Протокол импорта

Последнее время я постоянно чувствую слежку. Не Итачи — тот хотя бы делает вид, что случайно проходит мимо. И не АНБУ — этих хрен заметишь, пока они тебе по лбу не треснули. Нет, совершенно бездарно, громко топая и сопя. У Нарика, помнится, было нечто подобное на первом курсе академии с Конохомару, но меня от этого благостного времени отделяет три года хронологии и одна на ладан дышащая печать. Мелкому сейчас года два должно быть. Кто же тогда... Рука схватила меня за плечо со всей силой отчаяния пятилетнего. Я обернулся и застыл. Саске. Да, конечно же, Саске. Всем своим видом воплощающий идею "я вас, упырей, найду". В одной руке — палка. В другой — связка чеснока. На шее — нарисованный углём глиф защиты, перевёрнутый вверх ногами. — Ты! — он ткнул меня палкой в живот. — Ты... ты упырь! Я тебя выведу на чистую воду! Чеснок пах так, что у меня слюнки потекли. Обожаю чеснок. Я невольно сделал шаг в сторону пьянящей вони, а Саске с визгом отскочил, замахал палкой как мечом. — Не подходи! Я тебя знаю! Ты ночью ходишь! Ты воду вертишь! Ты кровь пьёшь! — он тыкал в воздух палкой с такой серьёзностью, что у меня внутри Курама скорчился от смеха. — Я тебя видел! Вчера! У Шисуи! Кровь! Я сделал ещё один шаг. Ещё. Саске попятился и со всего маху шлёпнулся на пятую точку. -- Н-нет! Не смей! Это опять твоё колдовство! — Он зажмурился, отчаянно размахивая палкой, пока я её у него не отобрал и не выбросил в сторонку. Это добило мальчика окончательно. — Нет! Не смей! Не надо! Я... Он отчаянно втянул голову в плечи, очевидно, защищая шею. Я вздохнул и потянулся к чесноку — Саске заверещал как девчонка. Эх. Вздохнув, я стянул с его шею вязанку чеснока и потрюхал дальше по своим делам. Сзади ещё с пару секунд поверещало, после чего смущённо стихло. Курама внутри меня медленно покачивал головой: "Это было зрелище, которое я готов жрать даже без риса. Но разве самка Учиха не прибьёт тебя за травму её сына?" Я накинул вязанку чеснока на собственную шею и развернулся. Саске сидел, широко раскрыв рот, его пухлые щёки порозовели от непонимания. В его глазах читался целый спектакль: "Почему упырь не сгорел от чеснока?! Почему он меня не съел?! Как это вообще работает?! Курама внутри меня фыркнул: "Надо было сказать, что ты вамп-гурман. Предпочитаешь кровь с чесночным послевкусием." Я присел на корточки, балансируя на пальцах ног, и протянул Саске палку обратно. Его крошечные пальцы сжали её с такой силой, что побелели суставы. — Неплохая попытка, — одобрительно покивал я. — Найдёшь ещё много чеснока — тащи мне. Очень люблю. Особенно с кровью. Саске застыл, его пальцы дрогнули на палке. В его тёмных глазах мелькнуло что-то между ужасом и внезапным озарением. Курама внутри меня скривился: "Ты понимаешь, что сейчас породил нового параноика, да?" — Ты... ты меня обманываешь! — внезапно выпалил Саске, подняв подбородок с той же упрямой гордостью, что и Микото. — Мама сказала, упыри боятся чеснока! Я медленно протянул руку и сорвал один зубчик с его бывшей гирлянды. Раздался хруст — я разжёвал чеснок с преувеличенным удовольствием, наблюдая, как Саске морщится от запаха. Его нос сморщился, но глаза загорелись странным любопытством. — Очень боюсь, — сообщил я. — Страшно аж жуть. Особенно когда он у меня во рту. — И демонстративно положил ещё один зубчик на язык, медленно перекатывая его. Саске наблюдал за этим процессом с выражением человека, который вот-вот или убежит, или полезет проверять. Курама внутри меня скривился: "Остановись, идиот. Ты же видишь, у него глаза как у кролика перед удавом." Саске внезапно рванулся вперёд и схватил мою руку. Его крошечные пальцы впились в запястье с силой, которой я не ожидал от пятилетки. — Ты... тёплый, — прошептал он, разочарованно. — Ага. Крови напился, согрелся. — Я зевнул и потянулся, демонстративно показывая, как чеснок перекатывается у меня за щекой. — Ты же не думал, что