Дарт Каин: Невольный Владыка Стих

Глава 19: Освобождение Как правило, Нефертари не любила детей. Маленькие, шумные, вечно испачканные существа, склонные втягивать в неприятности и себя, и окружающих. С детства, проведённого на Нар-Шаддаа, она знала: дети могут быть столь же жестоки, свирепы и беспощадны, как и взрослые. После побега из Академии на Коррибане она с тех пор старалась держаться от них подальше. И всё же. Всё же. Сейчас в ней клокотала ярость — обжигающая, всепоглощающая, подобную которой она ощущала лишь в самые редкие, переломные моменты своей жизни. Она росла с той самой секунды, как этот жалкий хатт осмелился угрожать Владыке Ужаса — но тогда её сдерживала ярость самого Дарта Каина и необходимость сосредоточиться на предстоящей миссии. Теперь же ничто не останавливало её. Пламя гнева жгло изнутри, охватывая каждую клетку. Она не могла понять, откуда оно брало начало… или, возможно, просто не хотела в этом признаться. И всё же она не стыдилась своей ярости. Она была ситхом. А страсть — источник силы. С тех пор, как на Асажж было совершено нападение, маска скрытности была отброшена. Враг знал, что они здесь. Шок и трепет стали их оружием — и аколиты Ситха владели этим оружием с поразительной ловкостью. Ей, скрепя сердце, приходилось признавать, что и джедаи не отставали в этом… а уж о мастерстве мандалорцев в разжигании хаоса лучше и вовсе не говорить. Согласно докладу Малдена, после того как «Непобедимый» покинул Перлию, а Дарт Кайн направился к нему, Фулчер отозвал всех наёмников, которых использовал для захвата Раттатака, обратно на борт. «Айронфаунд» был оснащён несколькими рекреационными палубами, и эти наёмные головорезы провели последние дни в беспечном наслаждении бесплатной выпивкой и едой, щедро предоставленной их работодателем. Всё изменилось, когда прибыли ситхи. Поток алкоголя и ксеносов иссяк. Взамен прозвучал приказ: быть готовыми к бою. Это означало, что у хатта-преступника в распоряжении были сотни, если не тысячи закалённых убийц, готовых броситься в атаку. И Фулчер бросал их — всех и сразу — смертельно боясь того, что с ним сделает Дарт Каин, стоит лишь заложникам оказаться в безопасности. С подобным натиском абордажники вполне могли бы справиться. Но вскоре выяснилось: стены «Айронфаунда» заминированы взрывчаткой. Нефертари не знала — были ли ловушки установлены недавно, как экстренная мера, или же это старая защита от вторжения. Да и не важно. Важно было то, что вскоре после их обнаружения капитан активировал детонаторы в секторах, где находились абордажники. Ни чувствительные к Силе, ни мандалорцы не были настолько слабы, чтобы пасть от столь дешёвой тактики. Но ловушка сработала: они оказались отрезаны друг от друга. Побег из охваченных взрывами отсеков превратился в гонку — каждый застрял в своей части обречённого корабля. И всё же… Нефертари продолжала ощущать их присутствие. Даже на расстоянии — Скайуокер сиял в Силе столь ярко, что было невозможно не заметить его. — Ну и крифф, — пробормотал Искандар, выпуская разряд молнии, который испепелил группу наёмников прямо в доспехах. — Похоже, всё окажется чуточку сложнее, чем мы рассчитывали. — Это не важно, — прорычала Нефертари. — Нам просто придётся убить их всех. — Прелесть твоего плана — в его простоте, — признал Искандар. Она уловила в его голосе ухмылку, дикую и злорадную, когда новая волна молний прошла по его руке, треща в воздухе. С этого момента Искандар двигался рядом с ней — или, вернее, она танцевала вокруг него, пока он продвигался вперёд по коридорам. Они не нуждались в указаниях, не искали определённую цель: лишь следовали инстинктам и потоку Силы, снося всё на своём пути. Вместе они были как буря — неостановимая, смертоносная. И несмотря на всё это, размышляла Нефертари, разрезая очередного инопланетянина от горла до паха, это всё равно было, пожалуй, одно из лучших