С самого начала.

***

Святая святых - кабинет мистера Гонта находился в самом старом крыле поместья, куда не ступала нога гостей. Даже миссис Гонт предпочитала не появляться здесь без крайней необходимости. В то время как остальное поместье дышало роскошью, здесь не нашлось места ни бархатным портьерам, ни золочёным рамам фамильных портретов. Книги, инструменты, карта и ничего более. Комнату спроектировал ещё прадед, помешанный на астральной геометрии. Он считал, что углы мешают току некротической энергии, и приказал выстроить идеально круглый зал с куполообразным потолком. Потолок был расписан под звёздное небо, однако созвездия на нём складывались не в Ориона или Кассиопею, а в руны древнего языка, который Гонты использовали для настройки своих первых астральных порталов. Мальчишкой мистер Гонт лежал на полу, задрав голову, и пытался прочесть их. Теперь он знал руны наизусть, но в минуты раздумий всё ещё поглядывал вверх. Вдоль стен выстроились книжные шкафы - тёмные, потрескавшиеся, пахнущие старым пергаментом и астральной пылью. Книги стояли в беспорядке, понятном одному лишь хозяину: корешком наружу, стопками, раскрытые на нужной странице и придавленные для верности осколком обсидиана. Среди фолиантов по некромантии затесались тома по ботанике, а также пара детективных романов для тех вечеров, когда работа не шла. В центре возвышался массивный рабочий стол. Ни чернильниц, ни семейных фотографий в рамках - поверхность занимали только инструменты. Астральный ключ на цепочке. Кристаллы-накопители в бархатном мешочке. Лупа. Пара старых компасов, показывавших направление на ближайший астральный разлом. Толстая тетрадь в кожаном переплёте для наблюдений. Единственной личной вещью оставался маленький портрет на стене. Миссис Гонт в молодости, задолго до рождения Агаты, улыбалась с него легко, почти шаловливо. Но главной в кабинете была карта. Она занимала всю северную стену, от пола до купола. Мистер Гонт сам, ещё молодым человеком, выводил её первые контуры. Тогда карта напоминала созвездие: сотни огней, каждый из которых был персональным миром, чьей-то вечностью, оплаченной при жизни. Двадцать лет они горели ровно. Сегодня они гасли. Первый толчок мистер Гонт почувствовал за час до полуночи - глухой, далёкий, словно землетрясение в другом полушарии. Один из огней в секторе Семи Холмов дрогнул и погас. Он отложил перо. Сбой? Такое случалось прежде - иногда душа сама гасила свой мир. Обычно он успевал перенастроить сектор. Через несколько минут погасли ещё три огня. В разных концах карты. Ещё пять. Ещё десять. Он стоял и смотрел, как гаснет дело всей его жизни. Это походило на цепную реакцию. Сектор Лунного Озера - тридцать четыре души. Сектор Старого Леса - пятьдесят одна. Сектор Золотых Полей, его лучшая работа, - девяносто восемь душ. Все погасли за несколько минут. Он не кричал, не звал слуг, просто стоял, и с каждым погасшим огнём что-то внутри него тоже гасло. А потом он увидел это. На карте, в секторе восточного склона Невермора, вспыхнула особая метка. Не душа клиента. Кровь Гонтов. Агата активировала браслет. Он узнал сигнатуру мгновенно - сам настраивал этот кристалл пятнадцать лет назад, когда дочь была ещё ребёнком, а он лишь начинал подозревать, что однажды ей понадобится собственный астральный ключ. У него должно было остаться время. Подготовить её. Объяснить, как контролировать заряд. Как избежать обратного захвата. Как выжить. Он не успел. Метка вспыхнула и погасла. И сразу вслед за этим по карте прокатилась новая волна разрушения, самая мощная. Сектора гасли быстрее, чем он мог сосчитать. Астральный ключ на его шее завибрировал - тонко, жалобно, как насекомое, бьющееся о стекло. Один из кристаллов на столе треснул с тихим звоном, серебряная пыль посыпалась на тетрадь. И он понял: там, у восточного склона, что-то пошло не так. Агата активировала артефакт, и ткань Некрополиса разошлась, словно водородная бомба на муравейник. - Нет. Нет, нет, нет... Ни один портал не отвечал. Он метался по кабинету, шаги гулко отдавались под куполом, круглый зал превратился в клетку. Хватал книги с полок, швырял на стол, листал, не читая, отбрасывал. Страницы мелькали перед глазами: формулы, схемы, руны - всё слилось в бессмысленный узор. Он знал каждую строчку, каждую сноску, каждую пометку на полях. И знал, что среди них нет ответа. Не существовало способа стабилизировать разрушающийся астрал. Не существовало способа вытащить дочь из-под обломков миров, которые он сам построил. Он остановился посреди кабинета. Ворот рубашки расстёгнут - когда успел? Волосы растрепаны, дыхание тяжёлое, сбитое. Ключ на цепочке всё ещё вибрировал, но теперь эта дрожь казалась издевательской, насмешливой. Он повернулся к карте. От сотен огней осталось меньше десятка - тусклых, дрожащих, как свечи на ветру. И один из них, самый слабый, пульсировал на границе разрушенных секторов. Он отличался от прочих - не ровный свет души клиента, а неровная, сбивчивая искра. Кровь Гонтов. Агата. Она была там. Живая. Пока. Мистер Гонт опустился в кресло. Ноги больше не держали. Руки дрожали, он стиснул подлокотники, но дрожь не проходила. Ключ на цепочке наконец затих. Кристаллы на столе лежали неподвижно. Он смотрел на последний огонёк и не мог отвести взгляд. Тот пульсировал подобно сердцу. Теперь он знал: именно так мерцает жизнь, запертая в клетке разрушенных миров. Слёзы терялись на черной ткани костюма.