упыри холодные? Мы же не лягушки. Саске выпустил мою руку, его брови сошлись в одной упрямой складке. Он вдруг потянулся к моему рту — я отстранился, но не успел. Его крошечный палец тыкнул мне в клык. — Осторожно! — рявкнул я, хватая его за запястье. — Это же... Но Саске уже сиял. — Нет клыков! — торжествующе закричал он. — Значит, ты не упырь! Ты... ты оборотень! Кью закатил глаза, выдыхая облако пара. "Мыло и мочало, начинай сначала," — пробормотал он, вытирая слюну с подбородка. Но Саске уже раздувал ноздри как разъярённый бычок, его крошечные кулачки сжимались и разжимались в такт учащённому дыханию. — Оборотень! — повторил он с непоколебимой уверенностью. — Мама читала про них! Они днём люди, а ночью… — Да. Ночью я превращаюсь! — В дикого зверя! — возбуждённого выпалил он. — Нет. — А в кого тогда?! — Я превращаюсь… — Превращаешься… — Превращаюсь в… — Да в кого! — Он уже сам не заметил, как встал ровно этак по-учиховски требовал ответа. Я посмотрел на него с серьёзностью, которую смог выдавить из себя. — В тюлешку. — В… что? — В тюлешку. Под одеялом. Тюлешкой. — Это нечестно! — А оборотни разве честные? — Они… — Они ждут, когда ты отвернёшься, и — хоп! — и ты тоже тюлешка. Очень страшное проклятье. Лежишь, бывает, весь день тюленишься, а потом — бац! — снова человек. Последнее самое мерзкое. Ты засыпаешь тюлешкой, а просыпаешься — опять человек. — Ты врёшь. — Ладно. Но тогда я ночью укушу тебя и тоже превращу в тюлешку. — Нет! — Да! — Нет! — Да! — Нетнетнетнетнет! — Ты же сам сказал, я оборотень! — А… а тогда… тогда я… — Он замер, потом торжествующе выпалил: — Тогда я на ночь буду чеснок вешать! И ты меня не укусишь! — Ох… — Я приложил руку ко лбу. — Ты меня раскрыл. — Да! — Он прыгал от восторга. — Теперь ты не сможешь меня тюленить! — Нет, — признал я поражение. — Твоя победа. Саске торжествовал минуту, потом вдруг задумался и потрогал свою шею. — А… а что будет, если я забуду чеснок? — Тюлешкой станешь. — А если не забуду? — Чесночной тюлешкой. — Это… это хорошо? — Ну… — Я подумал. — Мнения разнятся. По-разному бывает. — А если я… — Если? Он посмотрел на меня с внезапной серьёзностью. — А если я стану тюлешкой… ты меня обратно превратишь? Я застыл. Его глаза были широкие, тёмные и абсолютно искренние. — Не-а, — ответил я после паузы. — Это на всю жизнь. Днём ты человек, а ночью тюлешка. Такой вот… полу-страшный оборотен. "Думаешь, он знает, что такое тюлень? — задумчиво фыркнул Кью, наблюдая, как Саске завис, пытаясь уложить в голову новую концепцию. Мальчик медленно поднял руку, пальцы сжались в подобие ласты, и он неуверенно помахал ими в воздухе. — Это... типа рыбы? — спросил он, скосив глаза на свою "ласту". Я кашлянул, прикрывая смех. Курама внутри меня катался по ментальным барханам, вопя что-то про "гения дедукции". — Почти, — согласился я. — Только рыбы с усами и без чешуи. И они орут. Очень громко. — Для наглядности я издал гортанный вопль, от которого Саске шарахнулся, а где-то залаяла собака. Курама внутри меня скорчился от смеха. "По-моему ты его сломал, Сань," — пробурчал Курама, наблюдая, как Саске застыл в позе "мысленного вывиха челюсти". Мальчик медленно опустил руку, морща нос, будто вдруг осознал абсурдность всей ситуации. — Ты врёшь, — заявил он наконец, скрестив руки на груди с той же театральной серьёзностью, с какой Итачи обсуждал миссии. — Оборотни превращаются в волков. Мама читала. Я хлопнул себя по лбу. "Блин, Микото. Ты и тут подложила свинью." — Ну... технически... — начал я, но Саске уже тыкал пальцем мне в грудь. — Волки! С хвостами! И клыками! — он оскалился, демонстрируя свои молочные зубы. — А ты... ты просто врёшь! — Ну да. Версия с упырём мне больше понравилась. Особенно твои очаровательные анти-упырьские талисманы, — я потрогал перевёрнутый глиф на его шее. — Только вот... он вверх ногами. Так что технически сейчас это глиф «пожалуйста, сожри меня». Саске замер. Его