Протокол импорта

Глава 3. Взрослеть наощупь Последние два часа я без дураков погибал. Преимущественно от скуки, но ещё сильнее — от непонимания, за каким бесом меня вообще сюда притащили. Если меня в чём-то заподозрили, почему я до сих пор не в подвале у добрейшего Морино Ибики? Если решили наградить — где награда? Если хотят поговорить — ну так давайте уже поговорим. Я человек занятой. Мне ещё вечером домой идти и выяснять, почему кран на кухне снова начал капать. Такое чувство, будто он делает это назло. Вместо ответов я уже второй час торчал на диване в кабинете Хокаге и наблюдал величайшую тайну шинобийского мира. Деревнями правят отчёты. Воля огня? Сила шиноби? Секретные техники? Бугага. Отчёты. Много-много отчётов. Просто невероятное количество. За это время я узнал, что команда номер такая-то успешно очистила оросительный канал. Команда номер другая-то отловила сбежавшую козу. Причём именно Козу. С большой буквы. Судя по докладу, тварь оказала организованное сопротивление, прорвала оцепление, боднула чунина под мягкое место и предприняла дерзкую попытку прорыва в сторону овощного рынка. Генины стояли навытяжку, их наставник сохранял каменное лицо, а я всё сильнее подозревал, что при должном уровне мотивации эта Коза могла бы получить хитай-ате раньше половины выпускников Академии. — Дед, — не выдержал я. — Ты уверен, что хочешь быть Хокаге? Перо остановилось. Чунин замер. Один из генинов побледнел так стремительно, будто ему только что сообщили о немедленном переводе в госпитальный корпус на должность клизмоносца. С потолка потянуло острым желанием пожать мне шею. — Почему? — спокойно спросил Сарутоби. — Потому что если это работа Хокаге, то я лучше сразу в нукенины. Генины превратились в статуи. Их наставник посмотрел на меня взглядом человека, который внезапно осознал, что существует мир, где законы физики необязательны к исполнению. Где-то под потолком АНБУ мысленно составлял завещание. А Хирузен всего лишь хмыкнул и сделал какую-то пометку в документах. Вот тогда я окончательно понял, что меня сюда притащили не для разговора. Меня изучали. Как редкую жабу в банке со спиртом. Каждое слово. Каждую гримасу. Даже то, какие именно печеньки я выбираю из вазочки. Особенно печеньки. Потому что нормальный ребёнок в моей ситуации давно бы нервничал. Или плакал. Или хотя бы боялся сидеть рядом с Хокаге. А я жрал казённое имущество, критиковал систему управления деревней и мысленно присваивал звания особо отличившимся сельскохозяйственным животным. Подозрительно. Очень подозрительно. Поэтому меня до сих пор никто не выгнал. Старик чего-то ждал. Я честно пытался соответствовать. Даже сложил пальцы в печать концентрации и вполголоса произнёс: — Хенге. Разумеется, ничего не произошло. Печаль. Впрочем, чего я ожидал? Распальцовка — это костыль для мышечной памяти. Тело должно помнить, какие тенкецу открывать, сколько чакры смешивать и куда её направлять. Канон я ещё помнил. А вот организм Наруто пока не понимал, чего от него хочет странный взрослый дядька, внезапно поселившийся в голове. Так что максимум моих достижений пока ограничивался кривляниями. — Хенге, ёпта! Не срослось. Ну разумеется. Мышечная память, печати — это всё для тех, кто умеет крутить чакрой. Тело должно помнить, как гонять чакру, а моё пока искренне считало, что я страдаю какой-то странной формой детского идиотизма. А я пока маленький для Умных и Взрослых вещей. — В кого превратиться пытаешься? — усмехнулся Третий, не отвлекаясь от бумаг. — В голубя. — Зачем? — Тогда я нагажу тебе на отчёты и улечу. А ты тут сам сиди со своими отчётами. — Я швырнул последнюю печеньку в потолок, и, судя по сдавленному «пф» и хихиканью коллег, в кого-то из Анбу угодил. Похоже, в какого-то Учиху. Потом