My lullaby for you

Есть решения, которые отрезают путь назад.

Их непременно надо принимать.

Реальность часто бывает несправедлива, поэтому обычно говорят, что нужно стремиться во всем находить хорошие стороны. Гарри, насколько мог, следовал этому правилу. Но сейчас его жизнь буквально рушилась на глазах. Если подумать, для него никакой жизни и не существовало как таковой с тех самых пор, как он попал в этот тёмный чулан. Это было существование, в котором его вечными спутниками стали пыль, казалось, намертво въевшаяся в лёгкие, и обступившая со всех сторон темнота. Гарри лежал, глядя в потолок, снова наказанный за опоздание. Кожа ощущалась чужой. Он провёл рукой по ноге и почувствовал, как пальцы проскальзывают по влаге, а внутри всё словно скрутило тугим узлом. Жжение под пальцами разрасталось с новой силой. Руки задрожали. Кожа во многих местах была изранена. Водя кончиками пальцев по телу, Гарри чувствовал, как наливались багровым новые кровоподтёки, как пульсировали старые гематомы и как горели свежие царапины на ногах, спине и животе. Мальчик морщился, едва сдерживая стон от боли. Казалось, на теле не осталось здоровой кожи, но это уже не пугало. В горле встал тяжелый, отвратительный ком, сдавивший дыхание и не дававший сделать вдох. По щекам катились слезы — они, как и царапины, ужасно жгли. Хотелось кричать, но нельзя. Что-то сказать, но кому? Кто услышит его крик, кого заинтересует его боль? Снаружи доносился глухой шум телевизора. Гарри пытался отвлечься, вслушиваясь в шорохи вечера: тихий перестук каблуков тёти Петунии, шуршание страниц её дамского журнала. Как будто ей сможет помочь хоть один из рецептов красоты оттуда, — мальчик хмыкнул в ответ на собственную мысль. Голос тётки заставил Гарри резко сесть, отчего тело прошибло болью до самой макушки, а из горла вырвался хриплый вскрик, перешедший в задушенный кашель. Но женщина закричала на весь дом так отвратительно звонко и визгливо, что перекрыла все остальные звуки: — Дадли, сынок, спускайся, твое любимое шоу сейчас начнется! Кузен поспешил вниз, громыхая пятками и нарочито сильно подпрыгивая на ступеньках. Гарри прикрыл уши руками, потому что этот грохот отдавался пульсом в висках. В следующее мгновение на языке осела известковая пыль, а в голову больно ударил последний кусок отвалившейся от потолка штукатурки. Во рту резко пересохло, безумно захотелось пить. Жар окутал шею, а все звуки вокруг внезапно заглушились, словно в уши залилась вода. Гарри от всей души желал, чтобы Дадли больше не прыгал по лестнице, и закрыл глаза, ощущая, как вместе с ускользающим сознанием внутри словно что-то лопнуло. Он почувствовал сильный толчок в грудь — изнутри. Сознание на миг прояснилось, и он заметил, как пыль вокруг сгущалась, а потом услышал скрип, что-то треснуло, лестница будто бы содрогнулась и ожила. Наступила секунда тишины, а затем снаружи раздались грохот, визг и громкие рыдания. Но мальчик этого уже не слышал — его тело