свиданий, что её спутник когда-либо устраивал. **** Накс был один. Такого не случалось с ним уже давно, и он сразу понял: ему это не по душе. Без союзников, с которыми можно было бы драться, спорить или хотя бы просто молчать, ничего не заглушало звук его собственного дыхания… и голоса в голове. Он не вышел из взорванных коридоров без последствий: большая часть брони на торсе была сорвана, а кожа под ней — обуглена и потрескалась. Боль пронизывала тело, но он привычно её игнорировал. Больше всего его сейчас волновало одно — что делать дальше. Плана у него не было. Он не знал, где цель, не понимал, где союзники — просто следовал вперёд, за звуками криков и выстрелов. Та часть сознания, что помнила их стратегию, решила: раз уж он отрезан от остальных, то лучшим решением будет привлечь к себе максимум врагов, отвлекая их и давая другим шанс завершить задание. Это будет славная смерть, подумал он: в одиночку, в самом сердце вражеской территории, лицом к лицу с толпами противников. Ради победы. Ради команды. Да, усмехнулся про себя раттатаки, это будет достойная смерть. Он свернул за угол, заметил отряд наёмников, уставившихся на него с испуганными глазами, и разрубил их на части прежде, чем те успели как следует поднять бластеры. Вернувшись на прежний маршрут, он влетел в очередной поворот — больно, с грохотом. Похоже, рефлексы ещё не полностью восстановились. Удар об стену он использовал, чтобы сменить импульс, не сбавляя скорости и не обращая внимания на свежие синяки, расползающиеся по правому боку. На другой стороне коридора стоял человек в броне. Паника наёмника плеснулась в Силу — он был так же чувствителен к ней, как обломок камня, но даже этого хватило, чтобы ощутить его страх. — Стой! Или я выстрелю! — закричал он. Накс замер. Бластер в руке наёмника был направлен в голову дрожащему ребёнку — раттатаки с бледной, словно пепел, кожей и традиционными татуировками на лице. Глаза мальчика были полны слёз, из носа текли сопли, один глаз заплыл от удара. Воспоминания, которые Накс столько лет пытался утопить, вырвались наружу. Радость битвы угасла. Он зарычал. Одним щелчком пальцев он сломал руку наёмника — пять тресков, пять переломов. Бластер вылетел из онемевших пальцев. И прежде чем тот успел вымолвить хоть слово, Накс преодолел расстояние между ними за одно движение, усилив его импульсом Силы. Он оттолкнул наёмника от ребёнка с такой яростью, что тот врезался в стену и больше не поднялся. Странно. Обычно он не был силён в точных телекинетических манипуляциях. Он был уверен: если бы попытался — оторвал бы тому руку целиком. Но сейчас… точность пришла сама собой. Он услышал приближающиеся шаги. И знал, кому они принадлежат. Мысли читать он не умел, но чувствовал достаточно, чтобы понять суть: хатт, командующий обороной, отдал приказ. Если не удаётся остановить вторжение — нужно уничтожить заложников, чтобы вынудить врага сдаться. Возможно, такая тактика сработала бы против джедаев (и то — лишь на время, пока те не выбрались бы и не устроили погребение корабля), но на борту была Нефертари. Единственное, чего удастся добиться, — это сделать смерть наёмников ещё более мучительной… а детям придётся страдать — пока не поймут, что это не работает. Разве что Искандар или вождь Сулле смогут остановить Тви’личку. Искандар — потому что умел смотреть в будущее. А Сулле… потому что была из тех мандалорцев, кто питал слабость к детям. Однако всё это не имело для Накса ни малейшего значения — всего лишь фоновый шум в его черепе, который никогда не знал покоя. — Возвращайся, — сказал он ребёнку, лицо которого было до боли знакомым, болезненно узнаваемым. Только закончив фразу, Накс осознал, что перешёл на раттатакианский. — А что собираешься делать ты? — отозвался ребёнок на том же языке. Накс улыбнулся, и этого оказалось достаточно. Ребёнок исчез в комнате. Накс захлопнул дверь Силой, а