Протокол импорта

Кровь во рту была знакомой. Застарело-горькой. Я открыл глаза — белый потолок госпиталя, трещина в штукатурке, похожая на молнию. В носу засохшая корка, под языком ватный привкус. — С воскрешением, — фыркнул Кью. "И тебе, половик." — усмехнулся я. Я поднял руку — пальцы двигались. Хорошо. Пальцы должны двигаться. Немного ломило в плечах от постоянной статической нагрузки, но в целом ничего, с чем регенерация джинчуурики не справится за пару часов. — Сколько я был в отключке? — спросил я у пустоты. Ответ пришёл не от Курамы, а откуда-то справа — резкий хлопок закрывшейся книги. — Шестнадцать часов сорок две минуты, — ответил голос, который я узнал бы даже сквозь адскую лихорадку. Какаши. Я повернул голову — больно, но терпимо. — Привет, Лиса-сан. Как твоё ничего? Какаши сидел на подоконнике, скрестив ноги, с книжкой в руках. Его единственный глаз скользнул по моим бинтам, по капельнице, по трещине в потолке, которую я уже успел запомнить наизусть. Всё это заняло ровно две секунды. — У меня был попугай, — сказал он вместо ответа. — Умер от старости вчера. Я моргнул. Даже Курама в моей голове затих на секунду. — Чё? Какой попугай ещё? Я бы тебе кактус даже не доверил, а они известны своей неприхотливостью,— скривился я, пытаясь сесть, и со стоном падая обратно. — Надо вынуть... По пальцам, потянувшимся к катетеру, тут же прилетело. Не больно, но доходчиво. — Лежи и не рыпайся. У тебя тяжёлое нервное истощение, — Какаши закинул ногу на ногу, небрежно перелистывая книгу одной рукой. — Ладно, не было у меня никакого попугая. Просто проверял, всё ли у тебя с головой в порядке. — А были сомнения? — Наруто-кун, ты больше ста раз переписал учебник каллиграфии. За двадцать восемь дней. Это попахивает бедами с башкой. Я закрыл глаза, вдруг почувствовав всю тяжесть собственного тела. Мышцы были как желе, а голова — пустая и одновременно чугунная. — В капельнице какой-то наркотик. Седативное. — Я провёл языком по нёбу, пытаясь сглотнуть эту противную химическую горечь. — Иначе бы я уже сидел. Какаши перевернул страницу. Бумага хрустнула неестественно громко в тишине палаты. — Ты прав. Хирузен приказал добавить лёгкий транквилизатор. — Его глаз сузился, — пока ты опять не загонял себя до полусмерти. Я попытался сжать кулак — пальцы слушались, но с полсекундной задержкой. "Блядь", — подумал я, глядя, как капельница капает в такт пульсу. — Где учебник? — спросил я вместо тысячи других вопросов. Какаши медленно опустил книгу. — Ты серьёзно? — Да. Если мне нельзя писать, значит, буду учить теорию. Я заслужил свой учебник фуин и я требую его немедленно. Какаши медленно моргнул, его единственный глаз скользнул к двери — проверяя, не подслушивает ли кто-то за дверью. Затем он резко поднялся с подоконника, шагнул к кровати и наклонился так близко, что его маска почти касалась моего уха. — Ты слышал себя? Ты звучишь как шизофреник. Я закусил губу. Да, я знал. Но альтернативы не было. — Слушай, — Какаши отступил на шаг, его голос внезапно стал тише, жестче. — Ты не понимаешь, что происходит. Ты не конфетку просишь. Ты едва пришёл в себя от истощения и хочешь загнать в новое? Я зажмурился, чувствуя, как ресницы прилипают к влажным векам. — Я не просил. Я требую. Это условие сделки. Какаши замер. Его дыхание стало чуть громче — короткие, резкие вдохи через маску. — Какая сделка? — Третий знает о нашем пари с Каюри. Я обещал справиться за месяц. — Я повернул голову, чтобы видеть его реакцию. Капельница дернулась, но я уже научился игнорировать эту тупую боль. — Я справился. Учебник фуин мой по праву. Где он? — Да послушай себя, ты, маленький шизофреник. Ты не можешь доводить себя… — У меня нет времени на эту детсадовскую херню, Лиса-сан. У меня вообще нет времени. Внутри меня сидит ёбаная погибель, печать ставил идиот, а навыков и знаний починить её у меня пока нет! Потому что, блядь, ты мне не даёшь к ним допуска! Кто будет отвечать, если Кьюби вырвется? Или ему ты тоже начнёшь затирать за шизофрению и нервные срывы?! "Я не вырвусь, придурок, я вместе с тобой погибну! — рявкнул Кью." "Я помню, окей? Но этим идиотам надо объяснять так, чтобы они поняли. А большой бабах звучит доходчивее, чем умерший биджу." Какаши резко выпрямился. Его книга упала на пол, раскрытой страницей вниз. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались — три раза, методично, как будто он считал удары собственного сердца. — Ты говоришь, как взрослый, — прошипел он наконец. — Но ведёшь себя как испуганный ребёнок. Я закрыл глаза. Глупо. Глупо спорить. Глупо объяснять. Я потянулся к катетеру — на этот раз Какаши не остановил. Игла вышла из вены с лёгким щелчком, оставив после себя тонкую струйку крови. Я прижал ватку к сгибу локтя, чувствуя, как пульсация в висках замедляется. Седативное перестаёт действовать. Хорошо. — Хочешь махнёмся? Тебе в пузо Кьюби, а мне книжку? Чтоб я тоже на сложных щах затирал, типа "ты напуганный ребёнок", хм? Тут, блядь, бояться поздно, тут делать уже что-то пора, — я плюнул на пол, красное пятно растеклось между кафелин. Седативное почти выветрилось, но тело всё ещё ватное. — Так что давай без нравоучений и прочей хуйни, которую ты заготовил за шестнадцать часов и сколько-то там минут моего отсутствия. Печать надо чинить, и ни ты, ни дед третий, ни, блядь кто-то ещё в этой деревне не обладает нужными навыками. Так что да, я требую учебник, так как только я понимаю, как работают печати Узумаки. Какаши поднял книгу с пола, его пальцы оставили на странице смятый след. Он не ответил сразу — вместо этого откинулся к окну, где ветер шевелил штору. Его взгляд скользнул по капельнице, по