Дарт Каин: Невольный Владыка Стих

Наследование Чтобы понять настоящее, нужно заглянуть в прошлое. Следуй за нами. Давайте поплывём против течения времени — в эпоху войн и отчаяния, зверств и героизма. Во времена Старой Республики. Хотя, в сущности, всё — старое для будущего и молодое для прошлого. Всё едино в Силе: то, что было, есть и будет — ждёт. Приди и увидь, брат. Взгляни на Республику — израненную, истекающую кровью, но всё ещё стоящую, гордую и непокорённую. Она сильнее, чем думает о себе. Так было тогда, так есть всегда. Несмотря на свои недостатки, несмотря на ошибки и поражения, демократия остаётся лучшей формой сосуществования, которую когда-либо создавали разумные существа. Это идеал. Обещание, данное после самых мрачных времён, когда цепи, державшие в рабстве целую галактику, были разбиты в войне, о которой теперь помнят только мы. Теперь посмотри на Империю — гордую, но пустую, рушащуюся. Она держится лишь жертвой собственного будущего на алтарях Войны. Она кричит о своей силе в пустоту, как ребёнок, размахивающий палкой среди сверстников в детском саду, потому что только здесь чувствует себя сильной. Только здесь она может не бояться жестокого отца, что ждёт её дома. Зло порождает зло — бесконечный цикл, и лишь немногие замечают цепи, связывающие их с чудовищной волей, удерживающей эту систему от распада. Империя — это круговорот насилия и жестокости, рождённый в лжи, войне и геноциде, совершаемом теми, кто должен был знать лучше. Её существование увековечено планами ложного божества. И она оставляет след в каждом, кто живёт под её тенью — даже в тех, кому повезло вырваться. Следуй за нами. Давай взглянем глубже. Наш взгляд устремляется к Дромунд Каасу. Мрачному, гневному, страшному миру. Миру, где стоят два трона Голодной Тьмы: один — занятый, другой — пустой. Посмотри на города, воздвигнутые трудом душ, спасённых от гибели только ради службы. Посмотри на храмы, вознесённые страданиями рабов. Империя тянется к величию, вглядываясь в далёкое славное будущее, даже когда она преклоняется перед прошлым — а настоящее для неё всего лишь кровавая жертва. Взгляни на граждан Империи. Они трудятся во имя общей цели. Их жизни, мечты, надежды, любовь и амбиции — ничем не хуже жизней граждан Республики. Потоки пропаганды не могут полностью погасить внутреннюю суть человека, как бы ни старались это сделать пустые души. А теперь — посмотри на Лордов Ситхов. Посмотри, как они шествуют, наполненные неуверенностью, алчностью и страхом. Им вечно мало — влияния, власти, богатства, славы. Они не умеют останавливаться, подобно акулам, которые погибают, если перестают плыть. Но в их случае это не инстинкт выживания, а выбор. Темная сторона не требует такой жестокости. Их удерживает от мира лишь страх — и ножи их соперников. Все они заточены в крысиной гонке, бегущие по лабиринту ради развлечения скучающего полубога, который никогда не видел в других людях ничего, кроме инструментов. Посмотри, как они танцуют вокруг пустого трона, кидая на него испуганные взгляды через плечо. Мы отводим взгляд от величественных городов и углубляемся в джунгли — по тропам, очищенным от зверья только бесконечной борьбой. Эти леса враждебны разумной жизни, они полны чудовищ, появившихся ещё до того, как Ситхи узнали о Республике, и были обманом вовлечены в войну ради чьей-то алчности. Смотри, как амбициозные и глупые исчезают во тьме в поисках запретных знаний. Немногие возвращаются, остальные питают джунгли своей кровью, умиротворяя их в кровавом обряде. Но даже эта древняя тьма меркнет по сравнению с той, что пришла позже. Мы дрожим. Мы дрожим. Есть места, которых боимся даже мы, брат. Места, где ужас пересекает границы времени и оставляет кровавый отпечаток в вечности. Но мы должны идти дальше. Ты должен увидеть. Должен понять. Следуй за нами и готовься, хотя ничто не способно подготовить тебя к тому, что ждёт впереди. Смотри: Сикарус, владения Подлого. Знаешь ли ты, что нужно, чтобы ситх заслужил такое имя в век, залитый кровью? Возможно, ты думаешь, что знаешь. Считаешь себя мудрым, сведущим во многих обличьях зла. Если так — ты очаровательно ошибаешься, брат. Ты не понимаешь, что Эребус сотворил в этом месте. И если бы понял — больше бы никогда не смог перестать кричать. Как часть бедного Кайафаса, которая молчала лишь тогда, когда увидела Эмберли без масок — и наконец обрела покой. Взгляни на рабов, ведомых за стены. Разных полов, рас и возрастов. Виновные и невиновные. Это не важно для Подлого — ему важно лишь, чтобы они могли страдать. Взгляни на лица