наступила мёртвая тишина. Я медленно поднял голову. Хирузен медленно поднял голову. С потолка потянуло ужасом. — Попал? — уточнил я. — Продолжай превращаться в голубя, — невозмутимо посоветовал Хирузен и вернулся к бумагам. Я вздохнул и закинул голову на спинку дивана. Где-то над балками сидели АНБУ. Минимум трое. Я их не видел. Но Курама чувствовал. Каждый раз, когда кто-нибудь из них менял положение, внутри поднималось глухое раздражение девятисоттонного хищника, которого посадили в клетку и заставили терпеть человеческий цирк. В целом наши мнения по вопросу наблюдения совпадали. Мне тоже не нравилось, когда за мной следят. Особенно когда делают это настолько хреново, что я уже научился примерно определять, где именно висит очередной невидимый любитель подслушивать чужие разговоры. Следующим в кабинет вошёл джонин с отчётом о прополке. Серьёзно. О прополке. Поначалу я решил, что ослышался. Потом понял, что нет. Они действительно обсуждают сорняки. Военная элита одной из сильнейших скрытых деревень мира. Люди, способные бегать по воде, плеваться огнём и убивать за деньги. Стоят посреди кабинета Хокаге и с каменными лицами докладывают о состоянии грядок. Самое страшное заключалось в том, что Хирузен задавал уточняющие вопросы. Где именно обнаружили сорняки. Почему пропустили участок у восточного забора. Какие меры были приняты для недопущения повторного зарастания. Где-то между рассказом о героической победе над репейником и проблемой особенно живучего борщевика (эта падла и здесь пустила корни) я начал понимать, почему Первый Хокаге умер раньше времени. Если каждый день разгребать подобный пиздец, начинаешь смотреть на поле боя как на оплачиваемый отпуск. В какой-то момент у меня пересохло в горле. — Дед. — М-м? — Ещё чая и печеньков! Хирузен едва заметно качнул головой. На столике рядом со мной почти мгновенно появилась новая чашка горячего зелёного чая. Следом материализовалась вазочка с рисовыми крекерами. Я покосился на неё с уважением. Вот за что люблю шиноби. Даже бытовое обслуживание у них выглядит как магия. Стоит пожаловаться на жизнь — и неизвестный человек на потолке уже бежит выполнять приказ. Правда, учитывая специфику АНБУ, слово «бежит» здесь было условным. Скорее бесшумно материализуется из воздуха с лицом человека, который ещё вчера резал шпионов на границе страны Огня, а сегодня обеспечивает ребёнка печеньем. Карьерный рост, бывает… чудит. Вчера был боженька на поле боя, сегодня обслуживаешь капризного сироту. Я осторожно отпил чай и тут же скривился. — Горько. — Это чай, — невозмутимо ответил Хирузен. — А печеньки сладкие. — Это печеньки. — Логично! — Я немного подумал над услышанным и пришёл к выводу, что спорить здесь особо не с чем. Так что следующие несколько минут каждый занимался своим делом. Хирузен работал. Я уничтожал государственное имущество в виде крекеров. АНБУ на потолке страдали. Последнее особенно грело душу. Потому что сидеть неподвижно несколько часов подряд — удовольствие сомнительное даже для профессионального убийцы. А уж когда рядом находится четырёхлетний джинчурики, который от скуки начинает разглядывать балки под потолком и задумчиво щуриться в особенно тёмные углы, работа становится совсем нервной. Пару раз мне даже удалось угадать. Стоило чуть дольше задержать взгляд на нужном месте, как ощущение чужого присутствия немедленно отползало на пару метров в сторону. После третьего такого совпадения сверху потянуло подозрением. После пятого — раздражением. Приятно знать, что ты способен портить жизнь элитным бойцам деревни, даже не владея чакрой. Впрочем, рано или поздно любому развлечению приходит конец. Мне надоели не отчёты. Не чай. Даже не АНБУ. Мне надоело ждать. Потому что теперь я был абсолютно уверен: меня сюда привели не для разговора. Меня сюда привели посмотреть. Посмотреть, как я себя веду, о чём говорю, какие вопросы задаю и на что жалуюсь. Проще говоря, старик устроил рыбалку. А я уже второй час изображал особенно тупую рыбу. Ладушки. Сам напросился. Я аккуратно поставил пустую чашку на край стола. Прямо между чернильницей и стопкой документов. В том месте, где одно неудачное движение могло породить локальную бюрократическую катастрофу. Перо остановилось. С потолка немедленно потянуло острым желанием обезвредить угрозу национальной безопасности. Попал! Хирузен медленно поднял взгляд. — Да? — Дед, а кто вообще должен был научить меня жить? На этот раз пауза получилась действительно хорошей. Отличной неформальной бомбой в местечковое болотце. Настоящей такой. После которой люди начинают очень осторожно выбирать слова. Или подбирать кунай поядовитее для немедленного устранения. Третий выбрал слова. — В каком смысле? — спросил он. — Ну жить. Мыться. Стирать одежду. Готовить. Деньги считать. Понимать, когда тебя пытаются надуть в магазине. Чинить кран, если он течёт. Такие штуки. Несколько секунд Хирузен просто смотрел на меня. — А зачем тебе это? Вот тут уже настала моя очередь удивляться. — Чтобы не быть дураком. — Наруто... — Нет, серьёзно. Вот смотри. Я загнул палец: — Мне никто не объяснял, что одежду надо менять. Второй. — Никто не объяснял, что носки вообще принято стирать. Третий. — Никто не объяснял, что если дома воняет, то проблема не в доме. Четвёртый. — И никто не объяснял, что кран можно починить, а не слушать месяцами это проклятое кап-кап-кап по ночам. Я опустил руку и честно посмотрел на старика: — Это ведь кто-то должен рассказывать? Хирузен молчал. Нехорошо так молчал. Как человек, который внезапно обнаружил дыру в системе размером с хвостатого демона и теперь пытается понять, кто именно её выкопал. Наконец он вздохнул и отложил перо. — Сироты должны заботиться о себе сами. А деревня помогает им по мере возможностей. Я моргнул. Потом ещё раз. Несколько секунд честно пытался понять, шутит он или нет. Судя по лицу — не шутил. И вот тогда мне стало смешно. По-настоящему. Ну от души, потому что такой выстрел себе в ногу я мог только в мечтах загадывать. "Попался, дед!" — довольно фыркнул Кью. Мы расхохотались в голос. — Дед. — Что? — Ты сейчас серьёзно? — Конечно. — То есть сирота должен заботиться о себе сам. — Да. — В четыре года. На потолке кто-то очень тихо подавился воздухом. Хирузен открыл рот. Закрыл. Потом всё-таки ответил: — Постепенно взрослея. — Бона чо, Семёныч! Я понимающе закивал. Настолько понимающе, что старик немедленно насторожился, чуя ловушку. Правильно насторожился, кстати. — Тогда другой вопрос. Ты вообще в курсе, что сироты растут? Судя по выражению лица Хирузена, вопрос оказался неожиданным. — Что? — Ну растут. Каждый год становятся больше. Потом ещё больше. Потом совсем большие. Или какой был в четыре года, такой навсегда и остаёшься? А то я просто пытаюсь понять логику системы. С потолка потянуло обречённостью. Старик уже начал понимать, куда именно я веду разговор. — К чему ты клонишь? — Да просто представил. Я мечтательно уставился в потолок: — Великая война. Враг у ворот. Все погибают. Даймё лично назначает нового Хокаге. А тот сидит на совете и ковыряет в носу. Хирузен прикрыл глаза. Я продолжил: — Потом шумно портит воздух во время заседания. С потолка потянуло чьей-то моральной смертью. — Потом шумно сморкается в шторы или чешет себе… ну там внизу. Зудит, если три дня не мыться. — Наруто... — А потом не стесняется делать "буэээ" с раскатом! Воздух же выходит, да? — Наруто. — А что? — Я развёл руками. — Что естественно, то не безобразно! Ему никто не говорил, что нельзя, а когда он стал сильным, ты