются фу-ин! Трость Каюри ударила по моему лбу с неожиданной резкостью. Я моргнул — не от боли (удар был скорее символическим), а от внезапного изменения в её энергетике. Смешливый момент прошёл. Передо мной стояла не учительница, а ветеран-шиноби, чьи пальцы сжимали трость как боевой посох. -- Слушай сюда, мальчишка. -- Её голос стал низким, с металлическим подтоном. -- Если завтра в шесть утра ты не появишься здесь с бумагой и чернилами, я лично выбью у Третьего запрет на ЛЮБОЙ допуск тебя к фуиндзюцу, ты понял это? Я кивнул, ощущая, как Наруто внутри меня сжимается от страха. Но под этой детской реакцией теплилось лихорадочное возбуждение — ловушка сработала. Каюри купилась. Теперь мне нужно было сыграть последний акт. — Да, Каюри-сенсей! — я щёлкнул каблуками, изображая военную выправку. — Буду как солдат! То есть как шиноби! Её губа дрогнула — почти улыбка, которую она тут же подавила. Трость опустилась, больше не угрожающе, а просто как опора для усталых рук. — Тогда дома повтори сегодняшний урок и принеси обратно, скажем, десять «мидзу» без помарок, — Каюри кивнула на лист у меня на столе. -- Это забери с собой. И готовься. Пахать придётся усердно. Не задерживаю. В тот момент, когда шаги Каюри затихли в коридоре, у меня подкосились колени. Паника, охватившая нас, как у Наруто из оригинальной школы, накрыла нашу общую нервную систему, словно обрушивающаяся волна — прерывистое дыхание, дрожащие пальцы, сжимающие испачканную чернилами бумагу. *«Она знает, что с нами что-то не так», — прошептал он про себя, с детской испуганной уверенностью. Я прижалась лбом к прохладной стене класса, считая удары сердца, пока дрожь не утихла. Чакра Курамы сжалась вокруг наших синапсов — молчаливое предупреждение. «Не то чтобы не так», — пробормотала я, постукивая бумагой по ладони. «Просто по-другому. Мы просто… ускорены». Через окно послеполуденный солнечный свет окрашивал крыши Конохи в золотой цвет. Где-то за этими черепицами агенты Корня Данзо двигались, словно тени, между лучами света. Реакция Каюри на "фын Узумаки" была слишком резкой, слишком инстинктивной. Либо она распознала байт, либо мы забрели в более глубокие воды, чем ожидали. -- Куда теперь, кукловод? -- заворочалось внутри. -- Домой, кьюби. -- Вздохнул я. -- Делать домашнее задание. Когда я вернулся домой, на столе уже лежал новёхонький рюкзачок типа торбы. Разумеется, с моном Узумаки, как иначе-то. Внутри, что характерно, обнаружился сразу пяток новых труселей — одинаковых, разумеется, с сюрикенами. Но, что куда важнее, там же нашлась пачка свитков и чернильница-непроливайка. Наблюдение за Нариком, как ни крути, велось крепкое, и Третьему уже доложили об изменениях моего обычного образа действий. А вот кто купил всё это... Кажется я догадываюсь. -- Спасибо, Какаши. -- Одними губами произнёс я. И поволок обновки в комнату. Домашнее задание само себя не сделает.