затем разбил панель управления световым мечом. Это не остановило бы даже самого упёртого резака в галактике надолго, но дало бы ему немного времени. Спустя всего несколько секунд полдюжины наёмников свернули за угол и увидели Накса. Он стоял между ними и дверью, за которой укрывались дети, держа световой меч наготове. Они замерли, и Накс, уловив их страх, усмехнулся шире. После стольких лет рядом с Дартом Каином он знал это чувство слишком хорошо. Он гадал, что те могли слышать по комм-каналу, пока бежали сюда — крики умирающих товарищей, мольбы о помощи, хрипы, разрываемые Силой, оглушительный гул огнемётов, безумное хихиканье аколитов ситхов. — Ну? — насмешливо бросил раттатаки, раскинув руки. — Вы собираетесь что-нибудь предпринять или просто постоите здесь, пока не подойдут мои друзья? Меня и так устраивает. Думаю, теперь и мы начали принимать капитуляции — так что у вас ещё есть шанс выжить сегодня. Вместо того чтобы принять это щедрое предложение, один из наёмников рявкнул приказ на языке, незнакомом Наксу, и все открыли огонь. Он рассмеялся, парируя часть выстрелов световым мечом, а остальное принимая в лоб — полагаясь на броню и закалённую выносливость. Вскоре он врезался в их строй, и его клинок рассёк первого надвое. Остальные отпрянули, но продолжили стрелять, даже рискуя попасть друг по другу. Их безжалостность заслуживала уважения, но была тщетной. Через несколько мгновений они уже лежали мёртвыми. И всё же Накс слышал приближающиеся шаги. Много. Гораздо больше. Улыбка стала ещё шире, щёка болезненно растянулась. Пусть идут. Накс сражался. Сражался. Сражался. Он черпал силу из боли, изрыгал ярость в Силу, выжимал из себя последние капли энергии, когда тело уже должно было сломаться — мышцы рвались, кости трещали. Он продолжал убивать головорезов Картеля, разя их световым мечом, не обращая внимания на боль от бластерных зарядов, впечатывающихся в его тело. Но этого было недостаточно. Изуродованные тела громоздились у его ног, крики умирающих эхом отражались в металлическом коридоре, но враги продолжали приходить, казалось, нескончаемой волной, ведомой страхом перед гневом хаттов, наказанием за ослушание — страхом, что был сильнее самой смерти от руки аколита. Тот, кто стоял над ними, должно быть, сказал им, что он слабеет. Что они могут добиться успеха там, где другие пали. И они были правы. В какой-то момент Накс почувствовал, что силы на исходе. Удары становились всё чаще, и он уже не мог отмахиваться от них так же легко. Каждый вдох давался всё тяжелее. Каждое биение сердца отзывалось в груди раскалённой болью. Он знал — приближается конец. Смерть, которую он так долго искал. Хорошая смерть, подумал он. Он падёт на ногах, сражаясь до последнего удара сердца, защищая невинных. Так, как всегда мечтал, с того самого дня, как присягнул Дарту Каину — единственному лорду ситхов в Империи, который не заставлял его воевать бесчестно. Но — эта мысль пришла внезапно, непрошено — дети всё ещё были здесь. Они прятались за закрытой дверью, надеясь, веря. Когда Накс падёт, некому будет их защитить. Их вновь схватят, лишат того спасения, которое, как они думали, им было предназначено. Их превратят в заложников, инструмент давления на оставшуюся команду абордажа. И тот крохотный проблеск надежды, что зажёгся в их сердцах при его появлении, угаснет. И Накс понял: эта мысль невыносима. Она пронзила его ужасом, мукой — глубокой, всепоглощающей, болью, что затмила даже агонию его искалеченного тела. Он не мог пасть. Не здесь. Не сейчас. Но он был слишком истощён. Слишком слаб. Мысли вязли в тумане, гнев иссяк. Сила больше не отзывалась. Его ярость, боль, неугасающее безумие, долгие годы терзавшее его разум, — всё это больше не могло быть источником силы. И тогда он сделал то, чего не позволял себе никогда. То, о чём не смел даже помыслить. Он отбросил гордость. Отбросил