Побудь со мной в темноте

Из-за очередного задания Леон поехал к семье Джона Винта лишь спустя неделю, хотя и семьёй этих людей уже нельзя было назвать. Жена Джона несколько лет назад вышла за другого и теперь тот растил его дочь Кейси как свою. Благо, что жена Джона не настраивала дочку против родного отца и не имела ничего против их редких встреч, потому Леона встретила без осуждения и впустила в дом. Выслушала, нахмурилась и попросила подождать. Он молча стоял в гостиной и посматривал по сторонам. Думал, что, наверное, только в сказках бывало так, что люди встречались, влюблялись и оставались вместе до конца жизни. С его работой так не бывало. У большинства агентов если что и складывалось, как у Джона, так ненадолго. Даже сам Леон при всём своём обаянии и манерах не имел долгих и крепких отношений, хотя знакомился с девушками часто, охотно ухаживал, получал некоторое удовольствие, а потом расставался. В его жизни встречались милые и красивые девушки, которые быстро в него влюблялись и готовы были идти с ним хоть под венец, но беда была в том, что хватало их ненадолго. Едва только заканчивался конфетно-букетный период, как наступал тревожный и переломный. Мало кто выдерживал неизвестность при внезапной разлуке, начинались разговоры из разряда: «А может, ты бросишь всё и уйдёшь?» Эти разговоры порой доходили до предложений работать охранником на складе или менеджером в магазине. Уйти Леон, конечно, мог, но чего ради? Чтобы торчать на каком-нибудь складе и жалеть, что мог бы спасать чужие жизни и наказывать виновных, а вместо того притаился где-то как слабак? Эти вот милые и якобы самоотверженные девушки по факту не были такими, какими пытались казаться, не понимали ни его, ни его приоритетов, а он не мог им объяснить, почему эта работа для него важна. Бывали, конечно, особы куда более закалённые и раскованные, но с ними было не очень комфортно. Леон, как он сам шутливо говорил, оставался романтиком и не понимал, зачем ему отношения с теми, для кого он был очередным незначительным увлечением. Такие женщины очень походили на некоторых его коллег, с которыми он иногда оказывался в одной постели. И им, и ему было нужно отвлечься от всего на одну ночь, сбросить напряжение пару раз в месяц или в неделю, и отношениями это назвать можно было с очень большой натяжкой. Словом, Леон уже свыкся с мыслью, что с его образом жизни он вряд ли когда-нибудь встретит женщину, с которой будет приятно и общаться, и дружить, и предаваться страсти без сожалений, что скоро всё обязательно кончится. — Привет! Ты от папы, да? Кейси Винт было семь лет, и она была ещё не в том возрасте, чтобы задаваться вопросами, почему родной отец редко к ней приезжает, а мама нашла себе другого мужчину. — Привет! Да, я от него, — улыбнувшись, сказал ей Леон и передал письмо Джона. — У тебя что-нибудь есть для него? Я бы ему обязательно передал при встрече… — Скажи, что я его люблю! — попросила Кейси. — А ты не хочешь это ему написать? — предложил Леон. — Твоему папе было бы приятно прочитать… — Сейчас! Кейси взяла фломастеры и написала послание на листке, нарисовала сердечко, бережно сложила листок и передала Леону. — Подожди, Шаки тоже ему передай, — попросила она и вернулась с небольшим потрёпанным зайчиком. — Он приносит удачу! Папе удача пригодится! — Да… пригодится, — тихо согласился Леон, забирая игрушку и смотря в наивные детские глаза, к счастью, пока ещё не познавшие ничего дурного. Бывшая миссис Винт ждала у двери и дала парочку фотографий дочери, чтобы было что показать Джону. Леон кивнул и вышел из дома. Она молча закрыла за ним дверь, и другой мир, где есть тепло, любовь и уют, тотчас растворился как дымка.