пухлые пальцы потянулись к шее, но не дотронулись. Глаза округлились, губы подрагивали. Курама внутри меня скривился: «Вот идиот. Сейчас расплачется». Но Саске вдруг прикусил губу, выпрямился и снял ожерелье с такой торжественностью, будто разминировал бомбу. — Тогда... тогда я... — он развернул глиф правильной стороной и снова надел его. — Теперь это глиф «упырь, уходи»!" — Ладно. Тогда ухожу. — Я развернулся и сделал шаг прочь, слыша, как Саске задержал дыхание. Курама внутри меня хихикал. «Смотри, он сейчас лопнет». Я сделал ещё два шага, поднял чеснок к губам — и Саске рванул вперёд, цепляясь за мою рубашку. — Не уходи! Ты... ты должен объяснить! — Его пальцы дрожали, но не отпускали. Я обернулся — его щёки пылали, глаза блестели. — Объяснить что? — Почему ты не сгораешь! Почему у тебя нет клыков! Почему... — Он замолчал, внезапно нахмурившись. — Почему ты не съел Шисуи?! Я закашлялся, чуть не подавившись чесноком. Курама внутри меня взвыл от смеха. «Охренеть. Он серьёзно». — Потому что Шисуи большой, а я маленький. Целиком я его съесть не могу, так что надкусываю понемногу, — сказал я, демонстративно облизывая губы. — Вчера откусил кусочек мизинца. Горький, как полынь. Саске побледнел, но не отпустил рубашку. Его пальцы вцепились в ткань с упорством бульдога. — Врёшь! Вчера он показывал мне обе руки! Все пальцы на месте! — Ага. Потому что он регенерирует. Как и все, кого я кусаю. Вот почему я его не съедаю целиком — зачем, если он отрастает, как морковка? — я щёлкнул зубами у него перед носом. Саске отпрянул, но тут же вцепился мне в рукав. — Тогда… тогда почему ты не кусаешь Итачи?! Он же сильнее! Значит, мяса больше! Курама внутри меня зашёлся в истерике. «Боже, он логичен как бритва. Этот малыш — твой кармический откат, Сань». Я вздохнул, снял гирлянду чеснока с шеи и повесил её обратно Саске — тот автоматически поймал её, не осознавая, что только что принял «упырский дар». — Потому что Итачи слишком умный. Его кровь мне не по вкусу — знаешь, как перестоявшийся чай. А Шисуи… — я причмокнул. — Сладкий. Как компот. Саске задумался, его брови сошлись в одной складке. Вдруг он швырнул чеснок на землю и топнул ногой. — Не верю! Ты просто боишься Итачи! Он тебя победит! Он всех побеждает! Я наклонился, подобрал чеснок и встряхнул его. Зубчики зазвенели, как погремушка. — Ладно. Тогда передай ему, что я жду его ночью у пруда. Без оружия. Без сюрикэнов. И… — я сунул чеснок ему за воротник. — Без чеснока. Пусть приходит, если не боится. Саске замер. Его глаза округлились, губы задрожали. Курама внутри меня хихикнул: «Ну всё, трупик. Сегодня ночью Итачи сделает из тебя отбивную». — Ты… ты хочешь съесть моего брата?! — прошептал Саске, и вдруг его голос сорвался на визг. — Нет! Нельзя! Я не позволю! Он рванулся вперёд и впился зубами мне в руку. Я взвыл — не от боли, а от неожиданности. Его молочные зубы оставили на коже влажные отметины, как от щенка. — Ой, нет! Фу, фу! Меня покусал Саске! Теперь я тоже буду ходить с постными щами и говорить "Пф"! Интерлюдия. Джирайя Джирайю редко выдёргивали из полевых, кхм, исследований прямым приказом из Конохи. Хуже того, прислали не курьером даже или птицей — третий не поленился расчехлить центр коммуникаций у Яманак и загрохотать в бедной похмельной головуше саннина самолично: — Спишь, бездельник?! А ну марш в родную деревню! Джирайя моргнул, выдавливая чакрой из тела похмелье и слабость. Прищурился сквозь разлёгшуюся на постели... как её звали? Томико? Намико? А, да какая хрен разница —куда важнее проступающая сквозь рябь фигура третьего, за каким-то бесом облачившегося в полным боевой доспех, включая даже шлем-ведро в самурайском стиле. Видом у третьего был не ахти — в целом всё говорило, что слишком он давно не спал и слишком часто видел некоторое дерьмо. — Привет, Сенсей, — Икнул Джирайя, продолжая притворяться похмельным, хотя чакра выгнала из тела даже следы