обмякло, и он с глухим стуком повалился на пол. Полчаса спустя в этом доме действительно начинается шоу, но уже для Гарри. Родственники в панике мечутся по дому, снова вокруг шум, Гарри с трудом открывает глаза. Кажется, о нем никто не вспоминает — тяжело. Опять он будет заперт в чулане… Как собака, которая может что-нибудь натворить, пока хозяев нет дома, только о ней хотя бы просят позаботиться соседей. Но, несмотря ни на что, губы трогает лёгкая улыбка. Возможно, то, что он чувствует, называется удовлетворением? Но отчего? Гарри не считает себя глупым, он быстро усваивает свои ошибки, а наивности из него давно выбили металлической пряжкой ремня. Если бы он позволил себе открыто сопротивляться в этом доме, то давно бы уже лежал в гробу, это слишком страшно представить, но он ни на секунду не перестает ощущать, насколько его ненавидят родственники. Внутри бушует буря, но он отчетливо выделяет именно эти ощущения: удовлетворение и странную, почти пугающую радость. Ни тени сожаления, ни крохотного укола совести. Он наблюдает через решётку, как все суетятся в панике. Тётя Петуния бегает по дому, хватаясь за сердце и причитая что-то о рыдающем от боли сыне, пока дядя Вернон, с большим усилием и тяжёлой одышкой, несёт Дадли до машины. Тётя спорит с мужем, нужно ли везти их драгоценного малыша в частную клинику в соседнем городе. Ведь как можно доверять врачам в государственных больницах? В прошлый раз, когда у её крошки заболел живот, они посмели сказать, что он просто слишком много ест! Гарри с трудом улавливает нужную ему информацию, потому что голос тётки, стенания кузена и бормотание дяди сливаются в малопонятный гул. Затем он слышит, как голоса затихают, гудит машина и с громким шорохом гравия уезжает от дома. Только тогда он отпускает себя, позволяя буре внутри выплеснуться наружу. Он смеётся так чисто, как никогда еще не смеялся. Но вместо смеха он слышит собственные рыдания, смех перемежается всхлипами, а потом раздаётся вой, разрывающий грудную клетку. Он обнимает себя руками, раскачиваясь, как безумец, не замечая, что ногтями расцарапывает и без того израненные плечи. Больно, больно, больно, больно… Недостаточно. Через хрипы пробивается рев не ребёнка, а зверя — маленького, раненого, обиженного зверя. Дом дрожит, воздух раскалывается от оглушительного звона разлетающихся стёкол: лопаются окна, трескаются зеркала, бьются даже сервизы в столовой. Яркий свет внезапно ослепляет и сразу же гаснет — лампочки тоже взрываются. И только после этого, медленно и со скрипом распахивается дверь чулана. Это немного отрезвляет мальчика. Он заваливается на бок, тяжело дыша. В легких печёт, горло саднит от крика. Кожа покрыта слоем извести и слёз, её уже стянуло и начинает зудеть. Но мир вокруг словно замер. Постепенно Гарри затихает, глаза застилает пелена слёз. Он смотрит в темноту. Темнота будто следит за ним. Он видит, как грубые огромные руки тянутся к нему из проёма, и утаскивают за собой.