рабовладельцев, получающих плату от слуг с разбитыми душами. Даже самые жестокие из них чувствуют тревогу, тошноту, вину — когда монеты переходят из рук в руки. Они не знают, что ждёт рабов, но подозревают правду, и она терзает их иссохшую совесть. Эребус знает. Он не тревожится. Он наслаждается. Он — идеальный ситх во всех смыслах, каждый из которых ужасен. Мы отводим взгляд от дней, месяцев, лет, десятилетий кошмара. Прочь. Прошлое написано. Оно не меняется. Зверства бесполезно созерцать — слёз пролито слишком много. Мы ищем иной миг. День, когда всё изменилось. День конца и начала. День смерти и спасения, падения и милости. Ко Дню Каина. ***** На заре дня, который он ещё не знал станет последним в его жизни, у Дарта Эребуса было трое учеников. Это число считалось необычно большим: большинство лордов ситхов предпочитали иметь одного, максимум двух — чтобы направить их соперничество друг против друга. Если учеников становилось больше, возрастал риск, что они объединятся, чтобы свергнуть учителя — или попросту перебьют друг друга, пока не останется один. Но Дарта Эреба такие опасности нисколько не тревожили. Подлый (титул, которым Республика метила его как проклятие, а он носил с горделивым восторгом), он видел в своих учениках произведения искусства — орудия Тёмной стороны, которые следовало вылепить своими руками, довести до предельного могущества. Он собрал потенциалы со всей Империи и за её пределами — и в Сикарусе ломал их одного за другим. Не все выдерживали его жестокость: многие умирали — от его руки, от руки товарищей или, куда чаще, от собственной. В конце остались лишь трое. Безумный Конрад, который видел будущее яснее, чем кто-либо во всей галактике, и плакал кровавыми слезами от тех ужасов, что являлись ему каждый раз, когда он закрывал свои чёрные, как смоль, глаза. Почти человек, рождённый в рабских ямах Дромунд Кааса, он был всего лишь ребёнком, когда наёмники Эреба — ведомые видениями своего Хозяина — вырезали всех рабов в лагере и забрали бледнокожего младенца в Сикарус. Прекрасная Эмели, доведённая до безумия и одержимости после того, как её заставили убить всех, кого она любила. Она никогда не могла по-настоящему избавиться от своей боли — разве что в короткие, украденные ночные мгновения. Чистокровная ситхка, некогда наследница могущественного рода, стала игрушкой Эреба, когда он обрушил её семью в пучину падения, а затем пришёл к ней в самый тёмный час, раскрыв, что всё это было делом его рук, — и заставил убить собственных родителей, братьев и сестёр. И, наконец, Кайафас — робкий, сжимающийся от каждого наказания Мастера, и всё же не принявший тьму, даже когда по его щекам катились слёзы боли и страха. Из троих он был самым слабым, но именно в него Эреб вложил больше всего времени и сил — что вызывало у Конрада и Эмели смесь зависти и жалости. Трое учеников ситха. Трое украденных детей. Три сломленных души. Трое заговорщиков, связанных единой ненавистью к своему Учителю. Именно так, как и задумывал Дарт Эребус. Они пришли к нему в Галерею Безмолвных Криков — туда, где он ждал их. Галерея была его особой гордостью: длинный коридор, стены которого покрывали карбонитовые гробницы. В каждой — замороженные жертвы, застывшие на пике боли после недель пыток. Техники Эребуса потратили месяцы, чтобы разработать способ сохранять страдание — чтобы узники чувствовали агонию даже в этом полуживом состоянии. Постоянная мука сотни рабов, соперников и захваченных джедаев могла бы скрыть намерения троих убийц — если бы не одно «но»: Эребус всё уже знал. Он предвидел их шаги. Поэтому, когда они наконец нанесли удар — Подлый лишь усмехнулся. Первым ринулся Кайафас. Он обрушил на Учителя целую груду мебели, с помощью Силы отправив её вперёд как смертоносную лавину. Всё это — металлические конструкции, панели, резные стеллажи — весило не меньше тонны, но двигалось с такой скоростью, будто выстрел из бластера. Это была ярость, подпитанная отчаянием… и любовью. Любовью жертвы к палачу. Одним жестом Дарт Эребус остановил их в воздухе. На миг — короткий, как удар сердца, — он смаковал выражение ужаса на лице Киафаса. Затем ленивым движением отшвырнул его назад через Галерею. Ни один из дорогих предметов интерьера даже не приблизился к нему. Но они и не были нужны — Киафас был лишь отвлекающим манёвром. Эребус развернулся, притягивая к себе световой меч, и активировал его в тот самый момент, когда фигура Конрада сорвалась сверху. Провидец прятался в стропилах, выжидая момент, предсказанный им самим. Его прыжок был рассчитан идеально: первый удар