Ода о пожаре

Сегодня вечером ты пил вино. Не для того, чтобы забыться - нет, та старая, знакомая потребность, когда боль в ногах и в душе становилась острее бритвенного лезвия, давно уступила место чему-то иному. Не для того, чтобы стереть из памяти мои поступки - тебе никогда не нужно было их стирать. Ты пил его просто так. Потому что вечер был. Потому что вино было. Потому что я смотрел. Ты сидел у камина в глубоком кресле с высокой спинкой, и отблески пламени танцевали на твоих скулах - этих резких, точеных линиях, которые я изучал бесчисленное количество раз, но каждый раз находил в них что-то новое. Золотистый свет скользил по твоим ресницам, делая их длиннее, темнее, почти нереальными, и я поймал себя на мысли, что это - единственная религия, которой я готов поклоняться. Не богам, не идеалам, не призрачным смыслам, которым учили меня в те времена, когда я еще верил в слова. Только этому: свету на твоем лице, теням под твоими глазами, движению твоего кадыка, когда ты делал глоток. Ты откинул голову на спинку кресла, и горло твое открылось мне. Длинная, бледная, беззащитная линия. Кожа там была почти прозрачной, и я видел, как бьется под ней пульс, ровный и спокойный, как будто ты знал, что я смотрю, и это не имело для тебя никакого значения. Или имело, слишком большое, чтобы показывать. Я видел, как глоток вина медленно скользит вниз, и следил за этим движением с интенсивностью голодающего, который смотрит на хлеб, но не смеет прикоснуться. В твоих пальцах бокал казался хрупким. Бордовое стекло, почти черное в тени, с тонкой ножкой, которую ты держал с той же небрежной грацией, с какой держишь все в этом мире: меч, перо, мою душу. Ты поставил бокал на столик, и на губах твоих осталась капля. Маленькая, темная, совершенная. Ты провел по ним языком, небрежно, как будто это было самым естественным жестом в мире, и я едва не застонал. В груди что-то сжалось, а потом отпустило, и я понял, что это был страх. Нет, не страх. Предвкушение. Я понял, что добровольно пришел на этот костер, что давно уже перестал быть зрителем и стал дровами, углями, искрами, взлетающими вверх. Ты - мой пожар. Не разрушительный, не тот, что оставляет после себя пепел и сожаление. Не испепеляющий все на своем пути, не тот, от которого бегут, закрывая лицо руками. Ты - тот, что горит ровно и устойчиво, как свеча в алтаре, как факел в ночи, как звезда, которая не гаснет даже на рассвете. Ты озаряешь мою вечную ночь, и я готов стоять на коленях перед этим светом до тех пор, пока от меня не останется одна лишь тень. Ты закончил вино. Поставил бокал на стол, я слышал тихий звон стекла о дерево, и этот звук отозвался во мне где-то в основании позвоночника. Ты повернул голову, и твои глаза, красные, как само пламя, как вино, что ты только что допил, как кровь, что течет в моих жилах когда я думаю о тебе, встретились с моими. И в этом взгляде было все: и обещание, и угроза, и нежность, и та спокойная уверенность, которая делает мужчину богом в глазах того, кто готов ему поклоняться. Это было прекраснее любой битвы, которую я когда-либо выигрывал. Прекраснее любой победы, любого трофея, любого завоевания. Потому что в битве ты знаешь врага. А здесь… здесь я знал только то, что проиграл уже давно, и что эта победа - единственная, за которую я благодарен судьбе. Ты улыбнулся краешком губ, и я понял, что пожар только начинается.