его как критиковать собираешься? Шутка закончилась. А вопрос остался. И судя по тому, как замолчал Хирузен, это заметил не только я. Хирузен долго смотрел на меня поверх трубки. Не как на ребёнка. Не как на джинчурики. И даже не как на потенциальную проблему. Скорее как человек смотрит на задачку, которая внезапно начала решать сама себя и теперь выдаёт ответы, которых в учебнике не предусмотрено. — Наруто, — наконец произнёс он. — Ты ведь понимаешь, что дети твоего возраста так не рассуждают? Я пожал плечами и потянулся за очередной хрустяшкой. — Наверное. — Наверное? — Ну а откуда мне знать, как они рассуждают? Я с детьми почти не общаюсь. С потолка повеяло лёгким раздражением. Видимо, кому-то из АНБУ очень хотелось донести до меня революционную мысль, что дети моего возраста обычно жрут песок, а не анализируют социальную политику государства. Хирузен задумчиво выпустил кольцо дыма. — Ты говоришь о бюджете. О бытовых расходах. О воспитании. О том, как устроена система помощи сиротам. Тебя волнуют вещи, которые обычно не приходят в голову четырёхлетним детям. — А что обычно приходит? — Игрушки. Сладости. Игры. Я честно задумался. — Ну... сладости тоже приходят. — Я серьёзно. — Я тоже. Просто сладости заканчиваются быстрее философии. С потолка донёсся какой-то подозрительный звук. То ли кто-то подавился смешком, то ли его сосед локтем под рёбра ткнул. Хирузен сделал вид, что ничего не заметил. — Ты уходишь от ответа. — Нет. Просто ответ тебе не понравится. — И всё же? Я покрутил в руках чашку. На самом деле ответ был простым. Настолько простым, что даже смешно. — Потому что приходится. Старик нахмурился: — Что приходится? — Думать. — Всем приходится думать. — Нет, дед. Всем приходится жить. А думать приходится тем, кому жить неудобно. На этот раз молчание затянулось. Даже скрип пера прекратился. Даже АНБУ на потолке как будто забыли дышать. Я вздохнул и поставил чашку обратно на стол. — Вот смотри. Если ребёнок живёт с родителями, ему не надо думать, как работает стиральная доска. Или где брать еду. Или что делать, если потёк кран. Или почему у него закончились деньги через неделю после получения пособия. Хирузен слушал молча. — Потому что рядом есть взрослые. Они объясняют. Показывают. Ругают. Иногда дают подзатыльник. Иногда хвалят. И постепенно ребёнок становится взрослым. Я пожал плечами. — А когда рядом никого нет, приходится разбираться самому. Дым над трубкой вдруг начал подниматься совершенно ровной струйкой. Старик больше не курил. Просто держал её в руках. — Наруто... — Приходится взрослеть наощупь, дед. Вот теперь попал. Я буквально увидел этот момент. Буквально. Словно кто-то взял и ударил старика этой фразой по лбу. Потому что ответить на неё было нечего. Нельзя сказать: «Нет, не приходится». Приходится. Нельзя сказать: «Тебе помогают». Потому что разговор вообще возник именно из-за того, что помогают хреново. Нельзя сказать: «Так и должно быть». Потому что тогда придётся признать, что деревня сознательно выращивает идиотов. Хирузен это понимал. Я это понимал. Даже потолок это понимал. Судя по ощущениям, один из АНБУ сейчас очень внимательно изучал рисунок древесных волокон, лишь бы не смотреть в сторону начальства. — Дед, после того как я мыться начал и перестал безобразничать, люди ко мне лучше относиться стали. — Это естественно. — Вот именно. Естественно. Я развёл руками: — Тогда почему я узнал об этом только сейчас?! Хирузен слегка нахмурился. — Наруто... — Нет, серьёзно. Для тебя это очевидно. Для Каюри-сенсея очевидно. Для продавцов очевидно. Для всех очевидно. А для меня нет. Потому что мне никто не сказал. Я покрутил чашку в руках. — Знаешь, что самое смешное? Старик явно подозревал, что ничего смешного дальше не будет. Не ошибся. — Я