Ода о пожаре

Ты не спрашиваешь, почему я молчу сегодня. Просто ставишь передо мной кружку с чаем и ждёшь. Драконий хребет встретил меня мокрым снегом и тишиной. Слишком правильной. Слишком мёртвой. И там деревня. Я не знал никого оттуда. Теперь знаю всех, пересчитывал тела. Они напали ночью. Обычная стая, учуявшая лёгкую добычу. Мы разошлись по домам. В седьмом я нашёл её. Она сидела за печкой. В углу. Там, куда взрослые прячут детей, когда приходит беда. Маленькая, вся в чужой крови, но целая. Золотые волосы спутались, свисают сосульками. Открыла глаза - алые. Твои глаза, Дилюк. Точь-в-точь твои, только испуганные. Я нашёл мать. Она лежала у входа в дом. Наверное, бежала, чтобы закрыть дверь. Не успела. Потом взял девочку, завернул в свой плащ. Она уснула по дороге, прижавшись к моей груди. И я не знал, что с ней делать. Не знал, зачем вообще взял. Я должен был отдать её в приют, в Мондштадт, сёстрам, кому угодно. Но ноги сами принесли меня сюда. К нашему крыльцу. Ты открыл дверь до того, как я постучал. Стоял в той старой рубашке, заспанный, с чаем в руке. Посмотрел на меня. Потом на свёрток. Потом снова на меня. Я ждал вопроса. Или злости. Или хотя бы «зачем». Ты вздохнул. Опустил глаза. Сказал так тихо, будто боялся разбудить: — Она наша. И ушёл греть молоко. Я сидел на кухне, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Ты вернулся с кастрюлькой, поставил на плиту, зачем-то поправил занавеску. Я смотрел, как ты двигаешься по комнате, такой уверенный, такой тёплый в этом жёлтом свете. — Дилюк. — Ммм? — Ты даже не спросил, как я её нашёл. Ты обернулся. В твоих глазах была та самая тяжесть, которую я так хорошо знаю. Ты никогда не был мастером скрывать боль. Только притворялся, что умеешь. — Я знаю, как ты её нашёл, Кейа. Ты бы не принёс её сюда, если бы не было поздно. — Откуда ты… — Твои руки. — ты кивнул на мои ладони. — Ты пытался их оттереть снегом по дороге. Следы крови остались. Я посмотрел вниз. Точно. Полосы у запястий, под ногтями. Я даже не заметил. — В деревне было двадцать семь тел, — сказал я. Голос прозвучал чужеродно. — Двадцать семь. И одна живая. Ты подошёл ближе. Остановился напротив, опершись ладонями о стол. — Кейа. — Что? — Ты спас её. — Я опоздал, Дилюк. Я всегда опаздываю. Если бы я пришёл на час раньше, если бы не проверял тот гребанный южный склон… — Тогда ты бы не нашёл её. Я поднял на тебя взгляд. Ты смотрел без осуждения. Без жалости. Просто смотрел, как смотрят на что-то понятное и близкое. — Она бы умерла с остальными, — продолжил ты. — А теперь она здесь. Спит на нашем диване. И у неё будут тёплые носки, и каша по утрам, и кто-то, кто научит её не бояться темноты. — Ты говоришь так, будто мы уже решили. — Мы решили в ту секунду, когда я открыл дверь. Я хотел возразить. Сказать, что мы не готовы. Что у нас нет ничего ни детских вещей, ни времени, ни права. Что я не умею быть ничьим отцом. Что я боюсь. Вместо этого я спросил: — А если она захочет уйти? Ты усмехнулся. Той своей редкой усмешкой, которую я видел, может, раз пять за все годы. — Тогда отпустим. Она же не заложник. Но пока она здесь, Кейа… пока она здесь, она будет знать, что такое дом. Я не нашёл, что ответить. Только смотрел, как ты снова повернулся к плите, и чувствовал, как из груди уходит тяжесть. — Дилюк. — Ммм? — Спасибо. Ты не обернулся. Но я видел, как чуть заметно дрогнули твои плечи. — Каша уже готова, — сказал ты. — Иди разбуди её. Я поднялся на второй этаж. Этери всё ещё спала, свернувшись калачиком на диване. Твой плед, тот самый, шерстяной, с вышитыми совами, был наброшен на неё до самого подбородка. Я сел на корточки рядом. Она была такой маленькой. Такой невесомой. В ней не было ничего от той деревни, ни пепла, ни криков, ни крови. Только золотые волосы и алые глаза, когда она их открывала. — Этери, — позвал я тихо. Она моргнула. Посмотрела на меня. И вдруг улыбнулась. Как будто ничего не случилось. Как будто я не принёс её в дом, полный теней. Как будто я был просто тем, кто её спас. — Пойдём, — сказал я. — Дилюк сварил кашу. Она протянула ко мне руки. Совсем как тогда, на снегу. И я подхватил её, завернул в плед поудобнее и понёс вниз. Ты стоял у стола, разливая молоко по кружкам. Посмотрел на нас, на меня, на неё, и улыбнулся. Нормально так, не как обычно. Легко. — Ну что, маленькая, — сказал ты, пододвигая стул. — Любишь кашу с ягодами? Девочка засмеялась. Негромко, но чисто. Ты подмигнул ей, и я вдруг понял, что мы будем в порядке. Знаешь, я не плакал там, в деревне. Не плакал, когда считал тела. А сейчас сижу и не могу остановиться. Ты стоишь у плиты и мешаешь кашу. А эта девочка, теперь уже наша Этери, спит на нашем диване, укрытая твоим пледом. У неё твои глаза, Дилюк. Я не знаю, что из этого выйдет. Но я знаю одно: если кто-то посмеет прийти за ней… я сожгу этот мир дотла. А ты будешь стоять рядом и подливать масло в огонь. Как всегда. P.S. Ты оставил на столе записку. Грязным почерком, с пятном от вина: «Сегодня я куплю ей куклу. И перчатки. Она мёрзнет. Ты тоже мёрзнешь, идиот. Надень свитер. Приду вечером. Твой пожар.» Ты даже не поцеловал меня на прощание. Просто надел плащ и ушёл в город. Но я видел, как ты задержался у двери. Как посмотрел на неё. На нас. Ну, что поздравляю нас, моя любовь, мы теперь родители.