***

— Вставай, ленивое отродье! — Голос тёти Петунии полоснул по ушам, как пожарная сирена. Гарри тряхнул головой, потер лицо ладонями и натянул очки, стараясь сфокусировать взгляд, но перед глазами все еще плясали разноцветные мушки от резкого света из проема распахнутой двери. Его рывком схватили за воротник и вытащили из спасительной темноты в светлый коридор. Ноги, и без того подбитые и дрожащие, подогнулись, он рухнул бы, если бы не крепкая хватка на воротнике. — Завтрак! — прошипела она ему прямо в лицо. От неё резко пахло лаком для волос и дешёвыми приторно-цветочными духами. Накатившая на Гарри тошнота подсказала, насколько его голодный желудок протестует против таких ароматов. «Завтрак». Слово ударило в мозг, как в колокол. Гарри едва не стошнило от резкой смены состояния. Головокружение заставило мир вокруг вращаться: минуту назад он чувствовал себя таким сильным, способным разрушить этот дом до основания, а теперь он снова беспомощный ребёнок, которого оттаскали за шкирку, как нашкодившего щенка. Тётя Петуния отпустила его, и Гарри, не сумев удержать равновесие, повалился на четвереньки. Ладони коснулись холодного пола коридора. Каждый сантиметр кожи на спине и ногах горел — те самые бугры и царапины, о которых он забыл в момент всплеска, отозвались с удвоенной силой. Нужно подняться. Дело не ждёт. Это была словно программа, зашитая в самую подкорку. Вставать, идти и делать, даже если не можешь, ты должен. Иначе яичница пригорит. Если стол не будет накрыт идеально и вовремя, то за дело возьмётся дядя Вернон. Гарри кожей чувствовал холодный блеск металлической пряжки ремня. Перед глазами проигрывалась сцена того, как ремень рассекает воздух, заставляя сердце пропустить удар. Он начал двигаться. Пол ощущался как качели. Хватаясь за обои, Гарри едва не полз — это нельзя было назвать ходьбой. Тело казалось чужим и непослушным, но он упрямо толкал себя вперед, волоча неподатливые ноги. — Ты сможешь, — шептал он себе. — Сделай это. — Он проглотил слезы вперемешку с пылью, осевшей на губах. — Осталось совсем немного… Просто доберись до плиты. Стань невидимым, частью обстановки. Тогда они тебя не тронут. Он стоит над плитой, как в бреду, совершая привычные действия, тянется внутрь шкафчика за солью, но видит только свою руку. Почему пальцы перемотаны? Когда он успел? Вчера его наказали за опоздание, но с руками все было в порядке. Тут он понимает, что мир снова вращается — Гарри больше не стоит у плиты. Он сидит на полу, а Дадли стоит рядом. Этот придурок что, смеется? Пальцы больше не перемотаны, их вид ужасает, но почему-то совсем не больно. Они так странно изогнуты, вывернуты в середине в обратную сторону, как будто их чем-то придавило? Он убирался после завтрака? Что за абсурд, может, он ударился головой? Плита и шкафы стали выше? Гарри замирает в замешательстве и шепчет себе под нос: — Или я снова сотворил странности? А потом в голове будто мелькает вспышка света, он видит, как кладёт руку на край шкафчика, чтобы удержаться. А Дадли, сидевший за столом, оказывается позади и с язвительной улыбкой захлопывает дверцу с такой силой, что Гарри тут же слышит хруст и утопает в пучине невыносимой боли, пронзающей руку, заставляющей закричать и отшатнуться. Именно поэтому он сидит на полу, всхлипывая, прижимая руку к груди, боясь сделать хуже. Он не сдерживается и рыдает, слёзы крупными каплями катятся по щекам, а все звуки захлебываются в рыданиях. — Чего ты воешь, отродье! Хватит прикидываться! Петуния, ты посмотри, он думает, что можно притвориться больным и ничего не делать! — Ему не поверили, что пальцы сломаны. — Хотя он и так больной, на голову, ха-ха-ха! — Никто даже не удосужился посмотреть. Он пытается показать руку тёте, но… — Уйди с глаз долой, опять свои дьявольские фокусы тут показываешь, а ну пошел в чулан! — Она пренебрежительно машет рукой в сторону лестницы. — До завтра не смей высовывать носа, смотреть на тебя тошно. — Тётка отворачивается, как от назойливого, мерзкого насекомого, и мальчик просто оказывается заперт. Его не везут даже в обычную больницу. Он как сумел, осторожно перематывает искалеченные пальцы старым носком и линейкой, стиснув зубы на вороте футболки, старается заглушить рыдания. Он не может долго смотреть на руку, это сводит с ума: три переломленных пальца, а кончик мизинца явно расплющен. Как на киноленте Гарри видит себя: как он сам сидит, разглядывая руку, повязка всё та же, но пальцы каждый раз выглядят распухшими и синеватыми. Он видит, как выполняет домашние дела, незаметно зажав во рту кусочек ткани. Видит, как учительница ругает его за каракули в тетради, пока сам он учится делать все одной левой рукой. Он скулит ночами, крепко уткнувшись лицом в подушку, на протяжении нескольких месяцев. Зачем он видит это? Яичница сейчас подгорит. Нужно убрать посуду. Не видеть больше никогда лиц родственников, которые относятся к нему хуже, чем к бродячей собаке. Нужно ли после завтрака помыть пол? Он хочет выбраться из этого кошмара… Уйти от постоянной боли, издевательств и грязных ругательств в свой адрес. Сбежать как можно дальше. Он безропотно выполняет все поручения, совсем не чувствуя вкуса еды, которую успевает перехватить во время готовки. И с облегчением доползает до своей лежанки. Но во сне облегчения не наступает. Даже там кузен преследует его, как бы Гарри ни пытался скрыться.