раньше думал, что люди меня ненавидят просто так. Дым над трубкой замер. — А оказалось, что часть из них просто не любит, когда от человека пахнет как от мусорного бака. С потолка донеслось какое-то подозрительное шевеление. Похоже, один из АНБУ внезапно осознал, что всё это время слушает доклад о провале государственной программы воспитания. — И ведь работает же, — продолжил я. — Помылся. Одежду постирал. Орать на прохожих перестал. И люди сразу добрее стали. Я поднял взгляд на Хирузена. — Блин, а почему я должен был выяснять это на собственном опыте? Старик медленно выдохнул дым. — Всё не так просто. — Ага. Мне уже говорили. Я задумчиво постучал пальцем по чашке. — Тут, кстати, мне в феврале морду набили. Трубка застыла. — Что? — Ну да. Я за девочку вступился. — За какую девочку? — Красивая такая. Глаза белые. Хьюга, кажется. Поперхнулся Хирузен настолько качественно, что я даже забеспокоился за его здоровье. Немного. Самую малость. — Продолжай. — Да нечего продолжать. Её какие-то идиоты обижали. Я полез. Мне наваляли. Всё как обычно. Я пожал плечами. — Но знаешь что? — Что? — Она потом спасибо сказала. И ходила кругами, всё в квартал возвращаться не хотела. Ну я и спросил, может, она боится. Так ведь нет! Дед, она сказала, что дома тепло, но мне нужнее! Старик молчал. Я сделал вид, что только сейчас вспомнил. — Слушай, а может мне к ним попроситься? Эта Хьюга говорила, что они строго спрашивают, но никогда не игнорируют. Тишина. Густая. Тяжёлая. Прекрасная. С потолка повеяло таким концентрированным ужасом, будто сразу трое АНБУ одновременно представили себе последствия. Я же продолжал совершенно невинным голосом: — Если у них тепло, может, и для меня немного найдётся? У неё отец строгий когда её забирал, но я-то по глазам вижу! Он точно расскажет как быть таким же опрятым, собранным и красивым, а, дед? Хизаши… А, нет. Хизаши, это её дядя. Но раз дядя добрый, от отец точно не хуже! Хирузен молчал. — Девока сказала, у неё двоюродный брат есть, он умный и сильный, но был занят на тренировках. Он отложил свиток и уставился на меня в упор: — Наруто... — Что? — Ты не можешь просто взять и попроситься к Хьюгам. — Кто мне помешает? — Просто... Он замолчал. Потому что дальше начиналась та самая политическая математика, которую четырёхлетнему ребёнку объяснять не положено. А я уже мысленно добивал. Потому что если Хьюга согласятся — деревня получает джинчурики под влиянием одного из сильнейших кланов. Это дикий политический перекос. Я же всю жизнь буду лоялен к руке кормящей. Но другие кланы тут же на дыбы встанут, припоминая его запрет четырёхлетней давности. Никто не может воспитывать джинчурики. Никто. Потому что если отдать его в клан, он автоматически получает невероятный вес на совете, лишний голос, и тогда прощай баланс сил. А если отдать гражданским, то на дыбы встанут как клановые, так и безклановые шиноби. Как ни крути, а тактическое ядерное оружие деревни обязано воспитываться Как шиноби. Вот мы и имеем что имеем. Вот только… Я не буду себе отказывать. Когда начнётся академия, я пойду и обниму её. Она, возможно, покраснеет. Может, даже в обморок упадёт, как знать. Но она точно не оттолкнёт меня, потому что я больше не грязный и вонючий хулиган, дурная компания и далее по списку. В глазах Хи-чан, я — это тот, кто рискнул собственной жизнью и здоровьем, лишь бы с ней всё было хорошо. Неджи, бедолаженька, хотел бы быть на моём месте. Но Неджи тренировался. Я выдохнул и откинулся на спинку дивана. На потолке висела тишина — густая, звенящая, какая бывает, когда несколько профессиональных убийц одновременно осознают, что их работа только что стала невыносимо неловкой. Хирузен молчал. Я не торопил. Мне спешить было некуда — домой возвращаться