ватке, по моему лицу. — Ты действительно считаешь себя умнее Четвёртого? — спросил он наконец. Я засмеялся — резко, хрипло. В горле запершило от сухости. — У тебя в кармане свиток, которые лучше всего фуин им когда-либо созданного. Потому что он нихуя не Узумаки, а дикарь, способный только обезьянничать чужое, не понимая его работы. Напомнить, кто этот свиток нарисовал и подарил тебе? — Это… — Считается. Так что да. В фуин я поумнее четвёртого. Хотя бы потому, что для сложных печатей я не поленился, блядь, оставить документацию. А не ставить на живую душу чертежи на коленке и надеяться, что кто-то потом разберётся. Какаши застыл. Его пальцы медленно сжали книгу так, что обложка затрещала. Он не злился. Он считал. Оценивал. Взвешивал каждое слово, каждый намёк в моём голосе. — Ты говоришь так, будто знаешь, как была создана печать. — Его голос был нарочито плоским. — Но это невозможно. Секретная техника. Я показал зубы в улыбке, которой не чувствовал. — Ага. Секретная. Для тех, кто не может посчитать вектор в уме по косвенным данным. Я тебе сейчас расскажу, как она работает, а ты проверишь. Если совпадёт — значит, я знаю, о чём говорю. Если нет — можешь дальше считать меня выжившим из ума ребёнком. Какаши медленно опустил книгу на подоконник. Его единственный глаз сузился. — Попробуй. — Да как нехуй. Идиот использовал сдерживающий контур Шинигами для изоляции паразитарных утечек чакры Кьюби, при этом идиоту хватило ума засунуть в тело Узумаки, у которого и так перекос по ян, мать его, ЯН-ПОЛОВИНУ Лиса! В результате получаем ещё более чудовищный перекос, проёбы в развитии ребёнка и полное отсутствие масштабирования чакрапула, который, сука, неизбежен, ведь ребёнок растёт! И чтобы вся эта матильда немытая не ебанула, поставил два ключа, которые должны вернуть статус кво. Дважды. Сука-а-а-а, да как так можно? Ну сбросим мы печать к исходным два раза, а дальше? Какаши не моргнул. Не дёрнулся. Только его левая рука медленно опустилась к бедру — к тому месту, где обычно лежал кунай. — Кто тебе это рассказал? Я закатил глаза, чувствуя, как Курама в глубине сознания хихикает. — О, да ладно, Лиса-сан. Ты же присутствовал здесь на прошлом медосмотре, когда я Яманаке провёл краткий экскурс по проёбам этого криворучки? — Я щёлкнул языком, притворяясь расслабленным, хотя каждый мускул в теле был напряжён. — Или ты тоже, как все, думал, что пятилетка не запомнит детали? Какаши не ответил. Его пальцы всё ещё лежали на кунае, но не сжимали его. Его глаз был прищурен, а дыхание — нарочито ровным. Я видел, как он взвешивает каждую возможность: провокация, подстава, провал памяти. Из коридора донеслись шаги. Медленные. Рассчитанные. Какаши мгновенно отпрянул от кровати, его поза сменилась на расслабленную, книжка снова оказалась в руках. Дверь открылась без стука. — Ты должен отдыхать, — сказал Хирузен, переступая порог. Его трубка дымила сладковатым дымком, но глаза были холодными. — А не обсуждать государственные тайны с джоунинами. Я усмехнулся, чувствуя, как Курама внутри меня напрягся, готовясь к бою. — Государственная тайна? Триста тонн взрывчатки под жопой и тлеющий фитиль — это твоя тайна? Хирузен замер на пороге, его пальцы медленно сжали курительную трубку. Дым заклубился между нами плотной завесой. — Ты не понимаешь последствий, — сказал он наконец, голос неестественно ровный. Я приподнялся на локте, игнорируя головокружение. — Последствия? Я получше тебя понимаю. Когда вот эта хуйня на моём пузе ебанёт, а Коноха превратится в симпатичную заготовку под озеро, ты их тоже лицезреешь. Но недолго. Какаши резко кашлянул в кулак — замаскированный смешок. Хирузен же медленно выдохнул дым, изучая меня сквозь пелену. Его пальцы барабанили по трубке — ритмично, методично, как будто он считал секунды до взрыва. — Ты не имеешь допуска к свиткам печатей, — произнёс он наконец. — Это решение совета. — Ой, блядь, — я плюхнулся обратно на подушку, чувствуя, как Курама в моей голове закатывается от хохота. — То есть, решение нашей девятихвостой проблемы звучит как "спрячем голову в песок поглубже, авось само рассосётся"? Дед, плохие новости: не рассосётся. У меня от силы пара месяцев в запасе. Какаши внезапно закрыл книгу с таким треском, будто выместить злость. Его единственный глаз метнулся между мной и Хирузеном, вычисляя углы атаки. — Хокаге-сама, — он сделал паузу, подбирая слова, — если ребёнок действительно понимает механизм печати... — Ребёнок? — Хирузен перебил его, выдыхая кольцо дыма мне в лицо. Его пальцы сжимали трубку так, что дерево трещало. — Это "ребёнок" за месяц освоил то, на что у обычных шиноби уходят годы. А теперь требует доступа к свиткам класса S. Ты действительно считаешь, что это просто одарённость? Я перевёл взгляд на потолок, где трещина разветвлялась, как молния. Ветер за окном внезапно усилился, завывая между зданиями. Странно — раньше я не замечал, как сквозняк гуляет по моим бинтам, остывая на липкой коже. — Мне плевать, во что ты веришь, — прошептал я, вдруг осознав вкус крови на языке. Губы потрескались. — Я не просил эту печать. Не просил быть твоей бомбой замедленного действия. Но если ты думаешь, что я позволю тебе пассивно ждать моего взрыва... Я слышал, в Кусе есть парочка Узумаки, которые справляются с джинчууриками куда лучше твоего криворукого протеже. Может, к ним махнуть? Хирузен замер. Дым от его трубки завис в воздухе мертвым кольцом. Даже Какаши перестал имитировать чтение — его книга теперь лежала раскрытой на странице с размазанными чернилами, где параграф об элементарных барьерных печатях был перечёркнут чьей-то нервной рукой. — Ты не понимаешь политической