***

— Простите, вы сказали, мистер Винт на прогулке? — Да, всё верно, сэр. Пройдите через вон тот коридор, поверните направо и выйдите во внутренний двор. — Понял. Благодарю. В клинике Леону сказали, что Джон на прогулке. Он не поверил — тот с койки без помощи не вставал — но всё же пошёл в указанном направлении. Солнце к этому времени заходило за горизонт, и двор заливал тёплый янтарный свет. По дорожке прогуливались две дамы в возрасте и о чём-то тихо беседовали, чуть дальше, за столиком, дремал средних лет мужчина у шахматной доски, пока другой поправлял на носу очки и пялился в газету. Ещё дальше медсестра держала за ручки инвалидную коляску, в которой сидел молодой бритый парень и злобно смотрел на зелёную траву, как будто желая её вырвать с корнями лишь потому, что не мог на неё встать. Леон прошёлся ещё немного и внезапно замер. Лишь двое пациентов выделялись на общем фоне как две белые вороны, нашедшие друг друга. Джон тоже сидел в инвалидной коляске, укрытый до пояса пледом. Всё такой же бледный, худой, осунувшийся. Лицо и руки всё больше покрывала пугающая взгляд паутина тёмных вен, будто остаток болезни в нём как паук всё больше захватывал его в своё тёмное царство. Но сегодня он улыбался. Не натянуто. Естественно. Так, как улыбался раньше, когда был моложе и полон сил. Джон улыбался Джилл, находившейся от него в паре шагов. На ней по-прежнему была светлая футболка, серые штаны и светлые тапочки — похоже, или её любимые вещи, или же стандартный комплект, выданный в клинике, — но и в них она чувствовала себя естественно хоть в здании, хоть на улице. Она не замечала никого другого рядом, лишь показывала что-то Джону, что даже Леон на неё засмотрелся. Он не слышал, что она говорила, но видел её жесты и то, как быстро менялось выражение лица. То она выпрямлялась и поджимала губы, то горбилась, надувала щёки и хватала невидимое ружье в обе руки, стреляла в сторону, выпрямлялась, хватала с пояса невидимую рацию, что-то докладывала, снова горбилась и хватала ружьё. Леон понял, что она рассказывает историю и изображает двух бойцов: одного крупного, для которого приходится горбиться, надувать щёки и хмуриться, а другого — поменьше и тоньше. Судя по всему, Криса и саму себя. История была столь увлекательной, что Джон тоже ничего и никого больше не видел. В какой-то момент воображаемый Крис схватил с пояса гранату, зубами сорвал с неё чеку и бросил в сторону. Джилл взмахнула руками — очевидно, изобразила взрыв, — потом снова сгорбилась и сказала что-то такое, отчего Джон вдруг покачнулся на инвалидной коляске и расхохотался так, что другие пациенты повернули головы, желая понять, кто же нарушает спокойствие во дворе. Даже озлобленный на весь мир парень ненадолго отвлёкся и перестал выжигать взглядом траву. Леон невольно улыбнулся и двинулся вперёд. — Серьёзно?.. — Джон от смеха закашлялся, но сплюнул тёмную кровь и снова продолжил улыбаться. — И что ты… доложила начальству? — хрипло спросил он. — А что я должна была доложить? — спросила Джилл. — Сообщила, что цель уничтожена. — И они… не стали… спрашивать подробности? — Почему не стали, стали. Крис изложил всё в отчёте и ещё додумался написать, что взрыв был вызван необходимостью устранить малейшую угрозу распространения остатков вируса. Джон сделал вдох и утёр пальцами слёзы, выступившие на глазах. — Чёрт… хотел бы я видеть их лица, когда они… это читали. — О, уверяю тебя, лица у них были каменные. Крис даже убийство таракана может представить так, как будто это враги подбросили новый тип биооружия, а он его героически уничтожил выстрелом из ружья. — Главное, чтобы не выстрелом из гранатомёта, — приблизившись, сказал Леон. — Привет, Леон, — наконец заметил его Джон, — ты такую чумовую историю пропустил… — О, я не сомневаюсь, твой гогот на всю округу было слышно. — Привет. Джилл повернулась, и он заметил, как засветились её глаза. На бледных щеках проступил румянец, а на губах сохранилась улыбка. Возможно, она была рада хоть с кем-то пообщаться в этом месте, где дни шли однообразно, а возможно, была рада вспомнить что-то и развеселить Джона. Леон на мгновение забыл, что хотел сказать, лишь засмотрелся на неё и подумал, насколько же она очаровательна даже такая: без косметики, напускной приветливости, желания кому-то угодить. — Привет, — сказал он, тоже продолжая улыбаться, как будто она зарядила своим рассказом и его самого. — А правду говорят, что Крис как-то лупанул по каменному валуну кулаком и тот откатился? — Ну нет, на это я не буду отвечать, — отказалась она и посмотрела на Джона. — Даже не думайте, что я вам открою этот секрет. — Слыхал? Она знает правду, — заметил Джон. — А мы с тобой два спецагента и до сих пор не в курсе, чушь люди несут или нет. — Кошмар, и что же нам теперь делать? — подхватил Леон, всё ещё не сводя взгляда с Джилл. — Пытать её нельзя: она слишком хорошенькая. Может, умолять? Или подкупить? — Или забыть об этом, — предложила Джилл. — Ладно, я вижу, вам и без меня есть о чём поболтать… Джон, оставляю тебя на Леоне. Но если что, зови. — Спасибо, Джилл, увидимся! — бросил Джон, и они оба какие-то мгновения смотрели ей вслед. — Скажи правду, что она такого сделала, чтобы ты наконец вытащил свои кости на солнце? — помолчав, спросил Леон. — Пистолет нашла и обещала колено прострелить? — Да нет, сказала, что если я не пойду, то и она не пойдёт, останется со мной в шахматы играть, — ответил Джон. — Не мог же я ей позволить весь день в палате торчать? — Хм… хитро. — Да… она хороша. Сейчас бы сбросить годков пять, и я бы за ней приударил. — Да и ты сейчас ничего. Не скромничай. — Да нет, уже не тот, ей кого-то… поэнергичнее и интереснее надо. Она достойна лучшего. Джон вдруг перевёл задумчивый взгляд на Леона, как будто кого-то интересного нашёл, и последний тут же вспомнил, зачем он приехал. — Тебе, кстати, Кейси просила передать, — сказал он, доставая из внутреннего кармана куртки и записку, и зайку. — А это от твоей бывшей, — прибавил Леон, приложив парочку фотографий. — Спасибо, — тихо ответил Джон, взяв руки игрушку и всё остальное. — Кстати… если ты не занят, может, сыграем партию? Или ты… торопишься? — Хм… да давай, я свободен.