полураспада этанола. — Что там за такой неотложкой? — Вставай, бездельник! — третий хлопнул руками по бедрам, зазвенев самурайскими наручами. — Хокаге требует твоего присутствия вчера! Насчёт проклятого мальчишки. — Ага, — Джирайя натянул гэта из древесины, выращенной Первым ещё, на босые ноги. — У нас там их дохрена. Который именно? Третий замолчал на секунду, потом выдавил: — Крёстный твой, придурок. Которого ты не видел пять лет. Которого ты обещал охранять, но вместо этого свалил в траву с бабами. Джирайя застыл в процессе застёгивания пояса. Кулаки сжались сами собой. Он медленно поднял голову, глядя поверх шлема третьего: — Ты же знаешь, что тогда я был в Аме. По твоему же заданию. По приказу Хокаге. Так что не надо мне про «свалил». А теперь говори конкретно — что с мальчиком? Что за проклятье? И почему, блядь, только сейчас? Третий подбородком указал на дверь: — В пути расскажу. Но если хочешь коротко — печать трещит. Быстрее, чем предполагал Ёндайме. Или кто её проектировал. И теперь мальчик требует Гогё Фуин. Джирайя выругался так, что даже третьий вздрогнул под доспехами. — Идиоты! Вы что, ему вообще доступ к печати дали?! Ему пять лет, ёб твою мать! У него даже чакру мерять ещё нельзя! Третий скептически фыркнул: — Доступ? Раз такой умный, аллюр три креста в деревню и сам с ним толкуй. А вот как потолкуете, там ты мне и отчитаешься, кто кому чего дал и кто в итоге должен остался. И вот он здесь. В родной, любимой деревне, которая отняла у него так много и дала ещё больше. Джирайя замер на крыше чуть ли не над головой у искомого мальчонки, тратя чакру на драгоценный тотон но дзюцу (О, потеря! Ведь когда-то он был создат только ради подгля... В смысле, для сбора драгоценных данных!) и с интересом наблюдая за разворачивающимся внизу фарсом Наруто он приметил сразу — сына Минато невозможно было не узнать по одним только ярко-голубым глазам и колючей блондинистой голове. Но остальное... остальное не сходилось. Поза пятилетки, якобы, находящегося в беде, не выглядела даже позой ребёнка. Скорее, это был взрослый, по непонятной причине запертый в детском теле. В его движениях, в том, как он держал чеснок — ни капли ребячества, только расчёт и намеренная театральность. И, разумеется то, с каким удовольствием он выедал мозг, судя по внешности, Учихе. Дети быстро проскочили обе стадии торга, и вдруг ни с стого ни с сего Учиха бросился на Наруто. Джирайя понял бы, захоти детишки подраться, но Учиха зачем-то укусил крёстного Джирайи за руку, а потом началась какая-то абсолютно безумная словесная дичь про... Заражение учиховостью? Учишеством? Это заразно? В общем, на этой стадии Джирайя решил, что пора вмешаться, так как клоунада грозила затянуться на неопределённый срок. Он спрыгнул с крыши, приземлившись так, чтобы щебень под ногами громко хрустнул — специальный трюк для моментального привлечения внимания. Саске взвизгнул и шарахнулся в сторону, немедленно приняв позу "готов к бою", если считать боевой стойкой дрожащие колени и чеснок, зажатый в кулаке как сюрикэн. — Слушайте внимательно! Я — Джирайя! Великий жабий мудрец с горы Мьёбокку! — Слушайте внимательно! Я — Джирайя! Великий жабий мудрец с горы Мьёбокку! — А. — Равнодушно протянул Наруто. Дёрнул Саске за рукав. — Пошли, Саске, тут какой-то хрен с горы. Наверное, извращенец какой-то. Нам с такими точно нельзя разговаривать. Мама заругает. Саске, явно не понимая, что происходит, но доверяя Наруто больше, чем странному бородачу, кивнул и попятился за ним. Джирайя застыл с открытым ртом. Только что он был великим саннином — а теперь просто «какой-то хрен». Глаз Джи задёргался, в то время, как белобрысый сопляк показал спину со всем пренебрежением, какое только могла выдать его тощая фигура. Саске же оглядывался через плечо — видимо, воспитанная вежливость боролась с новой программой "подозрительных бородачей". — Эй! — рявкнул Джирайя, не выдержав. Он прыгнул