ситуации, — наконец сказал Хирузен, но его голос потерял твёрдость. Впервые за весь разговор я увидел, как его веки дрогнули. — Мы не можем просто... — Я понимаю причинно-следственные связи, старик. Если у бомбы подожжён фитиль, она ебанёт, не размениваясь на политесы. — Я поднял руку, наблюдая, как капельница качается, словно маятник. — Январь, может быть, февраль — бабах. Даже если ты переломаешь мне руки и ноги и спрячешь в самое глубокое подземелье — бабах. Нравится это почётному совету или нет. Бомба не будет спрашивать про ситуацию перед тем, как рвануть. Какаши резко сглотнул. Хирузен не двинулся, только дым из трубки стал гуще, заполняя пространство между нами белой пеленой. Его глаза — старые, выцветшие — внезапно стали прозрачными, как будто за ними ничего не осталось. — Ты говоришь, как будто это уже неизбежно, — прошептал он. — Это математика, а не политика. — Я провёл языком по потрескавшейся губе. — Ты можешь не верить мне. Проверь сам. Возьми любую книгу по основам фуин, открой главу про резонансные контуры и посчитай, что будет, если в систему с перекосом по Яну добавить ещё переменную неизбежного взросления носителя. Без компенсации. Без масштабирования. Намёк: как только носитель станет чуть постарше, получим красивый бабах. Какаши медленно поднял книгу с пола, его пальцы дрожали. Он перевернул страницу, затем ещё одну — остановился на схеме с простейшим барьерным кругом. Его глаз метнулся к цифрам в углу страницы, затем к мне. — Он прав, — Какаши произнёс это так тихо, что слова едва долетели. — Если носитель растёт, а печать статична… Хирузен не шевелился. Его трубка наконец погасла, оставляя после себя лишь горький запах пепла. Он смотрел куда-то сквозь меня, будто видел не ребёнка на больничной койке, а руины где-то за горизонтом времени. Из коридора донеслись шаги — быстрые, лёгкие. Дверь распахнулась прежде, чем кто-то успел постучать. — Отец. — На пороге возник мужчина, в котором я с некоторым удивлением узнал Асуму Сарутоби. Разве он не должен в это время служить в двенадцати стражниках?.. — На пару слов. Срочно. Хирузен медленно повернулся к нему, его трубка наконец потухла в пальцах. Какаши застыл в странной позе — одной рукой придерживая раскрытую книгу, другой уже потянувшись к кунаю на бедре. — Не сейчас, Асума. — Голос Хокагэ звучал устало. — Мы обсуждаем... — Сейчас же. — Лязгнул металл в голосе Сарутоби-младшего. — Жду в коридоре. Дверь захлопнулась с такой силой, что оконные стёкла задрожали. Курама внутри меня хихикнул — нервно, почти истерично. Какаши медленно поднял книгу с пола, его пальцы оставили на странице отпечатки пота. — Ты... — Хирузен обернулся ко мне, и вдруг я увидел в его глазах не гнев, а что-то худшее: холодный расчёт. — Я ещё вернусь. Никуда не уходи. — Угу. — Вяло помахал я, остро ощущая седативное, гуляющее по венам. — Пойду поброжу по коридорам. Может, в морг загляну, пообщаюсь с будущими друзьями. Какаши резко кашлянул в кулак, когда Хирузен вышел, оставив нас с дымящейся трубкой на полу. Она валялась между страницами книги — треснувшая, как печать на моём пузе. — Чёрт, — Какаши поднял её с такой осторожностью, будто это была граната с выдернутой чекой. — Ты понимаешь, что только что угрожал Хокаге дипломатическим скандалом? Я щёлкнул языком, вдруг осознав вкус меди — прикусил щёку. — Это не угроза. Это факт. Я расту. Система сдерживания уже дышит на ладан. А на надгробии старпёра напишем, когда ебанёт «зато никого не обидел». Или даже так «успешно разрулил политическую ситуацию». Какаши замер, его пальцы зависли над трубкой. Он вдруг выглядел старым — не по годам, а по духу. Как будто за его спиной стояли все призраки, которым когда-то тоже обещали «разобраться». — Мы могли бы попросить Джирайю... — начал он, но я перебил резким жестом. — Наставник криворучки? Ты серьёзно, лиса-сан? — я закашлялся. Из-за двери слышалась ругань на повышенных тонах. Асума изобретательно и трёхэтажно обкладывал родного отца, в то время как трубка Хирузена продолжала тлеть на полу, оставляя на линолеуме чёрный след. Не сговариваясь, мы прислушались к обрывкам фраз: —...ребёнок перегорает! — Асума рубил воздух ладонью, его голос дрожал от ярости. — Ему нужна помощь, а не политические решения! Какой нахрен совет, если у нас биджу на грани прорыва? Я приподнялся на локте, игнорируя протестующее жжение в венах от седативного. За стеной Хирузен отвечал что-то сдавленное, но Асума перебил его: — Академия? Тренировки джинчуурики? Ты себя послушай, старый маразматик! Ему нельзя чакрой пользоваться! Вообще! Никак! Голос Асумы треснул на последнем слове, и в этот момент Какаши резко поднял книгу перед лицом, притворяясь погружённым в чтение. Я видел, как его единственный глаз сузился до щёлки — он слушал. — Джинчуурики должен быть шиноби. Хотя бы уровня генина. — Хирузен произнёс это так, словно цитировал священный текст. За дверью послышался резкий звук — Асума, судя по всему, плюнул на пол. — Ты бредишь, что ли? Какой генин, если любая операция с чакрой это риск прорыва печати?! — Асума размахивал руками, словно пытаясь рассечь воздух между собой и отцом. — Он сделает хенге, и Коноха перестанет существовать! Я ловил каждый звук за дверью, чувствуя, как Кью внутри меня замер в ожидании. Его хихиканье стихло — теперь он слушал с той же напряжённой внимательностью, с какой кот следит за мышью у норы. За дверью Хирузен что-то бормотал, но Асума перекрыл его голос: — Тогда пусть Джирайя поставит Гогё Фуин! Давить восемьдесят процентов чакры — да, но хоть жив будет! Это купит нам какое-то время на поиски мастеров Фуин. — Хирузен что-то негромко ответил, и Асума