***

После первой партии наступила вторая, казалось, на первой они лишь разминались и поочередно делали глупые ходы. Проигрыш Леона ни каплю не тронул, но на второй раз он вдруг сам не заметил, как включился в игру и не захотел терять фигуры. — Давай-давай, сейчас мы твоего коня-то уберём, — подначивал его Джон, смотря на доску с какой-то азартной решимостью, будто хотел выиграть не просто партию, а что-то большее. — С фига ли это ты моего коня уберёшь? Твоя ладья сейчас раньше улетит, — предупреждал его Леон. Джон время от времени кашлял, бил себя по груди кулаком, но потом глубоко вдыхал и продолжал игру. Медсестра заглядывала к ним дважды — спрашивала, не нужно ли что, качала головой и оставляла одних. За окнами стемнело, отчего вдали и по периметру клиники зажглись фонари. — Шах, твою мать! — в какой-то момент сказал Джон, припечатав офицера к клетке. — Чёрта с два, — ответил Леон, вышвырнув его офицера с линии атаки. — Тварь, не обходи меня по флангу! — Так следи за флангом, балда. Через какие-то минуты Леон припечатал коня в том месте, откуда его нельзя было выкинуть, и Джон был вынужден признать поражение. — Чёрт, опять ты меня обошёл… — Нечего было выделываться. — Ничего, я ещё возьму реванш и ты пожалеешь об этом. — Отлично, только давай не сегодня. Леон пожимал ему руку и уходил из палаты с улыбкой. Джон был всё так же бледен, тяжело дышал, но почему-то от его вида впервые ничего не сжалось внутри и не навалилась тяжесть. Сегодня он был энергичен, и за это, видимо, стоило благодарить только одного человека. Того, кто, в отличие от других пациентов, не видел в нём оживший труп, разваливающийся на глазах. Судя по тому, что Леон услышал за время двух партий, Джилл не раз посещала Джона и общение с ней помогало ему хоть ненадолго забыть обо всём остальном. — А Джилл Валентайн в какой палате? — спросил Леон у медсестры в коридоре. Он решил, что обязан хотя бы поблагодарить её за участие в судьбе Джона и поцеловать руку. — В двести пятнадцатой, но её сейчас там нет, она на концерте, — ответила медсестра. — На концерте? — переспросил он. — Вы отпустили пациента вечером на концерт? — О, простите за путаницу, сэр. Боюсь, я неправильно выразилась. Вы можете найти мисс Валентайн во втором зале на третьем этаже. Разберётесь или вас проводить? — Разберусь. Благодарю. Леон поднялся на третий этаж, немного прошёлся по коридору и замедлил шаг, приближаясь ко второму залу. Из-за двери доносилась знакомая мелодия, и, что удивительно, эта мелодия была как живая, а не льющаяся из динамика. Леон толкнул дверь, прошёл внутрь и замер. На пианино, на тумбочках, на подоконниках горели лампы, отбрасывая мягкий свет. Несколько женщин в халатах сидели на диванах. Одна из медсестёр стояла, прижавшись к стене. В кресле, откинувшись на спинку, сидел усатый тип и с задумчивым видом дирижировал пальцем. В тёмном углу сидел настороженный парень, обнимая себя за плечи и смотря в одну точку. Но приковали внимание Леона не они. За пианино он увидел Джилл. Она всего лишь сменила футболку на светлую блузку, а вместо тапочек надела туфли, и уже перестала казаться пациенткой этой клиники. Её пальчики бегали по клавишам — быстро, легко, почти невесомо, как будто она делала это всю жизнь. Бледное лицо было сосредоточено, глаза направлены на нотную тетрадь. Леон смотрел на неё и не верил, что это Джилл Валентайн. Напарница Криса Редфилда не могла быть такой… очаровательной? Талантливой? Невероятной? При встречах с другом он обычно представлял себе на месте его напарницы перекаченную женщину или даже грубую тётку, способную взвалить на плечи мешок с песком и рявкнуть так, что можно подпрыгнуть, но уж точно не общительную и дружелюбную девушку. Как у Криса под боком могла находиться такая жемчужина? Он её что, всё время за своей широкой спиной прятал? Или на базе держал взаперти, подальше от чужих глаз? Леон опустился на ближайшее свободное кресло и пожалел только об одном — что у него нет букета. Такая девушка была достойна восхищения, цветов и подарков, а он впервые был без ничего и мог на неё только смотреть.