***

Кузен и его шайка часто доставляли Гарри неприятности по дороге из школы. Этот день не стал исключением: он долго прятался, перебегая от угла к углу, стремясь быстрее добраться до дома, но они поймали его раньше и затащили в ближайшую подворотню. Гарри глубоко вдохнул, в нос тут же ударил запах сырости и стухшего мусора. Под ногами слегка хрустел гравий. Мальчик старался избегать резких движений и шёл следом за кузеном. В спину летел смех Денниса и Малькольма, по бокам шли Пирс и Гордон. Наконец Дадли перестал тянуть Гарри за ворот футболки и зашагал впереди, периодически оглядываясь, и с каждым разом его улыбка становилась шире. Руки Гарри дрожали, и он спрятал их в карманы. Шансов сбежать практически не было, они все были крупнее и сильнее. Было бы лучше, будь кузен один. Тот хотя бы родной и привычный, да и сбежать от него проще. — Уродец, ты снова решил, что сможешь вот так просто сбежать от нас? — Кузен толкнул его на землю. Камни больно впились в ладони, кожу неприятно запекло. Но Гарри упорно молчал. На жирной физиономии Дадли расплылась гадливая улыбка. Гарри почувствовал себя так, словно его окатили помоями. Мурашки пробежали по телу, а живот скрутило от тошноты. — Посмотрите, парни, он снова валяется в куче мусора! Кажется, ему это нравится, раз он не прячется лучше! Теперь от него так воняет, что дышать невозможно. Надеюсь, домой тебя не пустят! — Слушая эти речи, мальчик чувствовал такую кипящую злость, что хотелось вцепиться ногтями и разодрать это жирное лицо, но он лишь опустил голову, едва заметно улыбаясь образам, которые подкинуло воображение. Гарри хотелось бы сказать в ответ: «Сдохни, тогда дышать вовсе не придётся», но это было бы слишком дерзко в его ситуации. Как и вцепиться руками в горло, издающее этот мерзкий, издевательский смех. Отвратительно. — Парни, уродец заслужил наказание, он сегодня слишком плохо спрятался и испортил нам всё веселье! Они старались заставить его заплакать, глумились и сыпали оскорблениями. Но все это не вызывало в его душе никакой реакции. Ничего, кроме злости, усталости от бессилия и безвыходности. Взгляд мальчика равнодушно скользил по лицам, по трещинам на кирпичной стене здания. Мох такой зеленый. Зеленый — это приятно. Внимание привлекли тёмные пятна на мусорных баках. После «веселья» с кузеном кожа снова станет такого же цвета. Старые синяки даже не успели пожелтеть. Губы поджались. Очень досадно. Когда кузен не дождался нужной реакции, в ход пошли пинки. Тупые удары в ребра лишали возможности дышать. Затылок ныл, ухо горело, как будто его прижали к горячей печке. Но мальчик все равно не заплакал. Гарри свернулся в клубок, защищая голову. Все вокруг словно тускнело, и он уже не чувствовал ударов так остро, лишь слабые отголоски. Казалось, что его тело больше не принадлежит ему. Закусывая губы, Гарри ждал, когда им всё это надоест. И к его великому облегчению, хулиганы в этот день довольно быстро удовлетворились — или просто заскучали? Как ни в чём не бывало, они продолжали смеяться и веселиться, пока не ушли. Мальчик остался лежать грязным, неподвижным комком, собирая крохи оставшихся сил, чтобы встать с земли и добраться домой. Но глаза оставались пустыми еще долгое время. Сначала он даже не заметил, что его наконец-то оставили в покое. Холод камней начал пробирать сильнее, но встать было сложно. Лишь чудом удалось сесть, опираясь на руки. Раненая кожа саднила, ухо опухло. Гарри дотронулся до него и понял, что мочка странно висит — на пальцах осталась липкая влага. Желудок тут же скрутило спазмом. Его вывернуло водой и желчью. Мочка уха была почти оторвана. Голова кружилась, а спазмы не прекращались. Мальчику потребовалось больше получаса, чтобы подняться на ноги. Они дрожали и подкашивались, колено неприятно щёлкало, но Гарри старался идти быстрее. Причиной спешки был дядя Вернон, установивший для него правило: «Мальчишка, ты должен возвращаться домой ровно через два часа после уроков, мало ли что случится, и не смей вытворять ничего странного, иначе гнить тебе до конца жизни в психушке». Обычно Гарри первым делом заходил в библиотеку — единственное место, где Дадли не пытался его достать. Под строгим взглядом библиотекаря тот даже шагу не смел сделать в сторону младшего. В тишине зала мальчик спокойно делал домашнее задание, а затем шел домой немного заранее, чтобы избежать лишних тычков от тётки или наказания от дяди. Сегодня Гарри опоздал всего на полчаса, но уже знал, что по ту сторону двери его ожидает дядя Вернон, а в его руке, вероятно, зажат старый кожаный ремень. Он уже заранее чувствовал на себе гневный взгляд, видел, как рука крепче сжимает петлю. Синяки после стычек с шайкой Дадли обычно проходили за пару дней, но от удара металлической пряжкой ремня оставались не только отвратительные черно-фиолетовые следы, но и глубокие царапины, заживающие гораздо дольше и напоминающие о себе при каждом случайном движении. Глубоко вдохнув, Гарри поставил ногу на первую ступеньку. Сделал три шага вперед. Щелчок двери за его спиной. Помогите. Веки склеились от высохших слёз, погнутые очки нашлись в ногах. Темнота все не рассеивалась. Закрыли в чулане? Так хотелось вдохнуть, но одно движение, и легкие пронзило и сковало. Тело стало каким-то ватным, Гарри с усилием согнул ногу в колене. Голос тётки доносился звонкими нотами. Ужин. Точно, сегодня он должен приготовить ужин. Он слез с лежанки, едва ли не ползком добираясь до кухни, это было необходимо, если он не хотел снова пострадать