взровался. — Отец, ты идиот! Какое ещё «перезапечатаем»?! Куда? В кого? А главное — где ты видел мастеров уровня Мито-сама? Какаши резко поднялся, книга падает на пол с глухим шлепком. Он не стал поднимать её — просто стоял, спиной к окну, где первые снежинки ноября прилипали к стеклу. Его тень тянулась через всю палату, ложась на мою койку чёрным клинком. — Они не понимают, — прошептал я, чувствуя, как Курама внутри меня напрягается, словно пружина. — Ни один из них. Какаши повернулся ко мне медленно, как будто против невидимой тяжести. Его единственный глаз блестел в полумраке — не серебром, а чем-то тёмным, мокрым. — А ты понимаешь? — спросил он так тихо, что я едва расслышал. — Что будет, если мы дадим тебе доступ к свиткам? Я закрыл глаза. Внутри черепа гудело — то ли от седативного, то ли от чакры лиса, бьющейся о стенки клетки. — Жить будете, — буркнул я. — вот что будет. Не сразу. Сперва я собью себе пальцы до костей на элементарных кругах. Потом неделю буду плеваться кровью, разбирая хвостатые иероглифы. А потом… — Я открыл глаза и показал Какаши зубы. — Потом я охуею подбирамши ключи к печати Минато. Или сдохну, пытаясь. Но шанс есть. Какаши застыл. Снег за окном вдруг усилился — целые хлопья прилипали к стеклу, таяли, стекали вниз. Как слёзы. За дверью голос Асумы оборвался на полуслове. Наступила тишина — та, что бывает перед выстрелом. Потом гулкий удар — Хирузен, судя по всему, ударил кулаком в стену. Какаши вздрогнул, но не отвёл глаз. — Допустим, я верю тебе, — медленно сказал он. — Допустим, ты действительно можешь починить печать. Почему ты думаешь, что я дам тебе свитки? Я перекатился на бок, игнорируя боль от прокола. — А у тебя выбора нет. Или у тебя есть запасной мастер Узумаки в кармане? — Провёл пальцем по стене, оставляя кровавый след от сорванной бинтовой повязки. — Вот и я о том же. Не дашь свиток — взлетишь на воздух вместе с деревней. Дашь — будет время найти решение. Какаши стоял неподвижно, его тень дрожала на стене, сливаясь с трещинами в штукатурке. За окном снег внезапно перестал — будто кто-то выключил зиму. — Ты не ребёнок, — сказал он наконец. — И никогда им не был. Я рассмеялся — коротко, резко, как выстрел. — И ты только сейчас догадался? Блядь, Лиса-сан, да ты тоже гений. Он не засмеялся в ответ. Его рука медленно поднялась к маске, поправила несуществующую складку. — Я не буду помогать тебе убивать себя. Асума в коридоре, кажется, потерял остатки терпения: — Старый дурак. Хочешь дохнуть вместе с деревней, защищая чьи-то ущемлённые интересы? Скатерью дорожка. А я, пожалуй, пойду к Даймё. Он меня давно звал на службу во внутренний круг. — Сын, ты… — Подумай ещё вот о чём, хокаге-сан, — с издевательской вежливостью протянул Асума. — Ты повторяешь "перезапечатаем", а что насчёт самого ребёнка? От изъятия биджу джинчуурики обычно умирают, ты в курсе? Или ты уже списал мальчика в расход? Я видел, как Какаши напрягся — пальцы его дёрнулись к кунаю. Это был конец. Сын Хокаге, перебегающий к Даймё — политическая катастрофа куда хуже прорыва печати. Двенадцать Стражников станут тринадцатью. Какаши метнул мне взгляд — вопросительный, почти отчаянный. Я показал ему зубы: — Заебись политика, да? Сильный лидер, вау. Респект. — Я оттопырил большой палец, чувствуя, как Курама внутри меня корчится от хохота. — Только вот проблема: пока вы тут меряетесь политическими херями, печать трещит. За дверью прогрохотали шаги удаляющегося Асумы, и дверь отъехала в сторону, являя нашим взглядам чуточку взъерошенного хокаге. — Может, мне тоже к даймё на службу отправиться? — мечтательно спросил я. — Шиноби мне не быть, так хоть каллиграфом устроюсь. Талисманы буду продавать, разные красивые изречения на флагах. Хирузен вошёл, закрывая за собой дверь с таким видом, будто пытался запереть внутри все свои проблемы. Его трубка исчезла — возможно, раздавлена в кулаке где-то по дороге. Какаши не шевелился, застыв между нами как живой щит. — Ты умрёшь, если попытаешься переписать печать, — сказал Хирузен без предисловий. Его голос звучал странно — не сердито, а устало. Как будто он уже видел этот разговор во сне тысячу раз. — Даже если мы дадим тебе свитки. Даже если ты действительно гений. Я поднял руку, разглядывая узор из трещин на потолке. Они сходились прямо над моей койкой, образуя нечто похожее на печать сломанного колеса. Кью внутри меня затих, прислушиваясь. — Без гарантий. А вот если нихрена не делать, то сдохну обязательно. Январь-февраль, можешь засекать время, когда твоей любимой деревни не станет. — Я опустил руку на простыню, чувствуя, как пальцы цепляются за ткань. Наркотик отпустил полностью, и только теперь я ощутил свинцовую усталость в полной мере. И правда, загонял я себя за прошлый месяц. Какаши резко вдохнул, его единственный глаз метнулся к Хирузену. Старик стоял неподвижно, его тень на стене казалась больше его самого — растянутая, расплывчатая, как призрак. — Джирайя вернётся через неделю, — наконец сказал Хирузен. Его пальцы сжались в кулаки, разжались. — Он поставит Гогё Фуин. — Да, да, подавит восемьдесят процентов чакры, — я закатил глаза, — И что, старик, как это исправит проблему сломанной печати? Хирузен долго смотрел на свои руки — они дрожали, как у пьяницы перед запоем. Какаши резко отвернулся к окну, где снег снова пошёл гуще. Тишина в палате стала физической — плотной, как грязь в лёгких. — Это купит нам время, — прошептал старик. Он говорил не мне, а потолку, трещины на котором теперь напоминали карту какой-то забытой страны. — Год. Может, два. Курама зашевелился у меня в животе — не смеясь, а настораживаясь. "Пиздит, старая мартышка, — прошипел