***

Время после пещеры текло странно. Иногда Франсуазе казалось, что прошла целая жизнь, иногда - что она всё ещё стоит на каменном полу и смотрит, как серебристый свет портала гаснет у неё перед глазами. Она замирала посреди разговора или на полпути на занятия. События того дня стирались из памяти, но выражение лица Агаты, её глаза не забывались. Эта секунда будет преследовать её до конца жизни. «Знала ли она, что так будет?» - думала Франсуаза и никогда не получала ответа. Прошло два месяца. Они держались вместе - Айзек, Гомес, Мортиша и Франсуаза. Никто не предлагал, никто не договаривался, просто так вышло. Никто из них не выносил одиночества. Гомес перестал запускать бомбочки, впервые за все годы их знакомства. Мортиша больше не улыбалась своей загадочной улыбкой. Айзек работал, как одержимый, как всегда, но теперь в его работе не осталось огня - одно методичное, мёртвое движение вперёд. Франсуаза старалась быть полезной. Приносила брату еду, которую он не ел. Сидела с Гомесом в библиотеке, пока тот пытался читать и не мог. Помогала Мортише с травами. Она делала всё, что могла, потому что за работой времени думать не оставалось. Думать было страшно. Каждая мысль возвращалась к одному: «Она разжала руки из-за меня. Для них я живое напоминание о том, что случилось».

***

В середине мая, когда каштаны у восточного крыла Невермора покрылись свечками соцветий, Стоунхерста сняли с должности. Решение приняли, не дожидаясь конца учебного года. Директор Джонс, уставший от бесконечных допросов и косых взглядов, подписал приказ о временном отстранении профессора в конце апреля, а в мае совет попечителей утвердил решение окончательно. За Стоунхерстом стояло слишком много: улики, свидетели, трупы. Он ушёл молча. Собрал вещи из лаборатории - те, что не опечатали нормисы, - и покинул академию под конвоем. Говорили, будто он поселился в старом доме у восточного склона, но Франсуаза не проверяла. Ей было всё равно, где он живёт. Важным оставалось лишь то, что он больше не появится в коридорах Невермора, не будет стоять у доски, не станет улыбаться своей холодной, понимающей улыбкой. В столовой обсуждали только это. Студенты шептались, строили догадки, пересказывали друг другу слухи, один страшнее другого. Франсуаза сидела за своим дальним столом и молча ела кашу, комковатую, как всегда по вторникам. Она больше не пыталась пересесть ближе к центру. Иногда к ней подсаживался Гомес. Он всё ещё был громким, но теперь его громкость казалась вымученной - он словно включал её специально, чтобы заполнить пустоту, однако глаза всегда выдавали. Он рассказывал о расследовании, о том, как адвокаты Хармонов нашли новые улики, о приближающемся суде. - Его посадят, - говорил Гомес, размешивая сахар в чае. - Точно посадят. Хармоны землю роют. - Они роют землю из-за сына, - тихо отвечала Франсуаза. - Не из-за Агаты. Кто знал, что Стоунхерст натравливал Хайда на всех, кто перешёл ему дорогу. А Хармон... Она пожимала плечами, не договаривая. Франсуаза прекрасно помнила хриплый вой ужаса Николаса. Гомес замолкал. Ложка замирала в стакане. - Из-за неё тоже, - произносил он через паузу. - Просто у них свои счёты.