алого клинка должен был рассечь голову Эребуса надвое — если бы попал. Но не попал. Меч Эребуса встретил удар, и в следующую секунду из его другой руки вырвался поток Молний Силы. Конрад взвыл — крик, полный боли и ужаса, наполнил Галерею, отражаясь эхом в карбоните. Он завис в воздухе, скованный неотвратимой мощью Тьмы, прежде чем Эребус вонзил свой клинок ему в сердце. На мгновение он удерживал Конрада, насаженного на клинок своего светового меча, словно тушу на вертеле. Тело дёргалось в агонии, а сам Конрад, едва держась, поднял голову и взглянул на своего убийцу. Его глаза горели — болью, ненавистью… и чем-то ещё. — Разве ты не предвидел этого, мой ученик? — с ядовитой насмешкой спросил Эребус. — Я… предвидел, — прохрипел Конрад, выплёвывая кровь. Подлый нахмурился. Его ученик не выказывал ни отчаяния, ни страха. Только безумную, упрямую решимость. Эребус без промедления вырвал меч из груди Провидца, испепеляя по пути оставшиеся органы, и отбросил дымящийся труп в сторону. Он не успел обдумать последние слова Конрада — пришлось отбивать яростную атаку Эмели. Она обрушилась на него, как ураган, крича, изливая всю свою боль и безумие в каждом ударе. Каждый её выкрик — рана, каждый взмах меча — вопль ненависти. Отчасти было жаль. Если бы ей дали время развить свои способности, Эмели могла бы доводить до безумия целые миры. Но её смерть была неизбежна. Жертва ради дела. Он всегда мог вырастить новую, возможно — даже более способную, из следующей партии учеников. Главное — доказать, что его метод работает. Влево. Вправо. Вверх. Ещё вправо. А теперь — туда. Резким, точным движением он отсёк обе руки своей ученице, прежде чем вонзить клинок ей в горло. Крик боли оборвался в одно мгновение, сменившись мёртвой тишиной. Эребус посмотрел на тело, затем — туда, где стоял Кайафас. Он смотрел на Учителя, на останки своих товарищей. Его глаза были полны ужаса. А затем он побежал. Смех Дарта Эребуса эхом отразился от стен, преследуя беглеца. Гулкие, размеренные шаги сопровождали его — шаги того, кто знал, что догонит. Идти за ним было несложно. Перед мысленным взором Эребуса уже выстраивался путь — ясный, как звёзды в вакууме. Он видел, как отсечёт правую руку Кайафасу, лишит его светового меча, разрубив запястье. Руку потом заменят. Но боль — настоящая, незаживающая — останется навсегда. Эреб позаботится об этом. И каждый раз, ощущая фантомную боль, ученик будет вспоминать: он не смог. Не осмелился. Всё, чего он достиг, — это смерти своих товарищей. Не победа, а жалкое бегство. И это осознание его окончательно сломает. Он примет своё место — место раба. И тогда Эребус выпустит его в галактику — послушного, выдрессированного, идеального агента Тьмы. Он станет инструментом, шедевром, доказательством того, что метод Подлого работает. Эреб видел это ясно, как день. Видел, как он лепит судьбу, как скульптор — статую. Кайафас будет первым. За ним последуют другие. Новый порядок. Новая эра. Джедаи будут истреблены, Республика падёт, и восстанет Империя — под властью Бессмертного Императора. Он шагал за Кайафасом по Галерее Безмолвных Криков, миновал Зал Ужасов и ворота Базилики Тьмы. Бежать было некуда — комплекс был надёжно запечатан. У беглеца не было ни кодов, ни выхода. Эребус позаботился об этом. Чем сильнее Кайафас пытался бежать, тем глубже погружался в отчаяние. Он понимал: выхода нет. Всё было заперто, продумано, предусмотрено. Побег оказался иллюзией, такой же изощрённой, как всё, что устраивал его Учитель. И самой сладкой победой Дарта Эреба была не поимка, не расправа, а именно этот момент — когда жертва осознаёт, что сломлена. В конце концов, Эреб нашёл его — распростёртого у подножия высеченной из обсидиана статуи Императора, тяжело дышащего, ослабевшего до предела. Обычно Кайафас мог бы бежать часами, используя Силу, чтобы поддерживать себя. Но Эреб, не спеша преследуя его, обрушивал на него постоянные ментальные толчки, мешая сосредоточиться, истощая волю. — Нет смысла бежать, Кайафас, — сказал Подлый, преодолевая последние шаги, отделявшие его от ученика. Его последнего ученика. Его шедевра. Он поднял свой световой меч. — Это… всегда было неизбежно. Но в следующий миг всё изменилось. Страх — истинный, холодный, первобытный — ударил по нему, как молот. Он пронзил вены ледяным потоком, сжал сердце, лишил дыхания. Прошло много лет с тех пор, как Дарт Эребус испытывал нечто подобное. Он забыл, каково это. И теперь это застало его врасплох. Он понял — это делал Кайафас. Его страх, его постоянный спутник, не сковывал больше. Он научился владеть им. Он