он с нескрываемым презрением. — даже так полгода-год." Хирузен поднял голову, и в его глазах — тех самых, что видели три войны — я вдруг прочитал неожиданную вещь: страх не за деревню, а за меня. — Ты прав, — сказал он так тихо, что Какаши замер у окна. — Гогё Фуин не исправит печать. Но он даст тебе шанс... не умереть сразу. Курама внутри меня затих, словно придавленный этим признанием. Я почувствовал, как его чакра — обычно яростная, как лесной пожар — вдруг сжалась в комок, будто испуганный зверёк. За окном снег внезапно перестал. Тишина в палате стала такой густой, что я услышал, как Какаши сглотнул через три метра. — Не умереть сразу, чтобы что? — Издевательски фыркнул я. — Побегать побесить окружающих? Разрисовать монумент с мордами хокаг краской? Сварить риса? Дед, блядь, ты не даёшь мне изучать фуин, так нахрена мне тогда эта отсрочка? Сидеть ждать, когда и этой полумеры будет недостаточно? Ожидание смерти, знаешь ли, хуже самой смерти. Какаши предупреждающе кашлянул, но меня уже понесло, поэтому последний вопрос я задал с каким-то мстительным удовольствием: — Или ты думаешь, что за год ты найдёшь кого-то, кто справится с этой печатью? Хирузен закрыл глаза. Его лицо внезапно стало старше — не на годы, а на целые поколения. Тени под глазами углубились, словно в них стекала вся усталость мира. — Нет, — признал он. — Я не найду никого. Какаши резко обернулся от окна. Его единственный глаз расширился, бровь дёрнулась вверх под повязкой. — Тогда зачем? — прошептал он. — Чтобы я мог продавить в совете разрешение на изучение фуин. Когда немного уляжется пыль после ухода Асумы. — Хирузен повернулся к окну, его профиль на фоне снега казался вырезанным из жёлтого пергамента. — Ты же понимаешь, что сейчас они единогласно проголосуют за твой домашний арест до конца дней? Я засмеялся — сухо, беззвучно, только плечи дёргались. Курама внутри меня хихикнул в ответ, его смех пузырился в рёбрах как яд. — О, теперь я понял. Ты хочешь, чтобы я был хорошим мальчиком и потерпел немного. Пока ты уговариваешь стадо баранов не бояться своей тени. — Я поднял руку, разглядывая голубые прожилки под кожей. — А если печать лопнет прямо сейчас? Или завтра? Если какой-нибудь урод в оранжевой маске вольёт в мой кейракукей немного своей чакры, как делают в кланах для пробуждения СЦЧ у ребёнка? Ведь сам я чакру пока ни контролировать, ни смешивать не умею. Хирузен вздрогнул так, будто я ударил его по лицу. Его пальцы сжали край моей койки — дерево затрещало под силой хвата. Какаши застыл между нами, его единственный глаз перебегал с моего лица на руки Хокагэ, словно он ожидал удара. — Кто тебе рассказал про оранжевую маску? — прошипел Хирузен. Его голос внезапно стал чужим — низким, почти звериным. Я уставился на него, как на идиота: — Дед, когда первое твоё воспоминание — это урод в оранжевой маске, который тобой жонглирует, поневоле, знаешь, запоминается. До сих пор в кошмарах приходит. — Я щёлкнул пальцами перед его носом. — Эй, земля! Ты вообще слушаешь, или уже рассудок теряешь? Какаши медленно поднял руку к маске, как будто собирался её сорвать. Его глаз дёргался, зрачок сузился до точки. — Это невозможно, — прошептал он. — Ты не мог... помнить... Хирузен вдруг отпустил койку и отшатнулся, будто от огня. Его тень на стене дрожала, как лист в урагане. — Ты врёшь, — сказал он слишком спокойно. Слишком мягко. Как будто кому-то читал сказку на ночь. — Никто не помнит своего рождения. — Ну да, ну да. А ещё никто думать не умеет, и несводимые даже с регенерацией джинчуурики полоски на моей коже никто никогда не сопоставит с внутриутробным отравлением чакрой Кьюби. Как и факт, что единственной джинчуурики Кью, которая выносила и родила, была Кушина Узумаки. Ах-ох, — я приложил ладони к щекам. — Это же была государственная тайна. Хирузен уронил трубку. Она рассыпалась пеплом по полу, и внезапно я понял, что он её не терял — он её сжёг в кулаке. Какаши застыл между нами, его рука медленно скользила к кунаю, но замерла, когда я показал зубы. — Ты не ребёнок, — повторил Хирузен. Его голос стал тише, но твёрже, как будто он говорил не со мной, а с чем-то внутри меня. — Ты даже не человек. Что ты такое? Курама внутри меня засмеялся — низко, глубоко, так что дрожь пробежала по рёбрам. — Я тот, блядь, кто не желает сдохнуть, старик. Такой ответ тебя устроит? Ведь другого у меня нет. — Я приподнялся на локтях, игнорируя боль от катетера. В палате стало холоднее — снег за окном внезапно превратился в ледяной дождь, стучащий по стеклу, как пальцы скелета. — Или ты хочешь услышать, что я — это лис, взявший контроль над мальчиком, а потом настойчиво пытаюсь восстановить печать, чтобы... Кстати, а чтобы что? Ведь если я лис, то мне наоборот надо всячески умасливать тебя в апреле отправить меня в академию, да? Хирузен не ответил сразу. Он поднял руку, медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, и провёл пальцами по трещинам на стене. Штукатурка осыпалась под его прикосновением, обнажая старую древесину — тёмную, почти чёрную от времени. Какаши замер, его единственный глаз следил за движением, как будто ожидал, что из стены хлынет поток воды или крови. — Ты знаешь, что это значит? — Хирузен показал на обнажившуюся древесину. Его голос звучал странно — не сердито, а почти задумчиво. — Это Узумаки-тонори. Дерево, пропитанное их чакрой. Вся больница построена из него после Девятихвостого. Я почувствовал, как Кью внутри меня вздрогнул — не от страха, а от узнавания. Его чакра, обычно буйная и неконтролируемая, вдруг замерла, будто прислушиваясь. — И? — я нарочито громко зевнул. — Хочешь сказать, что если я лис, то