Протокол импорта

Что, почувствовал себя мэрисью? Всё удаётся, Шисуик охуевает от моей мозговитости, а Учихи поголовно переобуваются в богов воды, тумана и подорванной жопы? Молодец? Только вот вопрос: А С КЬЮБИ-ТО ЧТО ДЕЛАТЬ? Каюри выпустили через четыре дня после ареста, она вернулась с немного стеклянными глазами и подёргивающимся плечом. То ли мягкий допрос, то ли кто-то из ручных учих хокаге немножко загензючил мою учительницу, чтобы не говорила больше про мать Нарика. Я сидел за столом, аккуратно выписывая "Ру", краем глаза наблюдая за Каюри. Последнее время она приобрела странную привычку подолгу стоять у окна глядя куда-то далеко-далеко. И мне бы пожалеть её. Принять участие. Хуй там. Мне надо гриндить кандзи, иначе я никогда не возьмус за фуин, а без них... Короче. ни одна из моих социальных побед не отменяла того, что в пузе у меня на гнилом фитиле висит бомба.И фитиль этот гниёт быстрее, чем я успеваю гриндить кандзи под фуин. А когда я осознал этот факт, мне стало не до соцсоревнований с Хокаге. Каюри стояла у окна, её пальцы дрожали, рисуя на стекле один и тот же знак. Я знал этот кандзи — "проклятие". Она повторяла его снова и снова, пока стекло не запотевало полностью, а потом стирала ладонью и начинала заново. — Запястье выше. — Но поворачиваясь, потребовала она. Я послушно поднял запястье. Пиздец подбирался неспешно, неотвратимо, и кое-кого он уже поцарапал. И сильнее всего бесил именно грёбанный цейтнот. Нельзя отвлекаться на то, чтобы быть человеком. Нельзя отвлекаться на жалость, вежливость и детские игры. Только гринд. Ещё три-четыре кандзи, и учебник мой. Вот только на этом всё только начнётся. Если вдруг окажется, что семантика меняется от уровня к уровню, мне этот учебних нахрен не сплющится. Если окажется, что синтаксис и морфология фуин от уровня к уровню меняются — мне пиздец. Каюри внезапно выдохнула и села рядом. Её пальцы сжали мой учебник так, что костяшки побелели. — Ты не должен так себя мучить, — её голос звучал отстранённой, почти равнодушной тенью той участливой девушки, кого я подкупал дорогим чаем и данго три недели назад. — У меня нет времени на ерунду. — Дети твоего возраста должны играть. "Играть? — встрепенулся Наруто. — А давайте..." "Заткнись. — Хором рявкнули мы с Кью. — Нет времени на ерунду." Кисточка дрогнула, и я смазал последнюю кандзи. Вздохнув, отложил лист и взял новый. Спешить нельзя, это верно. Но куда важнее — нельзя ошибаться. Я должен быть ксероксом, таково моё кредо будущего фуин-мастера: точность, чёткость, повторяемость. Каюри схватила моё запястье. — Остановись. Я позволил себе раздражённый взгляд. — Мне надо. — Посмотри на себя. Измождённый, круги под глазами. Ты вообще спишь? — Сон для слабаков, — буркнул я и тут же сглотнул собственный смешок. Блядь, да какой сон, если каждый раз, когда я закрываю глаза, мне мерещится трещина в печати и тысяча способов, как она может пойти дальше, и даже наскоро придуманный кламп чакры лишь отодвинул неизбежное. Каюри потянула меня к окну — и тут я увидел. В отражении стекла передо мной сидел не ребёнок, а маленький скелет с воспалёнными глазами, сжатый в комок нервного напряжения. Ну, немножко помятый. Я так обычно выгляжу во время традиционных кранчей. Выглядел. Руки-то не дрожат? То-то же. Но Каюри вдруг наклонилась и схватила мои пальцы в свои. — Ты сводишь меня с ума, — прошептала она. — Ты ведёшь себя как взрослый, но ты же ребёнок. Дети должны плакать, когда им больно. Они должны кричать, когда им