стал проводником этого ужаса, направил его в сердце Учителя. И в то время как Эреб застыл в оцепенении, Кайафас поднялся. В его взгляде читалось безумное, дикое отчаяние — не вспышка ярости, не желание мести, а последняя, обречённая решимость. Взгляд загнанного зверя, который внезапно понял, что у него всё ещё есть зубы. Он активировал свой меч, и багровый клинок вспыхнул в полумраке, словно предвестник конца. Удар был простым. Без изящества. Без крика. Без слов. Клинок вонзился в грудь Эреба, прошил его тело и вышел из спины, испепеляя всё на своём пути. Шок, потрясение, неверие — вот что испытал Эреб. Боль казалась далёкой. Он не мог поверить в происходящее. Он не предвидел этого. Ни в одном из своих видений, ни в одном из просчитанных вариантов будущего не было этой возможности. Кайафас, тот, кого он считал слабейшим, — он не должен был быть способен на такое. Он не должен был найти способ обратить страх в силу, не погружаясь при этом в гнев и ненависть. На протяжении десятилетий Эребус полагался на свои пророчества, доверял своим видениям. Они никогда его не подводили. И всё же теперь он умирал — потому что ошибся. Это был смертельный удар. В этом не могло быть сомнений. Он уже чувствовал, как связь с Силой ускользает из его пальцев, как холодная рука смерти сжимает его за горло. Темная сторона больше не внимала ему. Она отворачивалась. Она искала нового избранника. И её взгляд обратился к Кайафасу. Она смотрела на него. Судила его. Точно так же, как Эреб когда-то судил мальчика, стоящего перед ним — того самого, которого когда-то вытащил из толпы сломленных рабов. Но Эреб понял — он ещё может что-то сделать. Последний дар Тёмной стороне. Последняя жертва. Последнее семя разрушения, брошенное прежде, чем он канет в бездну Пустоты — не в искупление, нет, а в надежде искупить свою неспособность превратить Кайафаса в идеальный инструмент мучений, которым тот мог бы стать. Кем он всё ещё мог стать… если гамбит, пришедший к Эребу в последней вспышке мрачного вдохновения, окажется успешным. Он улыбнулся Кайафасу. Кровь потекла из уголков его рта. Последний ученик вздрогнул, и эта едва заметная дрожь отвращения не ускользнула от взгляда умирающего ситха. Подлому это понравилось. Даже сейчас, в последний миг, Кайафас всё ещё боялся его. Боялся, что это уловка, что Учитель каким-то образом выживет — и накажет его, как делал это бесчисленное количество раз за малейшие проступки, настоящие и мнимые. Но нет. То, что задумал Эребус, было куда ужаснее любой боли. — Ты… будешь… великолепен, — выдохнул он, выговаривая каждое слово с предельной ясностью, чтобы Кайафас не мог их не услышать. И не мог забыть. Проклятие. Последняя игра. Семя сомнения — чтобы пустить корни в сердце Кайафаса. Что если он, несмотря на всё, не сбежал из клеток Эреба? Что если именно так всё и было задумано? Что если его Учитель пошёл на всё, даже на смерть, чтобы довести его до этого — сделать его орудием Темной стороны ещё более совершенным, чем он сам когда-либо был? И когда холод Пустоты начал поглощать его, Эребус знал — это возможно. Всё ещё возможно. И эта мысль показалась ему… прекрасной. ***** Я стоял над телом своего Мастера. Оно казалось вечным. Всё это время я ждал, что он поднимется, рассмеётся мне в лицо, скажет, что всё это — очередной трюк. Но он не двигался. Он был мёртв. А его последние слова всё снова и снова звучали у меня в голове — не в силах заглушить образы тел моих товарищей, моих друзей. Я держал Эмели в объятиях, когда она плакала безмолвно, ночью, в тишине. Безумие, которое она обращала против врагов, теперь обернулось внутрь — и мучило только её саму. Я держал Конрада, когда его тело сжималось в судорогах, изломанное видениями, и не давал ему покалечить себя. Мы становились ближе с каждым днём, с каждой новой смертью среди однокурсников — и не могли остановиться, хотя знали: это было ловушкой Эреба, его способом причинить нам ещё больше боли. Теперь они были мертвы. А я остался один. Я кричал — от горя, от боли. Я не знал, не думал и не заботился. И Тьма ответила мне. Шторм кинетической энергии пронёсся по замку, разрывая в клочья бесценные произведения искусства и отвратительные трофеи. Я коснулся разумом душ, заточённых в Галерее Безмолвных Криков, и разорвал телекинетически системы жизнеобеспечения и колдовские печати, державшие их в вечных муках. Я чувствовал, как одна за другой гаснут их искры — и души, наконец, получают освобождение. Это, по крайней мере, я знал — было правильным. Это было моим. Я бушевал. Не сходя с места, я рвал в клочья