Пряча своё сердце / Hiding my heart

Энди пригладила ладонями складки на своей юбке, прежде чем постучать в дверь кабинета Миранды. – Войдите. Она зашла внутрь, тихонько закрыв за собой дверь. Её пальцы сжали блокнот, больше по привычке, нежели необходимости. Она трижды репетировала этот диалог в лифте, но, стоя здесь и видя, как безостановочно Миранда водит ручкой по странице, каждое заготовленное ею слово казалось неубедительным. Её пульс оставался ровным, несмотря на оценивающий взгляд Миранды, оторвавшейся от планшета. Энди остановилась возле стола, ожидая, пока Миранда уберёт планшет в сторону и сложит руки. – Ну? – спросила Миранда. Энди вдохнула, распрямляя плечи. – Я бы хотела обсудить наши ожидания, – осторожно начала она. – Теперь, когда я занимаю две должности. Миранда даже не моргнула. Во всяком случае, она выглядела выжидающей, словно этот разговор был неизбежен. Энди с замиранием сердца поняла, что Миранда, вероятно, ждала этого момента – когда последствия её возвращения наконец дадут о себе знать. Конечно, она ждала. Миранда Пристли не давала вторых шансов без условий, и она определенно не забывала обид. Она терпела их, откладывала в сторону и высчитывала, когда придёт время расплаты. Энди вернулась добровольно, но Миранда всё равно взвешивала каждое слово, каждый шаг, решая, был ли риск оправдан. Какое бы милосердие она не проявила в Париже, оно никогда не было безусловным. Условие лишь было отсрочено. Миранда изогнула бровь. – Какие-то проблемы? – Нет, – тут же ответила Энди. – Но если мы хотим, чтобы всё получилось, нужно изменить некоторые вещи. – Свои следующие слова она подбирала с крайней осторожностью, осознавая, насколько опасным казался этот разговор уже на данный момент. – Я готова взять на себя больше. И я хочу этого. Но ещё я верю, что преданность заслуживает лучшего, чем то, что случилось в Париже. Рука Миранды замерла – так мимолётно, что любой другой и не заметил бы. Но Энди провела месяцы, учась понимать тишину между слов Миранды, те микрожесты, выдававшие то, чего её голос не произносил никогда. Конкретно этот говорил: «Да как ты смеешь?». Но Энди продолжила: – Взять Найджела, к примеру. Он заслужил большего, чем просто быть отвергнутым. Если верность что-то значит, это следует признать. Ни одна из них не двинулась. Взгляд Миранды был неподвижен, и Энди почти физически ощущала тяжесть холодного расчёта в этих голубых глазах – не гнев, определённо, но что-то другое, что прочитать было гораздо сложнее. Тишина распространялась со всех сторон, заполоняя пространство между ними. – Ты слишком много на себя берёшь, Андреа, – прямо сказала Миранда, даже не пытаясь скрыть надменности в своём голосе. Энди сжала блокнот ещё сильнее, но не колебалась ни секунды: – Если мы хотим, чтобы все получилось, мне нужно знать, что мы можем доверять друг другу. Что верность всё же что-то значит. Иначе всё просто рухнет… снова. – Она встретилась со взглядом Миранды, прекрасно осознавая, чем рисковала, говорив всё это вслух. – Мы сработаемся лучше, если будем доверять друг другу. Долгое время Миранда просто смотрела на неё, холодно и отдалённо, будто обдумывая какую-то особо неприятную мысль. Затем она, наконец ответила: – Доверие можно заслужить, но его легко потерять. Энди на секунду поколебалась, затем сделала небольшой шаг вперёд, преодолевая это расстояние, собрав все остатки своей храбрости. – Я знаю, что совершила много ошибок, но я вернулась, потому что по прежнему верю во все это. В «Подиум». В тебя. Миранда чуть сузила глаза, словно пытаясь разгадать загадку, которую не ожидала. Её слова должны были произвучать наивно, даже абсурдно. И тем не менее, в тоне Андреа прозвучала такая убежденность, и она каким-то образом умудрилась проскользнуть мимо всех защитных барьеров, что Миранда воздвигала годами. – Вера, – сухо повторила она. – Такое забавное понятие для человека твоего положения. – Возможно, – признала Энди. – Но ты научила меня тому, что вера не является слабостью, и что я не должна соглашаться на меньшее. Я вернулась не в надежде, что ты облегчишь мне задачу. Миранда достала свой планшет, пролистывая что-то на экране. На лице полное безразличие, но оно не до конца скрывало напряжение в её плечах. – Найджел получит компенсацию в том размере, каком посчитает нужным, – бросила она тоном, не допускающим возражений. – Что касается тебя… Ты будешь выполнять обязанности обеих должностей, пока мы не найдём подходящего кандидата на роль Второго Ассистента. И будешь придерживаться тех же стандартов, вне зависимости от рабочей нагрузки. Это был практически тот ответ, который Энди и ожидала. Она слегка наклонила голову, принимая выдвинутые условия. Она не ожидала, что Миранда сдастся, не ожидала никаких обещаний, но она её услышала. А с Мирандой Пристли это было больше, чем когда-либо удавалось большинству. Это не было доверием, пока нет. Миранда не утешала и не просила извинений – она была не такой. Но Энди понимала, что в системе координат Миранды уже само решение выслушать было своего рода уступкой. Молчаливым признанием того, что всё просто не может вернуться к тому, чем было раньше. Что не будет никакого чистого листа, что не забудет, что случилось в Париже, или с Найджелом, или тот факт, что Энди однажды ушла. Но, возможно, если бы она снова проявила себя, то они смогли бы построить из обломков нечто более крепкое. Нечто, больше похожее на доверие. По крайней мере, что-то, с чем они обе смогут спокойно жить. Когда Миранда снова подняла глаза, её взгляд был твёрдым и непроницаемым. – Если ты считаешь такие ожидания неприемлемыми, то можешь снова уйти. На миг Энди замерла. Удар был настолько чистым и точным – настолько в духе Миранды, что почти не причинил боли. Почти. Её губы напряглись, прежде чем она успела изобразить некое подобие улыбки. – Поняла тебя, Миранда, – тихо произнесла она. Миранда снова взяла ручку, её внимание вновь приковали бумаги на столе. – В таком случае, это всё. Энди повернулась и пошла в сторону двери нарочно размеренными шагами и с прямой осанкой. Она ощущала взгляд Миранды, прикованный к её спине, или просто сама себе это придумала. Выйдя из кабинета, она сделала три шага прежде, чем смогла позволить себе выдохнуть. Она сказала всё, что нужно было. Имело ли это хоть какое-то значение – будет понятно позже. Миранда не шелохнулась. Дверь щелкнула, закрываясь, – а она так и осталась сидеть с застывшей ручкой над бумагами, о которых уже не помнила. Она ждала, когда снаружи стихнет звук шагов Энди. Только после этого она положила ручку и взялась двумя пальцами за переносицу, всего на мгновение. Достаточное, чтобы взять себя в руки. Голос Андреа до сих пор раздавался эхом в её голове. Доверие. Верность. Ожидания. Такие глупые слова в теории, но такие опасные при неосторожном обращении. Она должна была быть раздражена дерзостью Андреа – требовать нечто такое хрупкое, как доверие, будучи такой, как она. Осталось лишь посмеяться над такой иронией. Раньше Миранда ей доверяла, подпускала к себе ближе, чем кого-либо, а Андреа этого не осознавала. Относилась к этому как к чему-то обыденному. Словно сама Миранда была чем-то одноразовым. Это слово заставило её живот скрутиться. Она предписывала себе многие черты, но только не эту. Она никогда не была неважной. От неё никогда не отказывались. И всё же, именно такой она себя ощущала тогда в Париже, посреди номера, не имея ничего кроме полу выпитого шампанского и эха от отсутствия Андреа, отражавшегося о каждую стену. Она дала нечто столь редкое – а этого даже не заметили, или того хуже, не сочли ценным. И теперь Андреа снова хотела доверия, будто бы она ещё могла его предложить, будто бы эта дверь ещё не захлопнулась. Сама эта мысль могла бы быть комичной, если бы не выбила её из колеи так сильно. Но что-то изменилось. Андреа вернулась не такой, как была прежде – кроткой, или даже приниженной. Она вернулась более решительной. Более сильной. В её голове всплыло событие недельной давности – фиаско с Валентино, когда главная швея устроила скандал по поводу слишком поздних правок, а три младших редактора застыли как олени в свете фар. Андреа сама пошла в мастерскую и говорила с женщиной тоном, которым говорила сама Миранда: спокойным, непоколебимым, не терпящем никаких возражений. Двадцать минут спустя всё было переделано согласно правкам, а сама швея извинилась. После Андреа никогда этого не упоминала. Не искала похвалы или признания. Она просто справилась с этим и шла дальше, словно такие умения не нуждались в шумихе. Миранда ненавидела то, как стала многое замечать, но больше ненавидела предательский укол восхищения в своей груди. Она не знала, сможет ли снова доверять Андреа. Не так как раньше. Но факт того, что она задавала себе этот вопрос… сам по себе был настораживающим. Ей нужно быть осторожной. Ожидания имели свойство раскрывать некоторые вещи. Надежда же – ещё больше. И Найджел. Андреа использовала его имя в качестве оружия, и, что самое худшее, это сработало. Миранда не жалела о своём выборе – никогда, ни публично, ни даже наедине с собой – но бывали ночи, когда их цена казалась дороже, чем она готова была себе признать. Найджел был сопутствующим ущербом в войне, которую она начала ещё задолго до появления Андреа. Но это не делало всё правильным. Это лишь делало всё необходимым. И это различие всегда её успокаивало. Но теперь она не была в этом так уверена. Теперь же Андреа говорила о верности, преданности, будто бы это было так просто, будто бы они не были проверены и сломаны. И всё же, каким-то образом, она прошла все её барьеры. Несмотря ни на что, она оставалась тем человеком, которого Миранда Пристли не могла держать на расстоянии. И если она будет недостаточно осторожной, она вновь будет желать той близости. Желать Андреа. Это была грань, переступить которую она не могла себе позволить.