достоинство. Всё, чему его учили — в Академии и после. И стал молить. Он умолял — так же, как когда-то, в детстве, умолял оставить его в покое, когда за ним пришли ситхи-вербовщики. Так же, как умолял инструкторов Академии не бросать его в яму — с дюжиной рабов, накачанных стимами, и одним ржавым ножом. Когда ему велели: убивай — или умри. «Пожалуйста, — беззвучно взмолился он к Силе. — Пожалуйста… дай мне силы защитить их». И, в отличие от всех, кто сломал и выковал его — от мучителей, наставников и лжецов, — Сила откликнулась. Свет хлынул в Накса, как нескончаемый поток. Он наполнял его до краёв — исцеляя, укрепляя, заполняя трещины в надломленном сознании, смывая шелестящее безумие, гнездившееся в глубинах его души. Его тело, испещрённое бесчисленными шрамами, засветилось мягким, почти божественным сиянием. Ближайших наёмников отбросило в воздух — будто бы невидимые руки, движимые самой волей Силы, отшвырнули их прочь. Накс рассмеялся. Но это уже был не тот безумный хохот, что вырывался из него прежде. Нет. Это был смех освобождения. Впервые с тех пор, как его в цепях притащили на Коррибан, в эпоху, которую большая часть галактики теперь считает мифом, звук был подлинным, свободным от безумного ужаса, который мучил его так долго. Среди переполнявшей его радости Накс задумался. Неужели джедаи всегда испытывают подобные чувства? Неужели так ощущают себя те, кто отверг власть Тёмной стороны, единение с Силой? Почему никто никогда ему не говорил об это? Прошло двадцать три минуты, прежде чем к нему присоединились остальные члены спасательной группы, прорубая себе путь сквозь орду. Четверо джедаев, участвовавших в операции, нанесли удар по наёмникам с другой стороны. Оказавшись между Наксом и другими носителями Силы, наёмники наконец дрогнули и побежали. Накс поднял взгляд от своей последней жертвы и увидел, как Кеноби, Пло Кун, Вейл и Скайуокер смотрят на него с разной степенью благоговения и удивления. — Почему вы так долго? — спросил он, затаив дыхание, и несколько секунд они просто стояли, ошеломлённые. Затем, наконец, усталость от содеянного взяла верх, и Раттатаки упал на покрытую кровью землю, без сознания, но живой. Он улыбался — и лишь Рыцарь Вейл из всех четверых Джедаев знала, что Накс впервые за многие годы спал спокойно. Ещё один памятник жестокости Империи ситхов пал. ****** За кругом химического огня рядовой Эрлсен с затаённым восхищением наблюдал за тем, как сражается Повелитель Ужаса. Как и любой боец Легиона, он знал: лорд ситхов, которому он присягнул, — один из самых могущественных воинов Империи. Но Эрлсен был одним из последних призывников, вступив в ряды уже после того, как имя Дарта Каина прогремело на всю галактику. Это значило, что ему придётся трудиться вдвое усерднее, чтобы заслужить уважение ветеранов. И всё же он считал себя везунчиком — по крайней мере, ему не довелось сражаться под началом Дарта Эреба. За одно это Эрлсен был более чем благодарен. Он знал, что его господин — воин без равных себе, по-настоящему достойный преданности мужчин и женщин, следующих за ним в бой. Но до этого дня Эрлсен ни разу не видел его в действии — лишь слышал о стремительных победах, в которых Каин сокрушал любого, кто осмеливался встать у него на пути. И вот теперь, когда ожившие мертвецы были отброшены, а командир Броклау приказал укрепить оборону вокруг, Эрлсен наконец получил возможность наблюдать за Повелителем в деле. Это было похоже на танец — смертоносный и безупречный. Дарт Каин и его боевой дроид двигались как единое целое, инстинктивно прикрывая слепые зоны друг друга. JURG-N, вместо привычного дальнобойного оружия, за которое его знали на передовой, использовал пару потрескивающих клинков, выдвигающихся из запястий. С ранних лет, как любого подданного Империи, Эрлсена учили, что дроиды — всего лишь инструменты, рабы, созданные для служения вплоть до выхода