***

Окутанный бессильной злостью, мальчик поднимается ведомый навеянными видениями, намереваясь открыть дверь, но неожиданно проваливается в тёмный проём, дверь уже открыта. Воздух вокруг кажется тяжёлым и словно покалывает кожу — так бывало, когда его странность вырывалась наружу, но в этот раз всё случилось само, пока он спал. Эта неведомая, разлитая в пространстве сила всё ещё продолжала опасно искрить и потрескивать в темноте коридора, но Гарри, оглушённый происходящим, пока не понимал этого. Свет нигде не горел, в комнате было прохладно, занавески колыхались, осколки стекла россыпью устилали пол и тускло блестели в свете уличных фонарей. Мальчик замирает в изумлении — это необычно, так же странно, как и его отраставшие за ночь волосы. И дядя всегда запирает дверь на замок, как только Гарри оказывается в чулане. Это те самые странности, за какие ему особенно сильно достается? Те ненормальные способности, за которые его попрекают с самого детства? Родственники не любят странностей. Очень не любят. Особенно дядя Вернон. Гарри знобит, холодный ветерок неприятно облизывает открытые участки тела, голова все еще кружится, он встряхивает волосы с глаз и понимает, что сейчас нет времени удивляться — об этом он подумает позже. Похоже, он уснул, и его охватили кошмары. Он щурится, пристально смотрит на циферблат часов на тумбочке. Почти полночь, впереди еще целая ночь. Родственники, скорее всего, вернутся не ранее позднего утра. После вновь пережитых во сне картин, он чувствует, как страх все сильнее расплывается оставляя место решимости. Так больше жить невозможно. Его тело изнурено, но в голове уже давно зрела жажда свободы. Первое, чего он желает, — принять горячий душ. Зеркало так же осыпалось крупными осколками прямо в раковину. Но лампочка, к удивлению, осталась целой. Ноги касаются холодного кафельного пола, желая поскорее согреться, Гарри дрожащей рукой выворачивает вентиль крана, пуская воду, но быстро осознает свою ошибку, когда горячие струи воды попадают на царапины. Лицо искажается от боли, что-то внутри него, та самая непонятная сила, мягко притупляет ощущения, помогая телу притерпеться к жару, через несколько минут тело полностью привыкает, и он прикрывает глаза, наслаждаясь ощущением чистоты, как расслабляются мышцы и перестают ныть синяки и шишки, как исчезает ломота в сломанных пальцах. Он размышляет о том, что под угрозой не только его здоровье, но так он скоро совсем сойдет с ума, уже начал. Оставаясь в этом доме, его жизнь неизбежно закончится, как бы сильно он ни желал, что бы это не случилось. Вряд ли тут его ждёт лучшее будущее, чем если бы он жил в приюте или на улице. Наконец-то появилась возможность изменить свою судьбу, и он намерен ею воспользоваться. Он на правильном пути восстановления своей жизни и избавления от мучений, которые терзали его все это время. Более того, шанс сражаться за свою независимость и достоинство вызывает в нем странное, но приятное волнение.