предстояло к крану, а он хотя бы уже не капал. — Ты ведёшь себя не как четырёхлетка, — произнёс он наконец. — Приходится взрослеть наощупь, дед. Он открыл рот. Закрыл. С потолка потянуло злорадством. Похоже, кто-то из АНБУ поставил месячную зарплату на то, что Хокаге сдастся первым. — Ты всё слишком упрощаешь, — сказал старик. — А ты слишком усложняешь. — Мир сложный. — Кран тоже сложный. Но я его починил. А ты Хокаге, ты должен чинить мир! Из угла кабинета донёсся подозрительный хрип. Я сделал вид, что не заметил. Хирузен сделал вид, что не слышал. — Кстати, о кране, — добавил я. Старик насторожился. Правильно насторожился. А я понял и фыркнул раздражённо, — А-а-а, уже доложили. С потолка что-то шевельнулось. Секунда. Другая. Возле стола бесшумно материализовался АНБУ. Тот самый, с выправкой стального стержня. Молча положил перед Хирузеном свиток. Исчез. Я уставился на свиток. Хирузен уставился на свиток. С потолка потянуло плохо скрываемым весельем. Старик развернул документ. Пробежал глазами несколько строк. Потом ещё раз. Медленнее. — Наруто. — Ну? — Ты реально починил кран? Я пожал плечами. — Надо было позволить ему капать? Хирузен прикрыл глаза. — Здесь написано, что ты самостоятельно изготовил прокладку из резинового мяча. — Работает же. — Здесь написано, что после ремонта ты два часа сидел на кухне и слушал, капает он или нет. — Я этой падле не доверяю. С потолка кто-то подавился. Кажется, тот самый АНБУ, что приносил свиток. Хирузен медленно выдохнул — так выдыхают люди, которые только что осознали, что их система наблюдения работает не совсем так, как задумывалось. — Ладно, — сказал он, откладывая свиток в сторону. — Через три года ты поступишь в Академию. Я поднял бровь. — Там меня научат мыться? — Нет. — Штаны зашивать? — Нет. — Готовить? — Нет. — Кран чинить? — Там тебя научат быть шиноби. Я посмотрел на него с такой жалостью, будто обнаружил у Хокаге тяжёлую форму умственной недостаточности. — Дед. — Что? — Прежде чем быть шиноби, надо научиться быть человеком. Тишина. Полная. Абсолютная. Даже потолок замолчал. Я видел, как старик замер с трубкой на полпути ко рту. Его пальцы чуть дрогнули. Где-то над балками АНБУ перестал дышать. — Ты понимаешь, — произнёс Хирузен очень медленно, — что это звучит как упрёк? — Нет. Это звучит как факт. Упрёк — это когда я спрашиваю, почему ты жопу не вытер после того как в туалет сходил. А я спрашиваю: почему я должен становиться супер-человеком, если я человеком-то дня ни был, а? Он не ответил. Да и что тут ответишь. Я задумался. Ну, сделал вид, что задумался. На самом деле я уже знал, что сейчас вброшу. И заранее наслаждался. — Слушай, дед. А можно тогда к Хьюгам? Хирузен моргнул. — Нет. — Почему? — Просто нет. — А я уже решил. Старик опасно прищурился. Правильно прищурился. — Что ты решил? — Побегу и обниму принцессу Хьюг. С потолка потянуло ужасом. — Наруто... — Она добрая. — Наруто. — Милая. — Наруто. — Краснеет смешно. — Наруто! — И вообще я её спас. — Я развёл руками. — Шиноби добро помнят. В кабинете стало тихо. Потом очень тихо. Потом настолько тихо, что было слышно, как где-то на потолке человек мысленно пишет рапорт об увольнении. Хирузен смотрел на меня. Я смотрел на Хирузена. Он понимал, что я понимаю. Я понимал, что он понимает. И от этого было только смешнее. Старик медленно потёр переносицу. Потом вздохнул. Потом посмотрел на портрет Второго — кажется, в поисках поддержки. Нарисованный Тобирама смотрел в ответ с выражением, которое при должной фантазии можно было принять за фразу «ну а ты как хотел». — Наруто, — произнёс Хирузен с интонацией человека, который уже трижды проиграл, но ещё надеется на ничью, — ты понимаешь, почему я не могу просто так... — Понимаю, — перебил я. — Ты не