сейчас начну выть и царапать стену? Ща, погоди. — Я откашлялся. — О-о-ох! Я таю, я та-а-а-аю! О этот жестокий-жестокий мир! Лучше бы мой папа-Хагаромо кончил на стенку! Срочно восстановите печать Минато, она мне очень нужна! Какаши закашлялся в кулак — возможно, чтобы скрыть смех. Хирузен же стоял неподвижно, его пальцы продолжали водить по древесине, оставляя следы в пыли. Снег за окном внезапно превратился в ледяной дождь, ударяя по стеклу как дробь, почти в ритм со смешками лиса у меня в животе. — Это не смешно, — наконец сказал Хирузен. Голос его дрогнул — не от гнева, а от чего-то другого. Усталости? — Ты играешь с огнём, мальчик. — О, а я думал, играю в "Кто хочет жить вечно", — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как лис внутри меня внезапно затих. Его чакра сжалась, как пружина. — Дед, послушай. Либо ты даёшь мне свитки и разрешение на работу с печатью, либо ищешь полукровку Узумаки и перепечатываешь лиса в него. Удачи, кстати, с поисками фуин-ключей от печати криворукого ушлёпка. Какаши резко повернулся к окну, его плечи напряглись под жилетом. Дождь за стеклом превратился в ледяную крупу, стучащую как картечь. — Ты знаешь, что мы не можем этого сделать, — процедил Хирузен. Его пальцы впились в дерево койки — старая древесина затрещала, выпуская слабый запах сосны и чего-то металлического. — Можете. Потому что не давать мне развиваться это всё равно, что прирезать меня на месте. Лиса-сан, одолжишь кунай? Время сэкономим, чтоб до февраля не ждать. Кьюби внутри меня зарычал, но его смех пузырился в рёбрах. Какаши застыл в странной позе — одной рукой к маске, другой к кунаю, как будто не мог решить, что важнее: задохнуться от смеха или зарезать меня на месте. Хирузен закрыл глаза. Его дыхание стало медленным, слишком контролируемым — как у того парня из АНБУ, которого я видел перед тем, как он прыгнул с крыши. — Ты ошибаешься, — сказал он наконец. Голос его звучал странно — не сердито, а почти жалостливо. — Мы не можем убить тебя. Я рассмеялся — громко, резко, показывая зубы. Кью подхватил мою истерику, его хохот раскатывался по внутренностям, как землетрясение. — Дед, так ты именно это и делаешь, болван ты старый. Ты меня убиваешь своим отказом и невмешательством. Медленно, растягивая удовольствие на месяцы. Убиваешь. Хирузен вдруг сел на край койки — тяжело, как будто его ноги перестали держать. Его тень на стене сжалась, стала меньше, старше. Какаши застыл у окна, его единственный глаз расширился под повязкой, пальцы замерли в сантиметре от куная. Ледяной дождь за окном внезапно прекратился, оставив после себя странную, гнетущую тишину. — Сегодня утром от клана Учиха поступил ультиматум. Они хотят усыновить тебя, — сказал Хирузен внезапно, словно сбрасывая камень с плеч. Его пальцы разжали край койки, оставив вмятины в дереве. — Микото требует немедленного решения. Какаши вздрогнул так сильно, что его повязка съехала на лоб. Ледяная капля упала с потолка прямо мне на переносицу. Лис замер внутри, его смех оборвался на полуслове. — Супер, чё. Ты же понимаешь, что позволять им это равно политическому самоубийству? — Фыркнул я. У меня закололо сердце, резко потянуло закивать, согласиться, немедленно согласиться! Ведь это дом, семья, родные люди, которых Нарик всю жизнь был лишён. "Семья?.. — Недоумённо промямлил мелкий из глубины сознания, — Меня хотят взять в семью? Ты же согласишься, правда? Саня-сан?" "Прости, малой, — вздохнул я. — Но если мы станем Учихами, никакого доступа к закромам Хокаге и фуин Узумаки у нас не будет. А это значит бабах в феврале. Уверен, что готов променять жизнь на пару месяцев семейной жизни?" Внутренний голосок замолчал — не потому что согласился, а потому что не мог представить себя достаточно живым в феврале, чтобы осознать потерю. Я повернулся к Хирузену: — Клан-основатель, к которому лоялен джинчуурики заберёт всю власть в деревне, и, вполне вероятно, пятым хокаге станет тогда кто? Фугаку? Ах да, лидеру клана нельзя совмещать. Значит, кто-то из старых Учих? Или сразу Шисуи? Какаши закашлялся — странно, будто подавился собственным языком. Хирузен даже не моргнул: — Ты понимаешь последствия. — О, да. Я стану политическим оружием. Каждый чих — повод для клана требовать больше полномочий. — Я щёлкнул пальцами. — Но вот вопрос: ты действительно думаешь, что Микото хочет видеть меня своим сыном? Наруто, джинчуурики из класса Учих? Второй в гробу сейчас переворачивается. Какаши резко повернулся к окну, его плечи напряглись под жилетом. Дождь за стеклом превратился в ледяную крупу, стучащую как картечь. Хирузен медленно поднял руку, словно она весила тонну. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по трещине на стене. — Ты не понимаешь... Они предложили церемонию обмена кровью. Полное усыновление по клановым законам. Я пожал плечами, хотя самого корчило от тянущей тоски. — Если они сволочи лицемерные, тогда во всём этом нет никакого смысла. А если они действительно добрые люди, то я не хотел бы взрываться в их квартале, когда печать протечёт окончательно. Так и эдак, усыновлению не бывать. Лис внутри меня зашипел — не в гневе, а скорее в озадаченности. Его чакра шевелилась под рёбрами, как котёнок, тыкающийся носом в стекло. "Ты уверен? Они могли бы защитить нас." "Нет. Учихи солнышки. Но в фуин полный ноль. Уж лучше я взорвусь в своём общежитии на отшибе, чем у них в квартале." В моём животе возникло странное давление — не боль, а скорее сопротивление, будто лис тянул меня за внутренности в сторону двери. — Ты отказываешься от клана, который мог бы... — Дед, прекрати. Семья и вся хуйня, это здорово, конечно, но давай не