***

У Гарри нет своих собственных денег; ему никогда не давали ни пенса. Но кузен собирал монеты, и полная копилка дала ему новую надежду, что все удастся. Быстро опустошив её, он получил почти сотню фунтов. Если тратить экономно, то ему хватит на первое время. Что будет дальше, он старался не представлять. Также Гарри обыскал комнату кузена и нашёл сумку. Он собрал старую одежду Дадли, которую тот носил еще в первом классе. Она выглядит довольно широкой, но всё же лучше подойдет Гарри, слишком худому и невысокому из-за суровых условий. Он складывает в рюкзак всякую мелочь: какие-то остатки туалетных принадлежностей, несколько носков и прочие полезные мелочи, стараясь взять с собой все, что сможет пригодиться. Ещё он обследует все шкафы и комод тёти Петунии, вспоминая, как она прятала ценную шкатулку в этой комнате. Однажды, убирая, он нашёл её, но едва успел заметить, что в ней, как тётка с криком отобрала вещь и скрылась в своей спальне. Внутри были фотографии. И в глубине шкафа он находит истрепавшуюся плетеную корзину, шкатулка аккуратно завёрнута в небольшой клетчатый плед. Без колебаний он берет плед и то, что в него завернуто, прячет в рюкзак и спешит вниз. Напоследок, прикрыв дверь чулана, Гарри, обливаясь холодным потом, выпрямляет спину и расправляет плечи, избавляясь от страха, который сковывал его столько лет. Он делает шаг к двери и ощущает необычайный подъем — это тот момент, когда он перестаёт быть простым послушным мальчиком для битья и превращается в решительного молодого человека, готового на все ради своей свободы. Он перегрызет горло любому, кто попытается отнять у него это чувство. Переступая через порог, он замирает на мгновение. В голове бьётся одна-единственная, отчаянная мысль: скрыться, исчезнуть, навсегда стереть себя из их жизни, чтобы никто и никогда не смог его найти. Это дикое желание стать невидимым оказывается настолько концентрированным, что срабатывает как пусковой крючок. Его странность послушно откликается на этот беззвучный крик, глухим щитом сворачиваясь вокруг мальчика и намертво отсекая его след от любого, кто вздумал бы его искать. А оставшиеся в пустом доме невидимые искры получают свой последний, роковой импульс, начиная медленно и незаметно разгораться в тишине. И вот он бежит, бежит из этого дома, из этого ада. Пришло время закончить эту главу своей жизни. Теперь он больше не будет «уродцем», отравляющим им жизнь своей ненормальностью. Он не будет больше «неблагодарным псом» и «бесполезным грузом», который им подкинули под дверь, как мусор. На сердце у него бьётся ритм надежды. Он верит, что родственники ненавидят его настолько, что не станут искать. Неважно, какие трудности ожидают его впереди. Он знает, что переживёт их. А если не сумеет справиться — то хотя бы умрет свободным, и это знание приносит облегчение. Гарри поднимает голову в небо, снова останавливается. Его ждет неизвестность, но он готов встретить её с открытой душой.