памятники триумфам Эреба. Я крушил статуи в пыль, разбивал древние кристаллы, вырванные с далёких миров, разрывал картины и гобелены. Сила кипела во мне, ярче, чем когда-либо. И я знал: я был не один. Все жертвы Эреба — прошлые, забытые — тянулись ко мне из могил, чтобы поддержать мою ярость. Я жаждал присоединиться к ним. Умереть. Прекратить это жалкое существование. Но даже сейчас я не мог. Даже теперь я был слишком труслив, чтобы сделать то единственное, что могло бы навсегда разрушить последнее проклятие Эреба. Буря утихла. Безмолвные духи ушли. Я упал на каменный пол, обессиленный — и заплакал. Не знаю, сколько времени провёл так. Эребус давно отучил меня чувствовать голод и жажду — я жил только за счёт Силы. За счёт Тьмы. Но в конце концов моё осознание окружающего мира вернулось, когда я почувствовал новое присутствие, приближающееся по руинам Сикаруса, разрушенного из-за потери контроля. Заставив себя открыть глаза, я поднял взгляд и увидел его — чистокровного ситха в темных доспехах, излучающего мощь в Силе. Я знал его, узнал по урокам Эреба о имперской иерархии, служить которой нам предстояло после выхода из этого мрачного места. Я понял, что обречён. — Лорд Скордж, — прохрипел я, протянув руки в сторону разрушенного интерьера. — Добро пожаловать в Сикарус. — Ученик, — произнёс он, взгляд его остановился на моём световом мече, всё ещё сжимаемом в руке. — Значит, Дарт Эребус мёртв? — Да, — ответил я, кивая в сторону, где валялись части его тела. В своём безумном ярости я разрушил его останки, расчленив их так, что пути назад не было — даже с самой лучшей кибернетической технологией Империи. Несмотря на то, что я находился в этом ужасном состоянии, зная, что мне грозит смерть за содеянное, я ощущал странное удовлетворение. — И ты убил его? — спросил Скордж. Разве я? Я бы никогда не смог это сделать без помощи моих товарищей-учеников, но они все были мертвы, и именно мои руки держали световой меч, который нанёс последний удар. — Да, — признал я, осознавая, что это преступление приведет лишь к одному наказанию. Но, удивительно, в данный момент меня это не волновало. — Тогда ты пойдёшь со мной, — сказал он решительно, его голос был полон гнева Императора. — Император требует этого. И тогда я понял: я всё ещё мог заботиться. Ведь Эреб был предан Императору — не просто предан, а буквально боготворил его. Мысли о том, что кто-то может заслужить такую преданность моего Хозяина, были ужасными. Без сопротивления я последовал за Скорджем, затуманенный шоком и ужасом. Он вывел меня за пределы Сикаруса, и я думал, что мы направляемся в Императорский дворец на планетарной столице. Однако наш транспорт поднялся в атмосферу Дромунд Кааса и направился к орбитальной станции. Я сидел без чувств на кресле второго пилота, пока Лорд Скордж маневрировал среди защитных сооружений станции, пока мы не приземлились в ангаре. Он почти вытащил меня из кресла, прежде чем я смог прийти в себя и вернуть хотя бы малую степень сосредоточенности. Мы шли по длинным коридорам, проходя мимо фигур в капюшонах, напоминавших мне безликих рабов, которых Эребус держал в Сикарусе. Каждый из них был разрезан на части и собран заново с помощью смеси имперских аугментаций и ситховского колдовства. На мгновение я задумался о судьбе этих несчастных после смерти моего Учителя. Я не видел их и не слышал ни звука, когда они лежали без сознания на земле. Умерли ли они вместе с ним? Или были освобождены от его власти? Если верно второе, трудно представить, что многие из них сумели бы продолжить жизнь после всего, что, как я знал, он заставлял их совершать. Мы прошли мимо солдат Имперской гвардии в багряной форме и могущественных Лордов Ситхов. Они смотрели на Скорджа с благоговением, вперемешку с завистью, а на меня — с любопытством и презрением. Не могу сказать, что именно они увидели во мне, но, вероятно, выглядел я впечатляюще — ведь не мылся уже несколько дней. Скордж привёл меня в восьмиугольную залу, в центре которой возвышался трон на многоярусном постаменте. На нём восседал Император Ситхов. Я пал на колени, не в силах противостоять силе и злобе, исходившим от него. — Назови своё имя, — произнёс Император. Ответ сорвался с моих губ раньше, чем я успел его обдумать: — Кайафас. — Ты убил своего Хозяина и лишил меня ценного слуги, — сказал он. В его голосе не было ни гнева, ни удовлетворения — полное отсутствие эмоций. Это оказалось куда страшнее, чем насмешки Эреба перед очередным «испытанием». — За это ты пройдёшь испытание. Если выживешь — докажешь, что способен быть полезным. Он