вперёд, приземлившись перед ними с эффектным ударом каблуков гэта о землю. — Мелкий, ты вообще знаешь, кто я такой? Наруто остановился, медленно повернулся и уставился на него голубыми глазами, в которых не было ни капли детской наивности. — Хрен с горы, — повторил он монотонно. Потом вдруг оживился, хлопнул себя по лбу и вытащил из кармана потрёпанный свиток. Развернул его с преувеличенной театральностью. — А, нет, простите. По записям... Джирайя? Саннин, специализация — подглядывание за горячими источниками, автор сомнительной литературы под псевдонимом "Гей персикового цвета". — Он щёлкнул пальцами. — Правда, почему-то вся литератора строго "гетеро". Нестыковочка выходит, да? — Гений! Гений! — Побагровев, заорал Джирайя. — Не Гей! Саске застыл между ними, чеснок в руке внезапно показался ему смехотворным. Он переводил взгляд с разъярённого саннина на невозмутимого Наруто, который уже сворачивал свиток с преувеличенной аккуратностью. — Значит, ты всё-таки Джирайя? — спросил Наруто, подчёркнуто медленно. Джирайя затарахтел зубами. — Да! — Ага. — Наруто кивнул. — И почему ты тогда не на источниках? Или твой псевдоним все же не гений, раз ты к мальчикам на улице пристаёшь? Джирайя вздохнул так, что его длинные волосы взметнулись, как испуганная птица. Он опустился на корточки, чтобы оказаться с Наруто на одном уровне, но мальчик тут же отступил на шаг, держа Саске за спиной, прикрывая его, словно щит. — Саске, когда я скажу — беги и не оборачивайся, понял? — Наруто достал из кармана сразу три храмовых талисмана защиты от злых духов. Они загорелись мягким синим светом в его пальцах. — Если он сейчас превратится в жабу, я его сдержу. Ты только кричи «ОНО ЖИВОЕ! ЖИВОЕ!» как можно громче, чтобы жаба не ускользнуло. — З-зачем? — Жабы боятся громких криков. — П-правда? — Да. Сильнее этого они боятся только зловещего смеха безумного учёного. Но ты пока маленький, и к змеефилу не ходил. Так что не умеешь смеяться правильно. Джирайя моргнул. Дважды. Глаза его начали непроизвольно дёргаться. Он медленно поднял руку и провёл ею по лицу, как будто пытаясь стереть эту реальность. — Я… не превращусь в жабу, — сказал он тихо, почти смиренно. — Ага, — кивнул Наруто, не выпуская талисманы. — Именно это и сказал бы жаба, которая хочет нас сожрать. Саске дрожал, но вдруг выдвинулся вперёд, зажатый кулак с чесноком подняв перед собой. — Я… я не боюсь! — он выдавил из себя, хотя его голос дрожал как осиновый лист. — Даже если он жаба! Даже если он… он… — он замолчал, вдруг осознав, что понятия не имеет, чем ещё может быть этот странный человек. Джирайя закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Когда он открыл их снова, в его взгляде было что-то новое — острая, изучающая внимательность. — Мальчик… Наруто, — он произнёс имя медленно, с весом. — Я здесь потому, что Хокаге сказал мне, что тебе нужен Гогё Фуин. И если ты действительно понимаешь, что это значит, то ты также понимаешь, что у нас нет времени на эту… детскую чепуху. Наруто насмешливо фыркнул: — Слышал, Саске? Жаба-оборотень всегда пытается сбить с толку враками. Ну ничего. По моему сигналу беги и кричи, понял? Ты очень поможешь! Раз… Два… Он швырнул один талисман под ноги саннину, и тот взорвался дымовой завесой из священных чернил. Саске завизжал и рванул прочь, но на полушаге спохватился и послушно заорал во всю мощь своих маленьких лёгких: "ОНО ЖИВОЕ! ЖИВОЕ!" — с такой истеричностью, что смолкшие было нинкены снова подняли гам на всю округу. Джирайя не успел даже бровью повести — второй талисман вспыхнул под его сандалией, преобразовав обычную землю в зеркальную поверхность. Он поскользнулся с комедийным "Опа!" и шлёпнулся на спину, но уже катился в сторону, когда третий глиф развернулся в воздухе как оригами, формируя барьер между ним и Наруто. "Ты...", начал он, но Наруто уже перекрикивал Саске: "— Беги, Саске! Беги и помни — если я превращусь в