***

Церемония прощания прошла в последнюю субботу мая. Почти летняя жара обрушилась раньше срока, и могильщикам на семейном кладбище Адамсов-Гонтов пришлось работать в одних рубашках. Всё утопало в одуванчиках. Воздух пах нагретой землёй и цветущей акацией. Надгробие поставили пустое - не было ни тела, ни клочка одежды, который можно было бы предать земле. Только имя, выбитое на чёрном мраморе. АГАТА ГОНТ Адамсы пришли полным составом. Тётя Элеонора не приехала - слишком слабая для такого путешествия, - но прислала венок из чёрных лилий. Гомес, бледный и осунувшийся, в тёмном костюме, который одолжил ему отец, стоял у края могилы и смотрел на цветы, устилавшие пустой гроб. Мортиша держала его под руку. Она не плакала, но глаза её покраснели от невыплаканных слёз. Франсуаза стояла позади всех. Ноги сами не несли её ближе. Казалось, стоит приблизиться к могиле - и каждый увидит правду: это из-за неё. Из-за неё теперь стоит пустое надгробие среди одуванчиков. Убийца - она, а не Хайд. Айзек тоже держался в стороне. Он не плакал, ни с кем не говорил, просто стоял и смотрел на имя, выбитое на камне. Франсуаза проследила за его рукой: он незаметно поправил рукав рубашки, под которым скрывался агатовый браслет. Мистер Гонт на похороны не пришёл. Миссис Гонт - похудевшая, постаревшая на десять лет, в чёрном платье, слишком тёплом для мая, - не произнесла ни слова за всю церемонию. Когда всё закончилось, она подошла к могиле, положила на камень сухую чёрную лилию и ушла, не оглядываясь. Франсуаза смотрела ей вслед и думала: «Она тоже знает. Знает, что Агата жива, но никто ничего не может сделать». После церемонии они собрались в мрачной гостиной поместья Адамсов: Гомес, Мортиша, Айзек и Франсуаза. Никто не говорил. Никто не знал, что сказать. Гомес налил всем чаю, но чай остыл, и никто к нему не притронулся. Айзек сидел у окна и смотрел на кладбище, где могильщики засыпали пустую могилу землёй. - Я не верю, - сказал он вдруг. - Я не верю, что она мертва. Никто не ответил. Этого и не требовалось.