страшно. Капризничать. Спать и играть. Наруто. — Каюри-сенсей, вы приготовили учебник? Я уже скоро закончу базовые кандзи, а это значит, что я выиграл в нашем споре, и вы обещали мне начала фуин-дзюцу. — Ты хочешь учиться фуин-дзюцу? — Каюри перевела взгляд на стекло, где её пальцы снова начали выводить тот же кандзи. — Тогда учись самому главному правилу: мастер не имеет права доводить себя до такого состояния. Ты же знаешь, что происходит с фуин, если рука дрогнёт? — Да. — Я резко отдернул руку. — Поэтому моя рука не дрогнет. Её пальцы сжались в кулаки. Вода с окна испарилась мгновенно, оставив после себя только трещины в стекле. Я представил себе, что бы сейчас видел Шисуи — последнее время парень дневал и ночевал на полигоне, спешно осваивая новые игрушки. Наверняка он видел бы, как воздух вокруг Каюри превращается в микроскопические лезвия, а её собственные капилляры сжимаются под напором неконтролируемой ярости. — Ты... — её голос звучал так, словно она говорила сквозь слой льда. — Ты даже не понимаешь, что со мной сделали эти четыре дня. — Не понимаю. — Я продолжил писать. — Уверены, что мне стоит знать подробности про наспех залеченные шрамы у вас на пальцах? Каюри замерла. Я видел, как её зрачки расширились — не от страха, а от чего-то более примитивного. Голод. Она хотела рассказать. Хотела, чтобы кто-то знал. Но её губы сжались в тонкую линию, когда она заметила, куда я смотрю. Она быстро спрятала руки под стол. — Ты слишком наблюдательный для своего возраста, — прошептала она. Я поставил точку на кандзи и поднял взгляд. — Меня интересуют только фуин. Ваши тайны — ваше дело. Её дыхание стало неровным. Я видел, как молекулы воды в воздухе перед её лицом дрожали от каждого выдоха. — Да зачем тебе?! — Она сорвалась на крик. — Не спеши ты уничтожать своё детство! "Ну да. Не спешить. Только боюсь, если я буду вести себя так, как тебе хочется, в прах превращусь и я, и мелкий, и рыжий коврик у меня в пузе." Кисточка ускорила движения — чёткие, отточенные, набитые тысячами и тысячами повторений, каждый день, четыре недели, без выходных, с перерывами только когда начинало нарывать писчую мозоль. Только я вскрывал её кухонным ножом и отправлялся гулять, пока регенерация Кью латала рану. А потом — снова каллиграфия. Рука не должна дрогнуть. Поэтому работать, сука. Работать. Даже если больно. Особенно, если больно. Рука деревянная? Меняем руку. Мозоль? Ищем нож. Устал? Собрался и продолжаем. У меня нет времени на слабость. Каюри схватила меня за плечи. Её пальцы впились в кости — нежно, но неумолимо. Я видел, как её чакра течёт по меридианам руки — не хаотично, как у большинства шиноби, а точными импульсами, будто она пыталась залатать трещины в моей спине, о которых я даже не подозревал. — Посмотри на меня, — её голос звучал как лёд, треснувший под ногами. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Я поднял глаза от бумаги. В её зрачках плавали искры — не метафорические, а самые что ни на есть настоящие: микроскопические частицы пепла от чего-то бесконечно дорогого, сгоревшего в застенках отдела пыток и допросов. Но она не плакала. — Да, — ответил я, не отводя взгляда. — Я готовлюсь к смерти. Каюри дернулась, будто её ударило током. Её пальцы ослабли на долю секунды — ровно настолько, чтобы я мог вырваться. Но я не стал. — Ты... — её голос превратился в хрип. Я кивнул в сторону стола с кандзи. — Я джинчуурики. Хокаге запретил всем говорить об этом? Идиот. Как можно скрыть от меня то, что на моём теле есть