тюлешку, не корми меня селёдкой!" Учиха кивнул с фанатичной серьёзностью и припустил к родному кварталу, справедливо рассудив, что там нии-сан и то-сан, а они любого хрена с горы победят. За Наруто он почему-то и момента не переживал: оборотень-вампир, способный делать магию не как Итачи, а с помощью каких-то бумажек, точно не пропадёт. Джирайя перекатился на ноги, но не стал преследовать ни одного из детей. Он стоял перед барьером, который трещал от его чакры, но не ломался — слишком уж странно были сплетены формулы. "Ты..." Он снова попробовал пробить барьер ребром ладони, но тот лишь прогнулся, как резина, и отбросил его обратно. "Откуда ты знаешь технику барьеров Узумаки?" Наруто медленно опустил руки и вздохнул так, будто ему вдруг стало скучно. Барьер между ними растворился сам собой. — Хрен с горы, ты мою фамилию, что ли, забыл? Я Узумаки! У-зу-ма-ки! — он проткнул пальцем воздух перед собой, будто выписывая знаки. — Если тебе это ничего не говорит, то я даже не знаю, зачем ты тут нужен. Джирайя шагнул вперед, его глаза сузились до щелочек. — Ты не просто Узумаки. Ты Наруто Узумаки. — Он внезапно хмыкнул. — Или, вернее, Наруто Узумаки-Намикадзе. Наруто скривился и поправил: — Нет. Наруто Узумаки-Учиха-Намикадзе. Будь вежлив, старый извращенец. Джирайя застыл, его бровь медленно поползла вверх. — ...Учиха? — Ага. — Наруто достал из кармана кусочек бумаги и развернул его перед собой. — Вот, медицинское опекунство до достижения совершеннолетия или пока не починю, что там этот криворукий бракодел напортил у меня в животе. Подпись — Учиха Фугаку. Печать — Учиха Микото. Завизированно старейшинами клана и уважаемым советом деревни. — Фугаку? — Да. Как оказалось, то-сан отлично умеет вести переговоры (авт. Нарик намекает на деоксигенацию в лёгких уважаемого совета деревни, пока они не подписали) — когда ему не мешают спать. А вот Ми-сан ко мне как домой уж ходит, свой ключ от двери есть, и даже носки сшила! Ты вот носки мне шил? Нет. Значит, не твоё дело. Джирайя медленно закрыл глаза и закусил губу. Он явно вспоминал, что Фугаку Учиха — это тот самый человек, который мог заставить третий нервно постукивать пальцами по столу и который однажды разбил кулаком стену в кабинете Хокаге, когда тот попытался призвать его к порядку. — Ладно... — он выдохнул и снова присел на корточки. — Тогда объясни мне, зачем тебе Гогё Фуин, если у тебя уже есть опекунство Учиха? Наруто взглянул на него с таким выражением лица, будто Джирайя только что предложил съесть живую лягушку. — Ты... серьёзно? — он медленно поднял руку и постучал пальцем себе по лбу. — Подумай, жаба. Почему пятилетке может понадобиться печать, которая блокирует всю возможную чакру в теле? Особенно когда у него уже есть опекуны из самого мощного клана Конохи? — его голос внезапно стал ледяным. — Разве ты не видишь, что тут что-то не так? Джирайя ощутил, как по его спине пробежал холодок. Глаза мальчика горели неестественным светом — слишком взрослым, слишком осознанным для его возраста. Он машинально провёл рукой по свитку, спрятанному в рукаве, проверяя наличие чернил для экстренного запечатывания. — Печать трещит, — прошептал Наруто, внезапно уронив весь спектакль. Он расстегнул рубашку одним резким движением, обнажив живот. Джирайя ахнул — спиральный узор печати был испещрён трещинами, как старый фарфор, а по краям уже начинали проступать кровавые прожилки. — Она разваливается быстрее, чем я успеваю её ремонтировать. А если она лопнет полностью... — он резко захлопнул рубашку, не давая Джирайе рассмотреть подробнее. Старый саннин схватил его за плечи, забыв на мгновение о всех шутках и барьерах. — Ты... ты понимаешь, что там внутри? Что будет, если... — Если Кью выйдет погулять посреди деревни, когда печать совсем упадёт? Думаю, будет жопа. Потому что бойцов уровня Минато у нас нет, Третий дышит на ладан, а ты вообще не боец. — Наруто потрёр пальцами трещину