Ода о пожаре

Он мучился от похмелья. Абсурд. Он, великий Дилюк Рагнвиндр, грозный владелец винодельни, способный одним взглядом заставить трепетать конкурентов, лежал на кровати, закинув руку на лоб, и тихо стонал. Этот звук - жалкий, почти детский, был настолько несовместим с его образом, что я невольно задержал дыхание. Его волосы растрепались по подушке огненные пряди разметались, как языки пламени, погасшие на рассвете. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он выглядел почти уязвимым. Почти беззащитным. И это зрелище будоражило меня сильнее, чем любая битва. Я стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и не мог сдержать усмешку. Он открыл один глаз, посмотрел на меня, и в его взгляде было столько боли и раздражения, что я едва не рассмеялся вслух. — Не смей, — прохрипел он. — Я ничего не говорю, — улыбнулся я. — Я просто наслаждаюсь моментом. Он застонал и закрыл глаза. Я подошёл к кровати. В руках у меня был холодный компресс, я приготовил его заранее, зная, что сегодня утро будет тяжёлым. Он позволил мне приложить ткань к его вискам. Позволил. Словно он беспомощный котёнок. Я провёл пальцами по его влажному лбу, отодвинув мешающие пряди. Его кожа была горячей, пульс бился быстро и неровно. Он смотрел на меня сквозь прищуренные веки. Губы приоткрыты, немой вопрос, просьба, мольба. — Головка болит? — в моём голосе звенела насмешка. Я наклонился ниже, почти касаясь губами его лба. — Бедный мой. Может, принести тебе ещё вина? Или, может… — Заткнись, — выдавил он, но его рука уже потянулась ко мне. Схватила за воротник. Дёрнула вниз. Я упал на него, едва не придавив, но он не отпустил. Он просто прижал меня к себе, уткнулся носом в мою шею и замер. — Ты невозможен, — сказал я тихо. — Ты меня напоил, — прошептал он в ответ. — Я? — я усмехнулся. — Ты сам выпил полбутылки, даже не заметив, что я перешёл на воду. — Я ненавижу тебя. — Я знаю. Он вздохнул. Расслабился. Его пальцы ослабили хватку на моём воротнике и просто легли мне на плечо, поглаживая, почти неосознанно. — Останься, — сказал он. — Куда я уйду? — ответил я, укладываясь рядом. Мы пролежали так до полудня. Я обнял его, положив голову ему на грудь, и слушал ровный стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Он был жив. Он был тёплым. Даже когда мучился от похмелья и выглядел как мокрый воробей, он был самым прекрасным существом во всех мирах. Потом мы пили крепкий кофе из одной чашки. Сидели на разбросанных подушках, и его волосы всё ещё были влажными от компресса, и он морщился, когда делал глоток, потому что кофе был слишком горячим. Я дул на чашку, и он смотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Ты как нянька, — буркнул он. — Я твоя нянька, — ответил я. — Только я делаю вещи, которые настоящие няньки не делают. Он закатил глаза, но улыбнулся. И я поцеловал эту улыбку. Кофе был горьким, но его губы, сладкими. И мы целовались долго, пока кофе не остыл. Горьковатый привкус прошедшей ночи и примирения остался на наших губах. — Я всё равно тебя ненавижу, тебя и твой тупой юмор, — сказал он. — Я люблю тебя, — ответил я. Он промолчал. Но его пальцы сжали мои. И это было лучше любых слов.