отвлекаться от вопроса моего выживания, ладушки? Потому как моё выживание — это выживание всей деревни тоже. Я сунул пальцы в трещину на стене, почувствовав странное покалывание в подушечках. Узумаки-тонори дрогнул под кожей, будто приветствуя меня. — Вот тебе компромисс: ставим мне подавитель чакры. Джирайя или Орочимару с этим справятся. Дальше я учу теорию без чакры, и когда доведу уровень экспертизы до приемлемых показателей, начну разрабатывать новую печать. — Орочимару… покинул деревню. — Бесцветно сообщил хокаге. — Ну тогда лоботряса этого из командировки тащи. Не всё ему по кабакам и девкам шляться, надо иногда поработать. Хирузен переглянулся с Какаши, но тот лишь пожал плечами. Какое-то время в палате стояла тишина, нарушаемая только скрипом старых досок под ногами. Лис внутри меня рылся в собственных воспоминаниях, словно библиотекарь в архиве, и внезапно выдал: "У Орочимару есть записи о печатях Узумаки. Он крал их после падения Узушио." Я прикусил губу, не подавая виду. — Дед. Подавитель это наш единственный вариант убрать давление чакропотока с печати и выгадать полгода-год времени. Я не прошу тебя доверять мне свитки с секретными техниками, но связывание биджу и запечатывание их в теле я должен знать идеально. А для этого мне нужен доступ к архивам хотя бы на уровне... — Нельзя. — Хирузен покачал головой, но уже без прежней уверенности. Его тень на стене дрогнула, когда он поднял руку к виску. — Но... можно предоставить тебе доступ к теории без практических свитков. И только под моим личным контролем. Я расхохотался: — Предлагаешь опять пердеть у тебя в кабинете? Хрена лысого! Я буду работать дома, где меня не будут отвлекать отчёты о козе! Кстати, ей уже дали чуунина? Хирузен вздохнул так глубоко, что его тень на стене расплылась, будто старый мешок с песком. Какаши внезапно сглотнул — его единственный глаз метнулся к потолку, где трещины начали пульсировать слабым розоватым светом. — Личный контроль нужен, чтобы... — Начал было он, но за дверью послышалась возня, глухие удары, а спустя мгновение на пороге появилась слегка запыхавшаяся Микото Учиха. Она оглядела комнату, держа в руках корзину с мандаринами. Её чёрные глаза скользнули по моему лицу, потом по трещинам на стене, потом — по белым костяшкам пальцев Хирузена, вцепившихся в край койки. — Я принесла еду, — сказала она слишком спокойно. Курама внутри меня замер. Его чакра сжалась в комок где-то под рёбрами, будто кот, прижавший уши. — Выйдите все. Наблюдение можно вести и из-за окна, — Микото сказала это без интонации, положив корзину на тумбочку. Её пальцы скользнули по мандариновой кожуре, аккуратно поддевая попку. Шкурка послушно заструилась, сворачивась спиралью без единого разрыва. — Наруто. Ты должен есть. Я уставился на спираль кожуры — идеальную, без единого зазубринка. Такую же, как на моём животе. Узумаки. Узушио. Водоворот… Поняв, что залипаю, я потряс головой, выгоняя седативную хмарь из головы. Задорный трёп с хокаге худо-бедно держал меня в тонусе, но стоило голосам смолкнуть — и тело тут же начинало валиться в сон. Микото стояла неподвижно, держа мандарин на ладони, как будто это была не еда, а какой-то сложный шинобийский артефакт. Её пальцы были чуть влажными от сока — я знал этот запах даже через туман в носу. Кислый, резкий, но почему-то успокаивающий. Как будто он напоминал мне о чём-то, что я не мог вспомнить. — Ешь, — повторила она, вкладывая вкусняшку мне в ладонь, и в этот раз голос её дрогнул почти неуловимо. Я бы не заметил, если бы не видел, как её веки чуть подрагивают. Она боялась. Не меня — за меня. — Спасибо, — прохрипел я. — Я не голоден. Мандарин лежал у меня в руке, тёплый, как живое существо. Кожура пахла так знакомо, что в висках застучало. Я вдруг вспомнил — нет, не вспомнил, а почувствовал — новый год, шампанское, оливье... И этот аромат — хвои от новогодней ёлки, смешивающийся с мандарином. Старая жизнь постучалась в память как угрюмое напоминание о том, что я больше никогда не вернусь домой. — Ты должен есть, — настаивала Микото. Её пальцы сжали мои, заставляя кожуру хрустеть. За окном тени Хирузена и Какаши замерли, прислушиваясь. Ледяной дождь начал снова, но теперь он стучал уже не по стеклу, а по моим рёбрам — холодными каплями, просачивающимися сквозь трещины в печати. — Микото-сан, — начал я, но она перебила: — Если ты откажешься от клана, ты умрёшь. — Если я соглашусь — умрут все. Её глаза сузились. Она не выпускала мою руку. — Ты — ребёнок. — Я — бомба. Тень Хирузена за окном дернулась. Какаши попытался войти, но Микото подняла руку, останавливая его одним движением. Она знала кодекс АНБУ лучше, чем он. — Ты боишься, что мы используем тебя, — сказала она. — Я боюсь, что вы умрёте вместе со мной. Мне осталось два месяца. От шести до двенадцати если Джирайя поставит Гогё Фуин. Вы первый человек, который добр ко мне просто так, не требуя ничего взамен. Я не хочу отплатить вам гигантским взрывом. Так что… Простите. Только не сейчас. Не так. Я аккуратно поставил мандарин на тумбочку у кровати. — Пожалуйста, не приходите больше. Вы только сами себя мучаете. Микото опустилась на колени у моей кровати, её пальцы вцепились в металлический край рамы. Я видел, как белеют её костяшки, но не чувствовал её чакры – Учиха умели скрывать даже сердцебиение. — Наруто, — её голос треснул, словно лёд на реке. — Ты же совсем-совсем один. Капля упала мне на колено. Я поднял глаза – потолок плакал. Трещины пульсировали розоватым светом, как вены на шее пьяницы. Узумаки-тонори. Дерево смеялось надо мной. Дверь распахнулась с такой силой, что треснула стена. Шисуи Учиха стоял на пороге, его