не стал говорить, что произойдёт, если я потерплю неудачу. Это и не требовалось. Смерть была бы самым милосердным исходом, но я знал, что надеяться на неё не стоит. В залу вошёл один из странных, пугающих слуг в мантии. Пол его невозможно было определить, но даже с первого взгляда было ясно: вся человечность, когда-то ему присущая, давно и безвозвратно утрачена. В руках он нёс хрустальную коробку, внутри которой покоилось нечто, напоминавшее одновременно корону из чёрного металла и гигантского паука. Даже сквозь ауру ненависти, исходящую от Императора, словно нечестивый нимб, я чувствовал злобный голод этого предмета. — Это устройство Фобиса, — сказал Император. — Один из трёх двигателей, изучение которых возвело Повелителей Ужаса на вершину власти, которой они ныне наслаждаются. Я знал о Владыках Ужаса. Эребус рассказал мне о них всё: он был большим поклонником их методов и сражался с ними бок о бок в нескольких кампаниях до их исчезновения. Однажды он привёз в Сикарус толпу их жертв — гражданских и солдат как из Республики, так и из Империи — чтобы изучить воздействие силы Мастеров Ужаса. — Это твоё испытание, — продолжил владыка всех ситхов. — Твоя цель проста: выдержать. Если ты выживешь и сохранишь достаточно разума, чтобы служить мне, как служат Мастера Ужаса, — ты останешься жив. Мысль о том, чтобы стать подобием этих кошмарных лордов, была пугающей. Но мысль ослушаться Императора — куда ужаснее. Поэтому я остался на коленях, пока слуга извлекал устройство Фобис из контейнера. Я ощущал силу, исходившую от него, и тогда понял: этот слуга не доживёт до следующего дня. Энергии устройства уже разъедали его тело, обнаружив, что разум его слишком пуст, чтобы тратить силы на его разрушение. Мне потребовалось всё самообладание, чтобы не броситься прочь. Но это было бы бессмысленно, твердил я себе. Скордж всё ещё находился в комнате, и у ученика, подобного мне, не было ни малейшего шанса избежать ни гнева Императора, ни самого Императора. Нет, мой единственный, пусть и крошечный шанс заключался в том, чтобы пройти через это… и остаться собой. Когда устройство Фобис скользнуло мне на голову, времени на размышления больше не осталось. Не осталось ничего, кроме страха — страха, сильнее всего, что я когда-либо знал за годы в Сикарусе. Он возвращался ко мне, снова и снова, многократно усиленный устройством, пока не превратился в нескончаемый цикл. Разум и здравомыслие покинули меня, уступив место необузданному, неистовому безумию. Отстранённо я ощущал, как моё тело рушится, чувствовал холод металлического пола щекой, пока корчился в жалкой куче дрожащей плоти. Но я знал страх. Он был моим спутником всю мою жизнь. Я использовал его, чтобы выживать. А в момент наивысшего отчаяния — чтобы убить своего Хозяина. И потому, даже когда мой разум рушился, ядро моего «я» выдержало, защищённое инстинктом самосохранения. Прошла вечность. Мучения начали утихать. Медленно, с невыносимой тяжестью мои мысли начали складываться обратно в связное целое. — Ты выжил. Хорошо. Я вздрогнул, услышав голос Императора. Каким-то образом я забыл, что он всё ещё здесь. — Встань, — приказал он. Я не желал ничего, кроме как остаться лежать. Но я знал, что если останусь на полу — умру. Поэтому я похоронил свой страх, оттолкнул его в Силу. Холод распространился от меня во все стороны, кроме трона Императора, когда я заставил себя подняться, опираясь на Силу, чтобы не рухнуть обратно. Я взглянул на Императора — и облегчённо увидел, что он не улыбается. Я не уверен, что пережил бы его улыбку после всего, что произошло. — Ты прошёл испытание и доказал, что достоин всего, что узурпировал у своего павшего Хозяина, — провозгласил он. — Отныне ты известен как Дарт Каин. Всё, что принадлежало Эребусу, теперь твоё: его титул, его слуги и его обязанности. Ты будешь служить мне, как служил он: предводителем моих армий, истребителем моих врагов. Я? Дарт? И заменить Эреба? Мысль казалась абсурдной. Я провёл годы учеником — по сути, рабом. И теперь Император вознёс меня на самую вершину власти ситхов. Уже тогда я чувствовал, как цель медленно формируется у меня на спине. — Да, Ваше Императорское Величество, — ответил я, подавляя боль в горле, чтобы выдавить эти слова. — Иди, — сказал он. Это был первый и последний приказ этого древнего монстра, который я исполнил с истинной готовностью. Я вышел из тронного зала, не веря, что всё это действительно произошло. С каждым шагом я ожидал, что в спину ударит молния или активируется световой меч. Скордж следовал за мной, и лишь когда мы покинули