на животе сквозь ткань. — В теории я мог бы собрать всё заново за пару лет. Но у меня их нет. По ощущениям, у меня остался месяц с небольшим при текущей подаче чакры из очага. Меньше, если кто-то решит меня тренировать с чакрой. И совсем ноль, если я продолжу расти — тело не справляется с двойной нагрузкой. Джирайя резко зажмурился, в его памяти всплывали чертежи печатей, которые он когда-то видел у Минато. — Ты... говоришь как будто уже проверял. — Трижды. Первый раз — когда понял, что могу переписать формулы. Второй — когда попытался добавить стабилизаторы из техник Узумаки. Третий — когда Учиха притащили ко мне каменную табличку с инструкциями от Узусио. — Наруто потянул рукав, показывая бледные шрамы, похожие на ожоги от свитка. — Я не ошибался. Но и решения не нашёл. Саннин выпустил его и медленно провёл рукой по подбородку. — Гогё... это временная мера. Очень временная. Она сожмёт чакру в тебе так, что ты не сможешь даже нормально ходить. Ты будешь слабее обычного ребёнка. — Дед, — со странной жалостью посмотрел на него Наруто, и Джирайя снова вздрогнул от пронзительно взрослого взгляда в детском лице, — я не собираюсь избивать кого-то горой. Я просто хочу прожить достаточно долго, чтобы найти способ исправить все косяки этого придурка в печати. Джирайя вдруг захохотал — резко, горько, без всякой причины. — Ты... ты прямо как он. Так же скроешься за цинизмом, когда тебе страшно. Наруто нахмурился, но не стал отрицать. — Ладно. — Джирайя хлопнул в ладоши и достал из рукава свиток с чёрными и красными иероглифами. — Гогё Фуин в реверс-режиме. Это значит, что он не будет подавлять Киуби — он будет сдерживать тебя. Твою чакру. Твой рост. Твои способности. Ты станешь... ограниченной версией себя. Наруто кивнул и расстегнул рубашку снова, обнажая трещащую печать. — Давай уже, старик. Джирайя вздохнул. — Ладно. Пошли к тебе. Тебе надо будет лечь. Наруто задумчиво попинал снег под ногами и послешно зашагал впереди, указывая дорогу. *** Джирайя не стал тратить время на лишние предупреждения. Он сорвал с плеч свой огромный свиток, с грохотом опустил его на татами и резко развернул. По комнате тут же разнёсся резкий, бьющий в нос запах сушёной полыни, растёртых жабьих желез и старой, пропитанной чакрой бумаги. — Шутки кончились, мелкий. Раздевайся по пояс и садись в центр, — тон саннина мгновенно растерял всю напускную весёлость. Стал сухим, как у палача. Из глубоких рукавов плаща на пол посыпались ритуальные принадлежности. Джирайя быстрыми, отточенными до автоматизма движениями расставил по углам комнаты пять тяжёлых глиняных чаш с толстыми чёрными свечами. Стоило ему коснуться их пальцем, как они вспыхнули тусклым, зеленоватым пламенем, испуская густой, сизый дым. Воздух в каморке Наруто тут же потяжелел, став вязким и холодным — так работали барьерные свечи, отсекающие любые внешние эманации чакры, чтобы АНБУ снаружи не засекли аномалию. — Садись в позу лотоса. Спину ровно, — скомандовал старик.Он достал из за пазухи костяное стило и пузырёк с чернилами, которые слабо фонили фиолетовым свечением. Жидкость была замешана на крови огнедышащих жаб и прахе громовых ящериц — идеальный проводник для стабилизации стихийных контуров. Следующие полчаса превратились в молчаливую пытку. Джирайя методично, символ за символом, выводил на бледной коже пятилетнего Наруто сложнейшую геометрию. Острый кончик стила глубоко царапал кожу, оставляя за собой не просто рисунок, а горящие дорожки чакры. Чернила впитывались прямо под эпидермис, связывая кейракукей Наруто с внешними рунами. К моменту, когда старик закончил, всё пузо и грудь мальчика были покрыты плотной, сочащейся силой вязью, сходящейся к трещащей спирали Минато. — Гогё Фуин в реверс-режиме, — тихо, почти загробным голосом произнёс Джирайя, складывая длинную цепочку из двенадцати ручных печатей. Скорость его пальцев была такой, что они сливались в сплошное