из строя. И — как любого гражданина Империи — его учили, что то же самое относится и к органическим рабам, коих Империя удерживала в бесчисленном множестве. До речи Дарта Каина на церемонии отделения Эрлсен никогда не ставил эти догмы под сомнение. Но когда Владыка Ужаса открыто указал на слабости Империи и язвы, разъедающие её изнутри, Эрлсен впервые понял, насколько искажённой и надломленной была его родная держава. И всё же он не подвергал сомнению использование дроидов как слуг — ведь это не то же, что органика. Дроиды были созданы для подчинения. Однако, наблюдая, как JURG-N сражается бок о бок с Дартом Каином, слаженно и точно, с такой координацией, какую Эрлсен редко видел даже у элитных отрядов, он не мог не задуматься: может, грань между человеком и машиной не так уж чётка. А может, и вовсе иллюзорна. Противники Повелителя и его дроида-убийцы были куда опаснее тех наёмников, с которыми Легион сражался на Саварене. Их снаряжение выглядело грубым, примитивным, но их клинки выдерживали удары светового меча Дарта Каина, а скорость и рефлексы внушали Эрлсену подлинный ужас. Даже он — не чувствительный к Силе — ощущал в них нечто иное: жуткое, почти потустороннее присутствие. Но даже при всей ловкости и дисциплине, их боевое мастерство не дотягивало до того, что Эрлсен видел у служителей Владыки Ужаса. Они двигались с отточенной слаженностью, говорящей о долгих годах тренировок — и всё же даже рядовому солдату было ясно: тот, кто обучал этих бойцов, сам не достиг подлинного совершенства. Единственным их преимуществом была численность. И хотя этого вполне хватило бы против большинства адептов Силы, Дарт Каин был куда более опасен. Он был испытанием, которое не пройти обычными методами. — Смотри на врага, Эрлсен! — рявкнул сержант. Солдат едва не подпрыгнул и поспешно вновь направил бластер на приближающуюся орду шаркающих мертвецов. Он открыл огонь. Но за его спиной всё ещё слышались звуки боя — лязг металла, раскаты энергии, глухие удары. Они становились всё тише… пока не стихли совсем. Ему до боли хотелось обернуться, посмотреть, что произошло — но интуиция подсказывала: если он повернёт голову раньше, чем последние из мертвецов снова обретут покой, а вражеские дроиды будут обращены в груду металлолома, сержант заставит его пожалеть, что он вообще родился. ***** Я сделал глубокий, судорожный вдох, когда последний из убийц пал, а круг химического огня, созданный JURG-N в тщетной попытке сдержать врагов, начал меркнуть и вскоре погас. Мы с JURG-N сражались спина к спине — как и множество раз прежде. Мы оба получили ранения: моему помощнику предстояло провести немало часов в ремонтной мастерской, чтобы привести в порядок повреждённое шасси. Да и мой собственный бронежилет теперь больше напоминал решето, чем доспех. Но мы выстояли. Все, кто пришёл за моей жизнью, лежали мертвыми. Они сражались до последнего — не отступили даже тогда, когда исход стал очевиден. И именно это тревожило меня больше всего. Наёмники — это одно. Но фанатики… фанатики всегда опаснее. По моему опыту, те, кто идёт на смерть с радостью, представляют собой угрозу куда большую, чем любой хорошо вооружённый враг. Я попытался взять одну из них живой — хотел допросить, понять, кто за этим стоит. Но она сама метнулась на собственный клинок, прежде чем я успел что-либо сделать. Я закрыл глаза, пытаясь уловить нить, что связывала их между собой — отголосок чужой воли или присутствия. Но когда последний из них пал, связь исчезла. Я разочарованно покачал головой и включил комлинк. — Командир, — рявкнул я. — Покушение пресечено. Докладывайте обстановку. — Оставшаяся нежить оседает на поле боя, милорд, — отозвался Броклау с хладнокровной деловитостью, словно столкновение с ордой оживших трупов было чем-то рутинным. Хотя, клянусь Силой, по сравнению с некоторыми битвами, через которые мы прошли вместе, возможно, так