глаза – два чёрных солнца. Он дышал так тяжело, что его жилет вздымался, как парус. За его спиной металась тень – маленькая, кричащая. — Наруто-кун? Ты живой? Я слышал, ты в обоморок упал. — выдохнул он. — Шестнадцать часов в отключке, если верить одному пугалу. — Пробормотал я. — Ты чего пришёл-то? — А, да с миссии вернулся только, а мне говорят, ты в больнице — он смущённо почесал затылок. И только сейчас заметил коленопреклонённую Микото. — Микото-сан? — А, не, ничего. Всё хорошо. — Она судорожно вытерла лицо о собственное плечо. — Навещала вот... — Понятно. — Шисуи кивнул слишком быстро. Его взгляд прыгал от Микото к трещинам на потолке, к моему запястью, обсыпанному оранжевыми каплями. Он не спрашивал. Учихи никогда не спрашивали лишнего. Вместо этого он вытащил из кармана что-то свёрнутое в бумагу. — Я тебе кое-что принёс. Бумага развернулась с шуршанием. Внутри лежал камень – плоский, серый, с выбитыми на поверхности иероглифами. — Это что? — Копия фрагмента стелы из храма Узумаки. — Шепнула Микото. Её пальцы протянулись к камню, но не коснулись. — Где ты это нашёл? — В Лунной бухте. Там руины... — Шисуи положил камень мне на ладонь. — Я скопировал, используя технику, которую ты показал мне. — Уверен, что скопировал верно?.. — Обижаешь! — надулся парень. — Я Учиха или кто? У меня ж Шаринган! Усмехнувшись, я пробежал пальцами по иероглифам. Совсем свежие. Вырезано явно водой. — Гидроабразивная резка? — Угу. Ну, я побежал, мне ещё отчёт по миссии писать. Не скучай тут, скоро ещё загляну! Шисуи исчез быстрее, чем появился. Микото всё ещё стояла на коленях, её пальцы сжимали край койки так, что металл прогибался. Я аккуратно положил камень на грудь, чувствуя, как Кью внутри меня напрягся, словно собака, учуявшая знакомый запах. "Это правила безопасности фуин," — прошипел он. — "Как ты их называешь, контуры защиты? Те самые, которыми местные дикари пренебрегают." Я провёл пальцем по угловатым линиям — всё верно. Базовая биометрия и ограничитель входного импульса. Чтобы не работало в чужих руках, и не взорвалось, если вбухаешь много чакры в импульс. Минуты две рассматривал, пока не осознал, что Микото смотрит на меня не просто внимательно — она изучает мой процесс мышления. — Ты понимаешь эти символы? — спросила она беззвучно, губами. Я кивнул, не глядя. Лис внутри меня зашевелился, его чакра потянулась к камню, как щупальце. — Это инструкция по эксплуатации, — прошептал я. — Как не быть невежественным дебилом типа четвёртого Хокаге, когда создаёшь сверхсложную печать на живом человеке. Будь он живой, я бы этим камнем ему в морду кинул. Может, хоть так бы информация в голове задержалась. У меня печать с доступом снаружи, поэтому возможен Гогё Фуин. И ограничителей ноль. Поэтому я медленно умираю от собственной чакры. Удружил, друг, нечего сказать. Биджу заворчал внутри меня, но уже не злобно — скорее с каким-то странным одобрением. Его чакра пульсировала в такт моим словам, будто подчёркивая их. Микото не двигалась. Она смотрела на камень, потом на меня, потом снова на камень. Её дыхание стало таким тихим, что я перестал его слышать. За окном тени Хирузена и Какаши тоже застыли. Даже дождь будто замедлился, капли зависли в воздухе, сверкая как мелкие лезвия. — Ты можешь... исправить это? — спросила она наконец. Я рассмеялся. Громко, резко, до слёз. Потом схватился за живот, потому что смех разбудил трещины печати — они ответили мне волной жгучей боли. — Да как? Мне же запретили доступ даже к самым базовым фуин. Решение совета якобы из соображений безопасности. — Я постучал пальцем по камню. — Я тут как гениальный ребёнок, который отвёрткой пытается починить ядерный реактор, но никто не даёт инструкции, а только хлопают сверху и кричат, какой я гений и вообще красавчик. Микото медленно поднялась с колен. Её чёрные волосы скрывали лицо, но я видел, как её пальцы сжались в кулаки. Не в гневе — в решении. Она повернулась к окну, где застыли тени Хирузена и Какаши. — Ты можешь это исправить, если получишь доступ? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос звучал странно — будто она говорила не со мной, а с кем-то другим. Я перевернул камень, ощущая шершавую поверхность под пальцами. — Что я знаю точно, так это то, что будучи неучем, я точно ничего не исправлю. Мне надо учиться, нужны знания, а не заботливые слова и мандарины. Микото вздрогнула, но не от обиды — её плечи расправились, будто с них сняли невидимый груз. Она повернулась к окну, её тень легла поверх теней Хирузена и Какаши. — Я тебя поняла. Доктора велели тебе месяц восстанавливаться. Если к моменту выписки тебе не дадут учебники, я под свою ответственность принесу тебе несколько трофейных свитков Узумаки из казны клана. Понравится это совету Конохи или нет, я сделаю всё, чтобы ты выжил. Она вышла, не дожидаясь ответа, оставив после себя запах мандаринов и металлический привкус решимости. Корзинку, что характерно, всё равно рядом с кроватью оставила. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я вдруг осознал, что держу камень так крепко, что он впился в ладонь. Лис внутри зашипел: "Не вздумай растрогаться. Она всё равно не сможет принести ничего полезного." — Мне не нужно полезное, Кью. Мне нужны базисы, синтаксис и семантика. А также понимание, не происходит ли миграции языка фуин при усложнении печатей. Даже если она притащит какие-нибудь барьерные техники или учебник для детей по фуин, это будет в сто раз лучше, чем помощь Хирузена, который только пердеть может и запрещать. Со вздохом я положил камень по соседству с мандарином и повернулся набок. Месяц, значит? Что ж. Значит, придётся этот месяц пережить.