марево. — Змея... Баран... Обезьяна... Кабан... Воздух в комнате зазвенел. Пять свечей по углам синхронно вытянулись вверх тонкими иглами пламени. — Это будет чертовски больно, Наруто. Терпи. Если потеряешь сознание — замок схлопнется и сожрёт тебя. Держись за свой цинизм зубами. Пять пальцев Джирайи вспыхнули концентрированным, ядовито-синим пламенем. Он резко, с глухим выдохом, впечатал ладонь точно в центр спирали. Бум! Зелёный дым от свечей крутанулся воронкой. Наруто мгновенно выгнуло дугой, а изо рта вырвался беззвучный крик — связки просто парализовало. Ощущение было такое, словно в его энергетические каналы живьём залили кипящий свинец. Нанесённые чернила на коже вспыхнули багровым, выжигая руны прямо на внутренних органах. Роскошная, плотная Инь-чакра взрослой души, которая ещё секунду назад была готова разнести Шики Фуин в щепки, с размаху влетела в пять искусственно созданных стихийных тромбов. Начерченная Джирайей геометрия сработала как гидравлический пресс: она буквально сжала, сплющила и заперла излишки энергии в узком, изолированном подсознательном мешке. Наруто рухнул на татами, судорожно ловя ртом воздух. По лбу градом катился холодный пот, смешиваясь с остатками ритуальных чернил. Тело весило тонну. Каналы чакры, до этого бурлившие как горная река, теперь казались высохшими, потрескавшимися глиняными арыками. Джирайя тяжело поднялся, его лоб тоже блестел от испарины. Проведение ритуала S-ранга в теле пятилетки, чтобы не убить носителя — задача ювелирная даже для Саннина. Он взмахнул рукой, туша свечи, и по комнате снова поплыл обычный запах сырости и вчерашних онигири с тунцом. — Ну как? — старик присел на корточки, устало разглядывая багровое клеймо на животе мальчика, которое медленно бледнело, превращаясь в аккуратную пятиконечную каллиграфию поверх старой спирали. — Как будто... — Наруто с трудом сглотнул вязкую, горькую от полынного дыма слюну. — Как будто меня горой ударили. И сверху попрыгали. — Значит, легло как надо, — хмыкнул старик, но в его глазах не было привычного веселья. Он поднялся, подбирая свой свиток. — Твой поток чакры сейчас зажат до состояния мышиной норы. Для академических фокусов хватит, но забудь про серьезные техники. Контроль у тебя теперь будет как у пьяного генина, так что даже не пытайся прыгать выше головы. Наруто сел, тяжело дыша, и посмотрел на свои ладони. Они слегка дрожали. Внутреннее давление исчезло, оставив после себя звенящую, серую пустоту. Замок Минато больше не трещал. Время было куплено. — Мне и не нужно прыгать, дед, — тихо отозвался мальчик, кривя губы в слабой, но абсолютно довольной ухмылке. — Мне нужно просто ходить. И учиться каллиграфии. Джирайя молча закинул свиток за спину и направился к окну, на секунду задержавшись на подоконнике. — Я вернусь через пару месяцев, проверю замок. Не сдохни тут без меня, Узумаки-Учиха-Намикадзе. Шорох одежды — и саннин растворился в январских сумерках Конохи. Наруто остался один в пустой квартире. Он медленно натянул рубашку обратно, скрывая под тканью и косяки Четвертого, и тяжелый спасительный «кламп» эро-сенина. До апреля и поступления в академию осталось всего ничего. А значит, надо было срочно учиться жить в покалеченном теле. Голова работала мяло из-за клампа инь, а значит, предстояло научиться ещё и думать. Но при любых раскладах это было всё ещё лучше, чем гарантированная взаимоаннигиляция с Кью. Я попытался поднять кружку и глотнуть воды. Рука заходила ходуном, и кружка упала на стол, заливая недописанные ещё прописи высшей каллиграфии. Нехорошо. Рука дрожать не должна. "Кукловод?" — голос Курамы был тихим, почти участливым. — "Ты в порядке?" "В порядке," — солгал я, вытирая воду рукавом. — "Сам-то живой?" "Как будто отрезали ещё половину, а из остального коврик сделали." "Везёт", — вздохнул я. — "А из меня тюлешку." "Так тебе и надо." Мы на два голоса тихо засмеялись. На громкий смех сил уже не оставалось.