***

Судебные заседания начались через неделю после похорон и растянулись почти на месяц. Семья Хармонов вцепилась в Стоунхерста мёртвой хваткой. Дело касалось не Агаты - оно касалось Николаса Хармона, единственного наследника, убитого прошлой осенью при загадочных обстоятельствах. Тогда расследование зашло в тупик: тело нашли в лесу, растерзанное, с ранами, которые не мог оставить ни один известный зверь. Хармоны подозревали всех - Гонтов, Адамсов, даже собственных слуг, но доказательств не было. Теперь они появились. Расследование дела Хайда вывело следствие к пещере у восточного склона. Среди старых следов и обрывков одежды обнаружили фамильный перстень Хармонов - тот самый, что пропал с пальца убитого. Его опознали по гравировке. Экспертиза установила: Хайд убил Николаса тем же способом, что и остальных жертв. А Стоунхерст знал о Хайде. Изучал его. Использовал. Адвокат Хармонов выстроил обвинение на трёх пунктах. Стоунхерст знал о существовании зверя и не сообщил властям. Стоунхерст использовал Хайда в своих целях - это подтверждалось записями из лаборатории. Стоунхерст нёс косвенную ответственность за смерть Николаса, поскольку именно его манипуляции позволили зверю оставаться на свободе. Стоунхерст пытался защищаться. Он твердил, что его подставили, называл Айзека Найта сатаной во плоти, истинным виновником - это он создал поглотитель, он выпустил Хайда. Слова разбивались о показания свидетелей. Гомес дал показания - спокойно, чётко, без единой шутки. Мортиша подтвердила. Шериф Уокер после осмотра лаборатории Стоунхерста предоставил отчёт, не оставлявший сомнений. Гонты присоединились к процессу отдельно. Миссис Гонт наняла собственного адвоката и подала иск от семьи: исчезновение единственной наследницы, разрушение Некрополиса, ущерб, который невозможно оценить. Она сидела на заседаниях с прямой спиной и сухими глазами, и только пальцы, сжимавшие ручку кресла, говорили о том, что ей не всё равно. Айзек ходил на каждое заседание. Садился в заднем ряду и молча смотрел на Стоунхерста. Механическое сердце отсчитывало часы - тик-так, тик-так, тик-так. На последнем заседании, когда судья зачитывал приговор - пожизненное заключение в тюрьме строгого режима, - Стоунхерст обернулся и встретился взглядом с Айзеком. - Это ты, - произнёс он негромко, но в тишине зала каждое слово прозвучало отчётливо. - Ты всё это начал. Айзек не шелохнулся. Он не ответил, не моргнул - просто смотрел, и в его глазах не было ни торжества, ни ярости, ни облегчения. Одна пустота. Франсуаза заметила это первой: брат сидел, выпрямив спину, положив руки на колени, глядя в одну точку перед собой. Идеально неподвижный. Идеально безучастный. Механизм, у которого кончился завод. Когда зал опустел, он не двинулся с места. Франсуаза подошла и села рядом - осторожно, словно боялась спугнуть. Он не повернул головы. Не заговорил. Тик-так. Тик-так. Тишина. Она положила ладонь поверх его сжатого кулака и почувствовала, как мелко, почти незаметно дрожат его пальцы. Они просидели так до темноты. За окнами зала суда гасли фонари, шаги в коридорах стихали. Айзек молчал, и в этом молчании было что-то страшное - не буря, не горе, а полное, абсолютное отсутствие всего. Как будто внутри него перегорел тот самый кристалл, который когда-то давал свет. Франсуаза не плакала. Она уже выплакала всё за эти месяцы. Она просто держала его за руку и ждала - сама не зная, чего именно. Может быть, слов, которые он никогда не скажет. Может быть, слёз, которые он никогда не прольёт. Может быть, того момента, когда механическое сердце наконец даст сбой - и тогда станет ясно, что делать дальше. Сердце не сбоило. Оно продолжало отсчитывать секунды - ровно, методично, бесстрастно. И от этого было ещё страшнее.

***

Выпускной прошёл через неделю после суда. Никто не ждал от Айзека, что он придёт. Он и сам не знал, зачем пришёл. Просто надел форму, которую не носил с прошлой осени, и встал в строй выпускников. Гомес, заметив его, ничего не сказал, только кивнул и подвинулся, освобождая место. Церемония была короткой. Директор Джонс зачитал имена, вручил дипломы, произнёс речь о будущем и минувшем сложном годе. Айзек не слушал. Его имя прозвучало - он вышел, взял бумагу, вернулся обратно. Никто не аплодировал громче, чем требовали приличия. После церемонии они собрались в общей гостиной академии - Гомес, Мортиша, Франсуаза и он. Гомес разлил по стаканам что-то из отцовских запасов. Мортиша сидела, сложив руки на коленях, и молчала. Франсуаза смотрела на брата и не узнавала его - он словно выцвел за последние месяцы, стал прозрачнее, тише. - За нас, - сказал Гомес, поднимая стакан. - За тех, кто остался и за тех, кто вернётся. Выпили. Айзек поставил стакан, даже не пригубив. На следующее утро Гомес и Мортиша уехали. Машина скрылась за поворотом дороги, и Франсуаза ещё долго стояла на крыльце, глядя ей вслед. Айзек не вышел их проводить. Он уже был в лаборатории.

***

Лаборатория встретила Айзека привычной тишиной, которая воцарилась здесь после пещеры и больше не уходила. Он не включал верхний свет: лампы над пультами давали ровно столько, сколько требовалось для работы. Ни больше, ни меньше. Приборы гудели. Самописец вычерчивал ломаную линию на бумажной ленте. В колбе на перегонном аппарате булькала какая-то жидкость, которую он поставил ещё утром и забыл выключить. Пахло старым пергаментом и машинным маслом. Айзек сел за стол и придвинул к себе последние расчёты. Астральные контуры не сходились. Чтобы открыть портал, требовалась энергия, которую не могли дать все генераторы Невермора. Нужен был дополнительный источник. Нужен был самый первый ключ. Ключ был у Гонтов. Он отодвинул листы и взял браслет. Перегоревшие фигурки молчали. Склеп, расколотый пополам. Он повертел браслет в пальцах, провёл ногтем по агатовой бусине. Если очистить её от гари, заменить сгоревшие элементы, перенастроить резонанс... Уравнения сами собой выстроились перед глазами. Айзек не записывал их - он видел их целиком, как другие видят сны. Он прижал руку к груди и переждал очередной сбой. Тик-так-так-тик. Пауза. Тик. За окнами смеркалось. Он не замечал.