оно и было. — Что касается дроидов… они древние, милорд. Мы расправимся с ними с минимальными потерями. — Прекрасно. Уничтожьте их всех, командир, — приказал я. — Убедитесь, что картели поняли урок. — Как пожелаете, милорд, — ответил он с нескрываемым удовлетворением. Через несколько мгновений всё было закончено. Я уже уточнял у Броклау, оказывается ли помощь раненым — что, разумеется, так и было: медицинский корпус Имперской армии под моим командованием считался одним из лучших в Секторе. Я всегда заботился о его качестве — не из человеколюбия, а потому что не знал, когда сам могу оказаться на их операционном столе. Именно тогда заговорил JURG-N: — Сэр, нас вызывает коммодор Кастин. Флот хаттов покидает орбиту в этот самый момент. Похоже, хатт желает поговорить с вами лично. — Освобождение заложников прошло успешно? — уточнил я. — Да, сэр. Имелись некоторые осложнения, но все заложники уже на борту «Непобедимого» — целы и невредимы. В том числе Рыцарь Вейл и остальная часть спасательной группы. Я постарался не выдать облегчения в своей позе. Я знал, что с Эмберли всё будет в порядке — она пережила куда худшие вещи, чем шаттл хаттов. Она не просто выживала — она всегда выходила победительницей. И всё же беспокойство точило меня с той самой минуты, как я покинул флагман. JURG-N, разумеется, знал об этом. Даже если никто другой не знал — он знал. Потому и упомянул её имя вслух, чтобы снять с меня хоть часть напряжения. — Хорошо, — сказал я. — Посмотрим, о чём этот слизняк хочет поговорить. Подключай его, JURG-N. Голокомм в руке моего помощника вспыхнул, и перед моими глазами возникло почти комично уменьшенное голографическое изображение хатта. Фулчер. Я не был большим знатоком хаттской физиогномики, но даже мне хватило одного взгляда: он был вне себя от ярости. — Привет, Фулчер, — сказал я с ледяной усмешкой. — Проблемы с твоим маленьким проектом? — Ты думаешь, что победил, Каин?! — взорвался он, даже не попытавшись соблюдать вежливость. — Это ещё не конец! Картели сокрушат твой жалкий крестовый поход! Мы… Он замолчал на полуслове. Голограмма застыла. Рот открыт, глаза распахнуты, полны ужаса. Воздух вокруг меня вдруг стал мучительно сухим, и по земле расползлись тонкие нити инея. Кристаллы льда сверкнули в рассветных отблесках химического огня. Я знал, что он чувствовал в этот момент. Я сам пережил нечто подобное — только в тысячу раз сильнее — когда Император заставил меня надеть Устройство Фобии. Сила, концентрированная на сознании, раскалывающая душу по швам, — чувство, которое невозможно забыть. Как и всегда, часть меня с отвращением реагировала на мысль о том, чтобы подвергнуть кого-то такому испытанию. Даже хатта. Даже работорговца. Но он украл детей. И я должен был преподать Картелям урок — урок, который они не забудут. Этот трюк уже сработал однажды: он вынудил меня действовать по сценарию, навязанному Фулчером, даже если в итоге это обернулось против него самого. Я удерживал его на месте силой взгляда — и мощью Силы. Удерживал, ощущая, как холод растекается изнутри, обволакивает, делает меня одиноким и бесчувственным, словно лёд. Словно сам страх материализовался и проник под кожу. — Я же сказал тебе бежать, Фулчер, — произнёс я тихо, игнорируя передающиеся по каналу хрипящие звуки удушья. — Тебе следовало послушать. На мостике «Айронфаунда» команда в ужасе наблюдала за смертью своего капитана. Когда абордажники покинули корабль, уводя с собой заложников, а битва на поверхности планеты была проиграна, Фулчер отдал приказ об отступлении. Он знал, что не сможет победить «Непобедимый» и его союзников. Двигатели уже работали, гипердвигатель готовился к прыжку, но хатт не удержался — он захотел в последний раз излить ярость, проклясть Владыку Ужаса, отстоять остатки своей уязвлённой гордости, прежде чем придётся объясняться перед Марло. Это была ошибка. И