зал, гнетущее давление присутствия Императора немного ослабло (хотя и не исчезло вовсе — в тот момент я не верил, что оно вообще когда-либо покинет меня). Он повёл меня обратно по коридорам станции. Теперь Лорды Ситхов, обитавшие на станции, смотрели на меня с открытой завистью и недоверием — как такой ничтожный, как я, мог пережить встречу с их Мастером? Я даже не взглянул в их сторону. Проявить слабость — значит подписать себе смертный приговор. Благосклонность Императора не защитила бы меня: если кто-то из них сможет меня убить, значит, я и не заслуживал этой благосклонности. Скордж привёл меня в другой ангар, не тот, где мы приземлились. Там нас ждал корабль, выглядевший впечатляюще даже для меня — чёрный металл, острые углы, чистая угроза в форме машины. — Этот корабль запрограммирован доставить тебя к текущему расположению сил Дарта Эребуса, — сказал Скордж. — Остальное узнаешь на месте. Он на мгновение замер, будто колебался, а затем добавил: — Удачи, Дарт Каин. Пусть Сила послужит тебе во благо. Мне хотелось смеяться. Хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось выхватить меч и разрубить его… или быть разрубленным в ответ — лишь бы всё это наконец закончилось. Но я не сделал ничего из этого. Вместо этого я снова влил свой страх в Силу, и ледяной налёт покрыл корпуса кораблей в ангаре. Вдалеке техники, обслуживавшие один из шаттлов, поскользнулись и в панике отползли, явно опасаясь оказаться между двумя Лордами Ситхов (ибо теперь я был одним из них… да поможет мне Сила). — Пусть она послужит и вам, Лорд Скордж, — ответил я и, не оборачиваясь, поднялся по трапу на борт корабля, навстречу тому, что ждало меня впереди. — До следующей встречи. Я тогда ещё не знал, что мы действительно встретимся снова. Несколько раз. Хотя наша последняя встреча произойдёт при обстоятельствах, которые мы тогда даже не могли себе представить. ***** Теперь мы говорим голосами мудрецов. Мы заимствуем язык рабов, осмелившихся мечтать о свободе — мечте, принесённой теми, кто носил самые тяжёлые цепи. Мы говорим словами старых легенд, чтобы донести древнюю истину. Слушай, брат. Слушай внимательно. Мы рассказываем тебе эту историю, чтобы спасти тебе жизнь. Давным-давно жил один Темный. Его жестокость не знала пределов, а жажда страданий и гнили была безмерна. Где бы он ни ступал, текли реки слёз, и он пил до дна из чаши мучений, им же созданной. С каждой каплей становился он лишь сильнее — настолько, что ломал каждого, кто пытался противостоять его злу. Много лет Темный странствовал среди звёзд, сея ужасы, чьи формы не опишешь ни словами, ни мыслями. Его имя одновременно шептали в страхе и проклинали во гневе. Но этого было мало. Потому что, несмотря на всю силу, он мог быть только в одном месте за раз. И тогда Темный породил ужасную мысль: если он не может быть повсюду, он создаст себе подобий. Но он не был творцом. Он был вором. И потому он похищал детей и приносил их в свой замок страданий, чтобы вылепить из них отражения самого себя. — Радуйтесь, дети, — говорил он. — Вас закалят. Один из вас станет совершенным. Они плакали. Они дрожали. Ибо поняли, что Темный — зло. Но они были всего лишь дети, и не могли ничего противопоставить ему и его безликим, сломленным слугам. Их били. Снова и снова. Чтобы стереть личность, выжечь свет, затушить души. Их кормили ядом — дистиллятом из гниющей крови самого Темного — и лгали им, смешивая истину с ложью, чтобы причинить как можно больше боли. Но даже тогда, даже в этом аду, люди не становились такими, как он. Не становились, не становятся, и не станут — пока последний свет во вселенной не угаснет. Темному было всё равно. Он лишь наслаждался тем, что у него было больше времени — больше страданий — прежде чем дети станут такими же, как и все, кого он поработил. И в ночной тьме дети плакали. Молились, чтобы кто-нибудь пришёл. И кто-то пришёл. Люди. Братья. Сёстры. Герои из далёких миров. Даже родня самого Темного, не в силах больше терпеть его зло. Они пришли, чтобы убить его. Чтобы освободить невинных. Но Темный был хитер, и силён, и страшен. И он убил их. Или сломал, и переделал — как хотел переделать детей. И те, кто надеялся, снова потеряли надежду. И один за другим дети умирали — от яда, от пыток, от страха. Остались только трое. Первый — Оракул. Он видел будущее, но только худшие его варианты. Яд ослепил его, но разум остался — изломанный и ясный. Вторая — Певица. Её голос проклинал всё живое. Язык её почернел от крови Темного, и всякая песня сеяла гибель. И третий — Эккрет. Любимец Темного. Он пил яд, но