***

Первым пришел Гомес. Приехал специально на день чтобы отдохнуть от подготовки свадьбы. Он появился на пороге лаборатории без стука, плюхнулся в кресло и положил ноги на край стола. Айзек молча сдвинул его ботинки с бумаг. - Франсуаза говорит, что ты не выходишь отсюда третьи сутки, - сказал Гомес. - Работа. - Это не работа. Это самоубийство в рассрочку. Ты ешь? - Да. - Врёшь. Айзек не ответил. Он перевернул лист и продолжил писать. Гомес посидел ещё немного, глядя на его склонённую голову, на острые плечи, на браслет, выглядывавший из-под рукава. Потом встал и пошёл к двери. - Я заходил к ней на могилу, - сказал он, не оборачиваясь. - Одуванчики уже проросли. Везде. Кроме её плиты. Там пока ничего. Он вышел. Айзек продолжал писать.

***

Через несколько дней зашёл Питч - теперь уже не профессор, а временный декан. Он был сух и деловит, как всегда, но в его глазах читалось что-то, чего Айзек не видел раньше. Что-то похожее на сочувствие. - Найт, вы не сдавали отчёт за последний квартал. - Я знаю. - Я дал вам допуск к лаборатории, потому что совет попечителей признал вашу работу ценной для академии. Но формальности никто не отменял. Если вы не предоставите отчёт в течение недели... - Я предоставлю. Питч помолчал. - Вы хорошо выглядите, - сказал он, и это была неправда. - Я имею в виду, для человека, который не спит и не ест. Вы хорошо выглядите для такого человека. Айзек поднял голову и посмотрел на него. Питч выдержал взгляд ровно три секунды, потом кивнул и вышел.

***

Франсуаза приходила каждый вечер. Она приносила ужин в термосе и оставляла его на краю стола. Айзек не ел. Она забирала нетронутый термос утром. Этот ритуал повторялся неделями, и ни один из них не заговаривал о нём. Однажды она не выдержала. - Ты убьёшь себя, - сказала она, останавливаясь у двери. Айзек не обернулся. - Это не имеет значения. - Для меня имеет. Он положил карандаш. Медленно повернулся на стуле и посмотрел на сестру. Франсуаза стояла, прижав термос к груди, и смотрела на него так, словно видела перед собой не брата, а незнакомца. - Я не умру, - сказал он. - Пока не закончу. - А когда закончишь? Он не ответил. Франсуаза вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

***

К середине лета Айзек рассчитал портал. Математика сошлась. Чтобы открыть стабильный проход в астрал, требовался ключ Гонтов - тот самый, что мистер Гонт носил на цепочке, не снимая, который передавался по мужской линии несколько столетий. Без ключа все расчёты оставались абстракцией. Параллельно он свёл в таблицу финансовое состояние Гонтов. Иски клиентов Некрополиса, распродажа имущества, долги. Цифры складывались в один вывод: ещё полгода - и поместье уйдёт с молотка. Дело всей жизни мистера Гонта перестанет существовать. Айзек сидел над этими таблицами до рассвета. Перед ним лежали два документа: один - расчёт портала, второй - расчёт банкротства. Он перечитывал их по очереди, как другие перечитывают старые письма. Когда небо за окном начало сереть, он взял карандаш и написал на полях третьего документа - того, который ещё существовал только в его мыслях: «Предложение».

