Ода о пожаре

Стою в его кабинете, прислонившись к краю дубового стола, и жду. На мне костюм горничной. Я купил его вчера в той лавке на окраине, где продавщица даже не подняла глаз, когда я просил примерить. Чёрное платье с белым фартуком, белый кружевной бант на шее, белые чулки с резинками, которые впиваются в бёдра. Всё как полагается. Чулки жутко колются, фартук душит, а бант на шее, вообще отдельная пытка. Я чувствую себя упакованным в подарок, который сам же и купил. Но вид в зеркале… вид стоит того. Мои ноги в тонких чулках, юбка чуть выше колена, руки в кружевных перчатках. Волосы распущены, как он любит. Я даже губы накрасил, чуть ярче, чем обычно. Для эффекта. Я слышу его шаги в коридоре. Размеренные, неспешные. Тяжёлые. Шаги человека, который не привык спешить, который знает, что мир подождёт. Щелчок замка. Дверь открывается. Он замирает на пороге. Рука всё ещё на ручке. Зрачки расширяются, я вижу это даже отсюда, даже в тусклом свете настольной лампы. Челюсть чуть провисает. Он молчит. Славно. Я выпрямляюсь, поправляю фартук, делаю шаг навстречу. Юбка шуршит, чулки скользят друг о друга, и я чувствую, как его взгляд скользит по мне, от волос до пальцев ног и обратно. Медленно. Смакуя. — Здравствуйте, хозяин, — говорю я, и голос звучит сладко и ядовито. Я почти мурлыкаю эти слова. — Я готова к службе. Он молчит. Просто смотрит. Смотрит так, будто видит меня впервые. Или будто все его запретные фантазии вдруг материализовались в центре его священного кабинета. Он переводит взгляд с моих губ на бант, с банта на юбку, с юбки на чулки. Останавливается на секунду там, где чулки переходят в голую кожу. Я чувствую, как от его взгляда по моей спине бегут мурашки. Я подхожу ближе. Мои каблуки цокают по паркету тихо, ритмично. Останавливаюсь в шаге от него. Протягиваю руку и поправляю несуществующую складку на его безупречном жилете. Провожу пальцами по ткани, чувствуя тепло его тела. Чувствую, как под тканью резко вздымается грудь. Как его дыхание сбивается. Ха. Попался. Я поднимаю на него взгляд. На моих губах улыбка, та самая, от которой он теряет голову. — Вы напряжены, — опускаю голос до шёпота. — Может быть, вам помочь расслабиться? Я провожу пальцем по пуговице его жилета. Медленно. Почти невесомо. И чувствую, как он задерживает дыхание. Его рука вдруг хватает мою. Хватка железная, требовательная. Он рывком притягивает меня ближе так, что я упираюсь грудью в его грудь, так, что я чувствую его дыхание на своём лице. В его взгляде уже нет шока. Там чистый, неподдельный восторг. И жадность. И то, что он никогда не показывает на людях. — Приступайте, — говорит он, и его голос низкий, почти хриплый. — Но учтите: я требовательный хозяин. Я не прощаю ошибок. — О, — я облизываю губы, глядя ему в глаза. — Я не ошибаюсь, хозяин. Я - ваша лучшая горничная. — Докажи. Я усмехаюсь и подаюсь вперёд. Я целую его глубоко, жадно, так, как целовал бы, если бы мы были одни в мире. Он отвечает мгновенно. Его руки сжимают мою талию, впиваются в ткань платья, притягивают меня к себе. Он кусает мою нижнюю губу, и я стону ему в рот. Он пахнет виски и дымом, и этим его запахом, от которого у меня всегда кружится голова. — Ты… — выдыхает он в поцелуй, но не заканчивает. Он не может говорить, когда я целую его так. — Тише, хозяин, — шепчу я, отрываясь от его губ. — Я же должна приступать к работе. Я опускаюсь на колени. Медленно. Специально медленно. Я знаю, как он любит смотреть на меня снизу вверх. Я провожу руками по его ногам, по брюкам, по коленям, по голеням. Чувствую, как он дрожит под моими пальцами. Чувствую, как его дыхание становится прерывистым. Я смотрю на него снизу вверх, улыбаясь, и расстёгиваю его ремень. — Хорошая горничная, — выдыхает он. — Если будешь стараться, я оставлю тебя до утра. — Я буду очень стараться, — отвечаю я. И наклоняюсь. Он откидывает голову назад, впивается пальцами в край стола. Его дыхание становится громче, грубее, и я слышу, как он шепчет моё имя. Не «горничная». Не «Кейя». Просто — имя. Которое он повторяет, как молитву. Я поднимаюсь на ноги, толкаю его на стол. Он падает спиной на дубовую столешницу, бумаги разлетаются в стороны, чернильница опрокидывается, и чёрная лужа расползается по карте Мондштадта. Он смотрит на меня снизу, растрёпанный, раскрасневшийся, с приоткрытыми губами. — Хозяин, — говорю я, нависая над ним. — Вы не очень-то похожи на того, кто требует порядка. — Я требую только одного, — говорит он. — Тебя. — Я в вашем распоряжении, — улыбаюсь я. Я задираю юбку, достаю член, и хватаю его за бедра. — Чёрт, — выдыхает он. — Ты мой. Слышишь? — Весь ваш, — шепчу я. — Кусочек за кусочком. Он смеётся, низко, хрипло, и я целую этот смех. Мы занимаемся любовью на столе, среди чернил и карт, и я смотрю в его глаза, пока он кончает. Я смотрю и запоминаю. Запоминаю каждую морщинку у его глаз, каждый стон, каждое моё имя на его губах. Потом мы лежим в руинах его кабинета, он на столе, я на нём, и он гладит меня по волосам. — Это был… — начинает он. — Самый лучший рабочий день в моей жизни, — заканчиваю я. — Идиот, — шепчет он. — Твой идиот, — отвечаю я. Он целует меня в висок. И я знаю - это его способ сказать «спасибо». Дорогой дневник, ты не должен был это увидеть. Но я всё равно записал. Потому что в этой записи — всё, что я не говорю вслух. Вся моя любовь. Вся моя одержимость. Весь мой.