не сломался. Он выжег в себе всё, чем был, и остался. Пустой, но живой. Они — трое из множества — решились бросить вызов Темному. Научились у него всему, чему могли. Овладели искажённой, болезненной силой. Но зло злом не победить — не по-настоящему. Двое пали. Остался один. Эккрет. — А, Эккрет, — сказал Темный, и его улыбка была темнее беззвездной пустоты. — Вижу, ты остался один. Поздравляю. Ты прошёл последнее из моих испытаний. Пришло время занять своё законное место рядом со мной. Эккрет боялся. Они знали силу Темного лучше всех. Но в их сердце всё ещё жила искра, которую не смогли задуть пытки, ложь и тьма. Они позволили Темному увидеть страх. Позволили поверить, что он победил. Позволили ему приблизиться — как всегда, чтобы наслаждаться своей победой. И тогда Эккрет ударил. Они пронзили Темного ножом, выкованным из осколка собственной разбитой души. И в этот удар они вложили всё: боль, утрату, страх, ярость и ту крошечную искру света, что выжила во мраке. И Темный пал. Но Темный был хитёр. Даже умирая, он прошептал проклятие — последнее дыхание, полное яда. Его сущность вырвалась наружу, разлетелась, вонзившись в каждое живое сердце. И с того дня в каждом из нас живёт семя Темного. Только Эккрет избежал этого. Они знали Темного — слишком хорошо, чтобы дать ему ещё один шанс. Они защитили себя. И всё же, покидая замок мучений, Эккрет был напуган. Потерян. Опустошён. Но всё ещё стоял. Они поклялись никогда не стать тем, кем хотел их сделать Темный. Поклялись бороться. Даже в одиночестве. Даже в страхе. Даже в боли. Ибо не было страшнее судьбы, чем стать Темным. Но яд Темного всё же отнял у них имя, и Эккрет стал никем. И с тех пор каждый может стать Эккретом, если пожелает. Каждый может встать, может противостоять — злу, страху, отчаянию — даже если дрожат руки, даже если сердце разбито. Вот правда, брат. В тебе — как и во всех — живёт семя Темного. Если ты кормишь его злобой, эгоизмом, безразличием — оно прорастёт. Оно поглотит тебя. И ты станешь Депуром — отражением зла Темного, его голосом в новом теле. Ты будешь жить, но не жить. Жалкое существование, наполненное пустотой, которую не утолить никакой силой. Потому что в глубине ты будешь знать — ты утратил что-то важное. Нечто настоящее. Но ты, брат, можешь сделать другой выбор. Ты можешь стать Эккретом. Ты можешь быть добрым. Можешь быть смелым. Мудрым. Сострадательным. Ты можешь бороться — не ради славы, не ради мести, а ради свободы. Для себя. Для других. И потому борьба продолжается. Эккрет и Депур. Свет и тьма. Каждый день. В каждом сердце. Конца этой борьбы мы не увидим, брат. Ни ты, ни я. Но её надо вести. Потому что альтернатива — позволить Темному вернуться. С новым лицом. С новым голосом. И с новым клинком в твоей спине. И этого не должно быть. Никогда. Ты слышишь нас, брат? Ты понимаешь нас? ЭТОГО. НЕ. ДОЛЖНО. БЫТЬ. Если Темный вернётся, круг звёзд будет разрушен. Сила жизни станет его пищей. И пока не восстанет другой Эккрет — а даже самый хитрый из них не сможет полностью исцелить раны, оставленные Депуром, — тьма будет расти. Мы рассказываем тебе эту историю, брат, не для страха. А чтобы спасти твою жизнь. ***** Йода ахнул, когда видение растворилось. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и его сердце, маленькое, но сильное, колотилось быстрее, чем должно у существа столь преклонного возраста. Он находился в своей комнате для медитаций в Храме джедаев, куда уединился после получения доклада Оби-Вана о событиях на Саварине. Йода пришел сюда, чтобы подумать, чтобы обратиться к Силе за советом — о том, как действовать дальше, когда и без того шаткое равновесие вышло за пределы даже самых смелых прогнозов. Детали видения уже начинали стираться, как это всегда бывало, но Йода запомнил главное. Даже слишком многое. За столетия жизни он видел трагедии и ужасы — ведь даже галактика, свободная от ига ситхов, по-прежнему была способна рождать зло. Но ничего подобного он ещё не встречал. Придёт время осмыслить последствия увиденного. Придёт время вызвать рыцаря Вейла на личную аудиенцию, поговорить с друзьями, раскрыть суть видения, обсудить, каким путём должен пойти Орден и Республика. Но сейчас… сейчас в его мыслях было только одно. Медленно, ощущая в каждом движении вес веков, Великий Магистр Йода поставил три траурные свечи и зажёг их. Когда пламя последней свечи вспыхнуло и заиграло отражением в его глазах, Йода остался один. Без учеников, без совета, без мантии силы, скрывающей слабость. Он заплакал. Заплакал по трём храбрым детям, которых никто не сумел спасти.