печать, в которой сидит огромный разумный демон? Это, блядь, как игнорировать меч в спине. Каюри начала дрожать. Её пальцы сжали мои плечи так, что кости заскрежетали. — Ты... маленький... мальчик... — каждое слово вырывалось с трудом, будто она говорила сквозь железную маску. — Ты должен бегать, играть, кричать, дурачиться, а не... Я ткнул пальцем в собственное отражение в окне. В глазах горел тот же огонь, что и у неё — только холодный, расчётливый. — Мою печать сделал криворукий имбецил, не понимающий до конца, куда он лезет. Если я не научусь, как её исправить, нам всем пиздец. Поэтому я сижу и пишу. Поэтому я не сплю. Поэтому мне плевать на твои слёзы. Каюри выпустила мои плечи. Её руки повисли в воздухе, пальцы ещё сохраняли форму моего плечевого сустава — будто она боялась, что я рассыплюсь, если она перестанет держать. — Ты... — она качнулась назад, её дыхание стало частым, поверхностным. — Ты действительно думаешь, что сможешь исправить печать Четвёртого? Я пожал плечами, сел обратно. Новый столбик кандзи. Новый. Новый. Новый. Тушь вдруг закапала на бумагу. Странная, жидкая тушь. Я моргнул — и понял, что это не чернила. По лицу стекает что-то тёплое и солёное. Носовое кровотечение. Опять. Каюри замерла, её пальцы сжали край стола так, что дерево затрещало. "Не сейчас", — подумал я и попытался продолжить писать. Но пальцы вдруг онемели, словно перестали принадлежать мне. Кисть выскользнула из руки, оставив кляксу на почти законченном листе. Печать под моей кожей дёрнулась, выбрасывая в сеть чакры такой объём энергии, что каналы загорелись огнём. Но это не был пафосный "ААААА КЬЮБИ" из аниме. Это было очень бытовое: "Почему я не могу удержать кисть?" Рука дрожать не должна. Но она дрожала. Я сжал пальцы в кулак, пытаясь остановить тремор, но мускулы не слушались — будто кто-то перерезал невидимые нити, связывающие мозг с телом. Кисть лежала на столе, пальцы распластались, как паук, опрокинутый на спину. "Кукловод, что бы ты ни делал, немедленно прекрати! Твоя инь сочится в печать! — заорал Кью в моей голове. — Блядь, он не слышит!" Стол подпрыгнул и со всего маху ударил меня в лицо. Темнота — вот всё, что я помнил после этого. Почему-то она была красной. Интерлюдия. Каюри. Узаки нравился этот ребёнок с серьёзным взглядом. У них даже фамилии были похожие Узаки и Узумаки. На этой почве она однажды и подружилась с Кушиной, а потом с Минато, который её часто дёргал на задания, потому что она была одним из лучших бесклановых сенсоров. Может, и до сих пор бы была, если бы не угасший очаг чакры и этот ребёнок, которого у неё забрали и вернули другим. Каюри не понимала, почему она так привязалась к этому мальчику. Он был странным. Слишком умным для своих лет. Слишком наблюдательным. Он видел её шрамы и молчал. Он видел её страхи и молчал. Он видел её бессилие и молчал. Она сидела у пустого стола и молча перебирала исписанные листы. Десятки, сотни одинаковых листов исписанных идеально выведенными кандзи. Окошко хлопало — в этот раз Анбу хватило вежливости его открыть, а не вламываться сквозь стекло — но девушка не обращала на него внимания, а лишь перебирала и перебирала листы, оставшиеся после того, как отключившегося Наруто забрали в госпиталь. У последнего листа не хватало одного символа — джинчуурики упал в обморок на предпоследнем кандзи. Каюри провела пальцем по засохшей крови, смешавшейся с чернилами, и вдруг осознала, что этот ребёнок за месяц переписал учебник каллиграфии целиком. Вручную. Без ошибок. Сотни