***

Фундамент залили в июле. Стены подняли в августе. Крышу настелили к первым холодам. Айзек нанял бригаду строителей - хмурых мужчин из соседней деревни, которые не задавали вопросов и работали быстро. Он сам стоял над ними с чертежами, указывал, поправлял, переделывал. Архитектор, которого он пригласил из столицы, попытался спорить: башенка на втором этаже была архитектурным абсурдом, оранжерея с южной стороны требовала перестройки всего фасада, камин из чёрного камня обошёлся втрое дороже обычного. Айзек не спорил. Он просто говорил: «Делайте», и они делали. Франсуаза приходила иногда - просто постоять на краю котлована. Она смотрела на фундамент, на стены, на башенку и думала: «Он строит дом, в котором никто не будет жить». Но вслух этого не говорила. Однажды она спросила: - Зачем башня? - Чтобы смотреть на звёзды, - ответил он. - Ты никогда не смотрел на звёзды. Он промолчал. В доме пахло свежим деревом и известкой. Мебель ещё не привезли. Айзек стоял в пустой гостиной и смотрел на камин - холодный, тёмный, сложенный из грубо отёсанного камня. Он был похож на склеп. Или на алтарь. Айзек не зажёг огня. Он вообще не зажигал огня в этом доме - ни разу за всё время, после того как строительство было закончено. Камин оставался холодным, как могильная плита. Как памятник чему-то, что ещё не умерло, но уже не дышит. Он приходил сюда каждый вечер после лаборатории. Сидел на пустом ящике из-под инструментов и смотрел на холодный камин. Иногда доставал браслет. Клал его перед собой и молчал. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Никто не знал, зачем он построил этот дом. Никто не спрашивал. Гомес как-то зашёл, походил по пустым комнатам, потрогал холодный камин. - Просторно, - сказал он. - И тихо. - Да. - Ты будешь здесь жить? - Да. Гомес кивнул и больше не спрашивал. Он знал, что ответ - ложь. Знал, что Айзек никогда не будет жить в этом доме, что он построен не для жизни. Но он также знал, что некоторые вещи нельзя произносить вслух, потому что слова делают их правдой, а правда иногда убивает быстрее пули. Франсуаза приходила в дом, когда Айзека там не было. Она ходила по пустым комнатам, проводила пальцами по холодным стенам, заглядывала в оранжерею, где ещё не было цветов. Она думала: «Он строит это для неё. Он верит, что она вернётся». И сама не знала, верит ли в это. Однажды она нашла фотографию. Старый снимок с прошлогодних каникул в поместье Адамсов. Гомес корчил рожу в кадр, Мортиша улыбалась, Агата стояла чуть в стороне и смотрела куда-то вбок. Туда, где стоял Айзек. Фотография лежала на каминной полке - единственная вещь в пустом доме, у которой было место. Франсуаза поставила фотографию обратно и вышла.

***

К зиме о нём заговорили за пределами Невермора. Сначала вышла статья в «Вестнике прикладной магии». Айзек опубликовал расчёты астральных контуров, позволявшие стабилизировать разломы без участия некроманта. Публикация наделала шума. Ему предлагали место в трёх исследовательских институтах, звали читать лекции, присылали письма с гербовыми печатями. Он не отвечал. Следом пошёл патент. Поглотитель, переработанный под гражданские нужды, мог изолировать магические выбросы любой природы. Несколько старых магических семей, заинтересованных в защите своих поместий, выкупили лицензию на использование. Сумма оказалась внушительной - Айзек перевёл её на счёт и забыл. Деньги его не интересовали. Интересовало другое: теперь он мог профинансировать восстановление Некрополиса без привлечения инвесторов со стороны. К февралю его имя знали все, кто хоть сколько-нибудь следил за прикладной магией. «Найт из Невермора» - так его называли в академических кругах. Одни считали его гением. Другие - выскочкой. Третьи - опасным одиночкой, который забрался слишком высоко и рано или поздно сорвётся. Ему было всё равно. Он не читал рецензий, не давал интервью, не появлялся на конференциях. Лаборатория, дом, кладбище - три точки, между которыми пролегал его маршрут. Иногда к ним добавлялась четвёртая: старая пещера у восточного склона, куда он приходил с приборами и проводил замеры остаточных астральных возмущений. Данные требовались для расчётов. Он стоял на том самом месте, где схлопнулся портал, и записывал показания в блокнот. Никто не видел его там. Никто не знал, как часто он туда приходит. В поместье Гонтов он пока не появлялся. Не был готов. Сначала требовалось закончить расчёты. Потом дом. Потом собрать достаточно денег, чтобы разговор с мистером Гонтом стал разговором равных, а не просьбой. Мистер Гонт тем временем превратился в затворника. После разрушения Некрополиса он перестал выходить из кабинета, а после исчезновения дочери не явился даже на её похороны. По слухам, которыми изредка делился Гомес, старый некромант сидел перед погасшей картой и ни с кем не разговаривал. Дела семьи вела миссис Гонт. Она же отвечала на письма кредиторов. Айзек выслушивал эти новости молча. Он не осуждал мистера Гонта за затворничество - он понимал его. Понимал, что значит сидеть перед погасшей картой, что значит ждать. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Когда все приготовления были закончены, он надел пальто и поехал в поместье Гонтов