сожалеть о ней ему пришлось недолго. Температура на мостике резко упала. Металлические поверхности покрылись инеем, дыхание экипажа обратилось в густой пар. Кожа Фулчера темнела, словно под кожей лопались сосуды. Кровь текла из его рта, носа, ушей и глаз, мгновенно застывая в тонкие сосульки. Кто-то закричал, приказывая отключить связь. Кто-то подчинился, яростно нажимая на панели, пока из них не посыпались искры. Но образ Дарта Каина не исчез. Он стоял перед ними, словно вырезанный из льда и тени, воплощённая ненависть, безмолвная и беспощадная. Он наблюдал, как внутренние органы хатта один за другим отказывали — под давлением ужаса, боли и того, чему Владыка Ужаса подвергал его через Силу. Фулчер умирал долго. Очень долго. Хатты — существа поистине выносливые. Их долгая жизнь оборачивалась мукой, когда дело доходило до смерти. Несколько членов экипажа — то ли из верности, то ли из страха, что их ждёт кара за бездействие — попытались подойти к нему. Но не смогли. Ужас, исходящий от Каина, был невыносим: он давил, парализовал, лишал воли. Они отшатнулись и побежали прочь, забыв о званиях, приказах и долге. Лишь когда один из членов экипажа «Айронфаунда» дёрнул рычаг гипердвигателя, корабль сорвался с места и исчез в гиперпространстве. И тогда, наконец, исчез и призрачный облик Владыки Ужаса. Но было уже слишком поздно. Несмотря на отчаянные усилия медиков (которые прекрасно понимали, что их ждёт, если они вернутся к Картелям с мёртвым капитаном), Фулчера спасти не удалось. Его тело больше не подчинялось законам биологии. К тому моменту, как «Айронфаунд» вышел из гиперпространства, история распространилась по всему кораблю. И с каждым рассказом она становилась страшнее. Никто даже не пытался утаить правду — скрывать её было бы бессмысленно. Каждый, у кого был персональный датопад или что-то в этом роде, начал транслировать в сеть с поверхности Раттатака — рассказывать, как Дарт Каин убил Фулчера Хатта через связь, не покидая планету. Через пять минут Holonews опубликовала первый заголовок. Через десять — в эфир вышел репортаж о битве при Раттатаке. ***** В своих покоях на борту хаттского флагмана, выделенного для нужд её Сестринства, Мать Талзин сделала глубокий, неровный вдох. Её древнее сердце колотилось, как в юности. Она боролась с собой, чтобы не позволить скорби захлестнуть её. Её сёстры были мертвы. Их изломанные тела остались на Раттатаке, не найденные, не преданные погребению на Датомире. Десять Ночных Сестёр. Погибли от руки одного человека — Лорда Ситхов. И его дроида-убийцы. Такого поражения Сестринство не терпело со времён Войн за власть. И уж точно — никогда от рук единственного адепта Силы. И всё же, несмотря на её осторожность, несмотря на расчёт, она недооценила Дарта Каина. Талзин никогда не верила, что армии дроидов и оживших мертвецов смогут одолеть армию ситхов, что бы ни думал Фулчер. Но она рассчитывала, что этого хватит, чтобы отвлечь. И этого действительно хватило. Но её сёстры оказались недостаточно сильны. Даже объединив силы. Даже с ней — ментальным мостом между их разумами. Даже так — они проиграли. Но гибель её сестер была не единственным оскорблением, которое нанес ей Владыка Ужаса. Она почувствовала на борту «Айронфаунда» другую дочь Датомира. Не посвящённую в Сестринство, но связанную с ними кровью. И когда Талзин потянулась к ней, желая открыть истину и протянуть руку, — та отвергла её. Не подчинилась. Не приняла призыва. Всё, что успела сделать Мать — это предупредить Фулчера о надвигающемся абордаже. Сомнительная помощь. Хотя в глубине души Талзин испытывала облегчение: эта девушка, кем бы она ни была, выжила. Она не знала, где Каин её нашёл. Но сам факт, что он уже подчинил себе дочь её народа — это уже была угроза. Каин знал теперь об их существовании. А значит — он не остановится. Пока все Ночные Сёстры не погибнут… или не склонят колени.