раз без ошибок, и, вероятно, тысячи если учитывать забракованные листы. Мир качнулся, поплыл, и она поняла что плачет. За всё время в застенках ни слезинки не проронила, а тут почему-то прорвало. — Дура, — она закрыла лицо руками, её плечи затряслись, — Ками, какая же я дура. Решила, он просто упрямый? Он же не спал. Он не ел. Он не играл. Он не жил. Он набивал руку, пока ты пыталась вернуть ему детство. Каюри уткнулась лбом в стол. Щеки были мокрые, пальцы дрожали, но теперь она не могла остановиться. Смех вырывался сквозь слёзы — горький, хриплый, как скрежет ржавых петель. — Ками, он же даже гримасу не сделал, когда кровь пошла носом. Как я могла не заметить? Только досада, как от сломавшегося инструмента. Вот как он к себе относится — как к расходнику. Она потянулась к последнему листу, где недописанная кандзи застыла в полукружии. Чернильная точка в конце мазка растеклась — не от дрожи, а от удара головой об стол. Каюри провела пальцем по кляксе, потом вдруг схватила кисть и резко дописала символ. Линия легла идеально. — Видишь? — её шёпот звучал хрипло. — Ничего сложного. Тебе бы просто остановиться. Просто... дышать. И всё бы получилось. За окном зашуршали ветки, характерно зашипела рация — один из соглядатаев сорвался с места и унёсся в сторону госпиталя. Что ж, значит, живой. Значит, есть за кем наблюдать дальше. Каюри прикрыла глаза, ощущая, как солёные дорожки на щеках подсыхают в холодном воздухе. Её пальцы непроизвольно сжали кисть так, что бамбуковый стержень треснул. Она не поднялась, когда дверь вскрыли без стука. Не обернулась, когда за спиной раздалось прерывистое дыхание и лёгкий скрип ногтя по стальному напульснику. — Отчёт, — сказал Тензо. Не «как он», не «что случилось». Просто — отчёт. Каюри выдохнула через нос, размазывая по столу капли чего-то тёмного — то ли чернила, то ли её собственная кровь из содранных кутикул. — Пятилетний ребёнок, — начала она странно ровным тоном, — за двадцать восемь дней освоил каллиграфический курс средней академии. Без ошибок. С нуля. — Она ткнула пальцем в стопку исписанных листов. — За последние тридцать шесть часов он сделал четыре тысячи двести семнадцать повторений одного кандзи. До обморока. Тензо молча подошёл к столу, взял верхний лист. Его пальцы замерли над кляксой из смеси чернил и крови — идеальная линия, прерванная внезапным падением. — Ты понимаешь, — его голос звучал неестественно спокойно, — что это невозможно? Каюри засмеялась — коротко, резко, как лопнувшая струна. — Ты плохо знаешь Узумаки, — ответила Каюри, не поднимая головы. Её пальцы разжались, и треснутая кисть упала на бумагу с глухим стуком. — Я не понимаю, почему вы все решили, что он обычный ребёнок. Его мать в шесть лет могла перерисовать печать с одного взгляда и рассчитать пространственный вектор в уме. Его отец в двенадцать освоил дзюцу Второго, которую до сих пор стража только втроём делает. Тензо медленно положил лист обратно. Его взгляд скользнул по застывшим чернильным мазкам, по темным пятнам на древесине стола, по дрожащим рукам Каюри. — Тогда почему ты плачешь? Каюри резко вдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Она посмотрела на свои ладони — на чернильные разводы, на следы зубов на костяшках пальцев, на крошечные трещины, оставшиеся от слишком сильного сжатия кисти. — Потому что он не сломался, — прошептала Каюри, стирая пальцем чернильную кляксу. — Он и так был сломан с самого начала. А я... — её голос сломался до шёпота, — я только сейчас это поняла.