можешь. Тебе нельзя. У тебя правила. — Вот именно. — Но правила, дед, — я наклонил голову набок, — это когда взрослые договорились. А я не договаривался. Меня вообще не спросили. Он замолчал. Я пожал плечами. — Вот ты говоришь: нельзя. А я говорю: она добрая. У неё папа строгий, но он точно расскажет, как быть опрятным, собранным и красивым. И дома у них тепло. И супом пахнет. И никто не орёт под окнами. Я поднял на него глаза. — А у меня кран капает. С потолка донеслось что-то похожее на очень тихий, очень сдавленный вздох. Не мой. Не Хирузена. Кажется, кто-то из АНБУ только что осознал, что ему платят за то, чтобы он слушал, как четырёхлетний сирота объясняет Хокаге концепцию человеческого достоинства. Хирузен молчал долго. Очень долго. Потом отложил трубку. Потом посмотрел на меня — без прищура, без расчёта, без стариковской хитрости. Просто усталый человек, который понял, что разговор зашёл дальше, чем он планировал. — Ладно, — сказал он наконец. — Есть одна идея. Он открыл ящик стола и достал небольшой свиток. Перевязанный красным шнуром. С печатью клана Сарутоби. Я весь подобрался. — Сегодня вечером ты пойдёшь на тренировочный полигон номер три. Один. Найдёшь его сам. Это часть задания. — И что там? — Урок. Если ты действительно хочешь учиться. Я осторожно взял свиток. Красный шнур чуть блестел в свете лампы. Курама внутри меня шевельнулся — не от гнева, от любопытства. — Дед, а почему полигон номер три? — Потому что у меня есть один знакомый, который тоже взрослел наощупь. И у него неплохо получилось. Я кивнул. Вопросов больше не было — во всяком случае, вслух. — Учиха? — Откуда ты… — Дед, в этой деревне наощупь взрослеют либо я, либо Учиха. Хорошо? — Хорошо. — И всем АНБУ привет. Я махнул рукой в сторону потолка. Сверху донеслось молчание. Но такое — благодарное. С оттенком усталой симпатии. Кажется, я заработал репутационные очки у людей, которые обычно не имеют репутации. Дверь мягко закрылась за моей спиной. Я шёл по коридору, ощущая, как красный шнур свитка нагрелся от тепла тела. Курама внутри меня молчал — но как-то задумчиво. Не ворчал, не язвил. Просто думал. — Что? — мысленно спросил я. — Ты понимаешь, что он просто тянет время? — Конечно, понимаю. — И ты всё равно идёшь? — Кью, хочешь, поцелую? — Отвали. — Лис хмыкнул и замолчал. Но мы оба знали, что пути назад нет. На третьем полигоне нас ждёт либо Итачик, либо Шисуи. Два гения, которых я хотел бы забрать себе под оделко и обнимать как дакимакуру. Вот только местный мир решил, что им надо умереть. — Кью, как думаешь, получится их спасти? — Эффект бабочки, Сань. — Устало вздохнул биджу. — Я сам понимаю, что эти люди — люди. Он не закочнил, да и не надо было. Дураку понятно. Этому миру люди с большой буквы не нужны. Значит… Интерлюдия. Хирузен. А в кабинете Хокаге ещё долго было тихо. Трое Анбу спустились с потолка. Хирузен сидел, глядя на закрывшуюся дверь. — Ну? — спросил он наконец. — Что скажете? Первый Анбу кашлянул. — Он знает, что мы на потолке. Второй кивнул. — И он специально машет нам рукой. Третий промолчал. Но по выражению его плеч было видно, что он тоже хочет домой. — И что прикажете делать с Хьюга? — осторожно спросил первый. Хирузен медленно поднял трубку. Затянулся. Выпустил дым. — Ничего. Если он решил обнять принцессу Хьюга, он её обнимет. Мы можем только наблюдать и надеяться, что Хиаши не вызовет нас на совет кланов. — А если вызовет? — Тогда я скажу, что он выбрал себе невесту. — Вы действительно так скажете? Хирузен посмотрел на портрет Второго. Нарисованный Тобирама, казалось, едва заметно улыбался. — Нет. Я скажу, что понятия не имею, как воспитывать Узумаки. И никто не знает, как. Анбу переглянулись. — А если кто-то знает? — Тогда молимся, чтобы это были не Хьюги.