Les instants de notre amour

      Поразительно, как столь ответственный день даже при всей упорной подготовке к нему начинается с неудач. Толком не проснувшись, Аластор тянется приобнять лежащего к нему боком возлюбленного и незамедлительно получает локтем по лицу; потом поднимается, в сопровождении бесконечных вопросов о том, не больно ли ему, добирается до ванной, благополучно сносит с бортика раковины стакан со щётками, бьётся ногой о невысокий порог душевой зоны, будто забыл планировку помещения, и рассеянно выкручивает на максимум подачу холодной воды, бьющей по спине до онемения и громкого шипения. Но когда он выходит, полный уверенности, что худшего утра и не придумаешь, в освободившуюся ванную, попутно врезавшись в демона и стукнувшись головой о дверной косяк, в панике влетает Люцифер. И выглядит при этом так, что сразу становится понятно: есть тот, у кого утро действительно не задалось.       Весь потраченный на сборы час Серафим носится по спальне, берётся за новое дело каждые несколько минут, переключает внимание с одного объекта на другой так быстро, словно пытается ухватиться хоть за что-то, боясь притормозить и задуматься о происходящем. От этой бессмысленной беготни рябит в глазах, создаваемый ангелом шум отдаёт в виски сильным дискомфортом, и в итоге он, не выдержав обернувшего голову напряжения, останавливает вьющегося у зеркала любовника крепкими объятиями со спины. Тот сначала замирает в смятении, потом предпринимает попытку выбраться из чужой хватки, впрочем, не сильно стараясь и сдаваясь после первой же неудачи, и наконец расслабляется, неловко усмехаясь:       — Волнуешься?       Аластор ловит в отражении бегающий взгляд, дрогнувшую улыбку и то, как тонкие пальцы принимаются теребить рукав его рубашки. Сам падший, полностью облачённый в парадный костюм, выглядит очень даже неплохо: тёмные брюки с высокой талией, по обыкновению заправленные в ботфорты на высоком золотом каблуке, обтягивают бёдра; из-под полностью застёгнутого обновлённого белого фрака, украшенного на воротнике и ярко-красной внутренней стороне фалд еле заметной золотистой вышивкой, выглядывают уголки приталенного алого жилета; а плечи подчёркивают уже привычные эполеты — как оказалось, обязательный атрибут для появления в Суде Сатаны. Образ дополняет неизменная чёрная шёлковая бабочка, в центре которой появился небольшой рубин, незаметный издалека, но притягивающий к себе всё внимание при ближайшем рассмотрении. И в завершение Аластор замечает ещё одну интересную деталь: на воротнике красуется элегантная брошь в виде вытянутой восьмиконечной звезды, а на нагрудном кармане — четырёхконечная, подобная первой, но поменьше, соединённая с ней двумя тонкими золотистыми цепочками. Довольно мило, что ангел всё-таки решил выбрать аксессуар, подаренный когда-то дочерью и трепетно защищаемый всё это время от любой пылинки, на её свадьбу.       Люцифер задерживается глазами на улыбчивом лице, читает в его выражении обыкновенное уверенное спокойствие и задумчивость, понимая, что волнуется здесь явно не демон, и цепляется за промелькнувшую искорку недовольства, признаваясь:       — Я... переживаю, знаешь? Боюсь, что что-то может пойти не так...       — Знаю. Но мы всё предусмотрели и подготовились к любому возможному сценарию. Так что можешь не нервничать так сильно.       — А если...       — Мon amour, это не конец света, — с тяжёлым вздохом замечает Оверлорд и оборачивает руками тело перед собой ещё сильнее, мимолётно целуя Морнингстара в щёку. Тот, хоть и расслабляется, мягко гладя его предплечья, усмехается лишь с большей нервозностью:       — Да, всего лишь свадьба Чарли! — и опирается об него, откидывая голову на подставленное плечо. — Ты не понимаешь, насколько это важно. И для всего Ада, и для меня...       — Уж точно не настолько, чтобы превращать это в трагедию.       — Я и не превращаю! Я просто... волнуюсь. Совсем скоро мне нужно будет взять клятву с собственной дочери, Аластор — понятное дело, я волнуюсь... Уверен, они с Вэгги тоже переживают.       — Логично: в конце концов, это их свадьба. Кто бы не переживал, если бы пришлось жениться сначала на нижних Кругах, а потом ещё и в Гордыне... Всё ещё не понимаю, почему нельзя было объединить эти два мероприятия в одно. Неужели настолько принципиально важно давать клятвы именно в Суде?       — Ты знаешь правила, mon cher. Чарли — принцесса, ей в любом случае пришлось бы посетить все Круги. Потому что я не могу позволить грешникам покинуть Гордыню, а Грехам — оказаться здесь. Это неправильно.       — Как раз ты — единственный, кто это может. Но твоя упрямая неприязнь к людям...       — Аластор.       Он замолкает. Вот так резко, как по приказу. Казалось бы, всего одно слово, простое обращение по имени, но непривычная жёсткость в чужом голосе передаёт мысль чётче любых длинных речей. Люцифер в его руках напрягается, отводит взгляд, не давая снова встретиться с собой глазами, сжимает пальцами его запястье. Но не отталкивает. Он и не заметил, как, кажется, снова перегнул, затронув эту тему.       — Давай... — делает глубокий вдох ангел и спустя несколько секунд выдыхает, стараясь снова расслабиться. — Давай не об этом, ладно? Не сегодня.       Наверное, падший прав: всё-таки их обоих ждёт довольно трудный день, и забивать голову лишними вопросами не хочется. К тому же, времени на нормальное обсуждение не осталось...       Морнингстар разворачивается, нежно оглаживает широкие плечи и спускается ладонями на грудь, задерживаясь у пройм его нового бордового жилета. Потом пробегается вниз и обратно по двойному ряду пуговиц, поднимается выше, разглаживая отвороты с аналогичной незаметной золотистой вышивкой, скользит по воротнику белоснежной рубашки и аккуратно, с необыкновенным трепетом поправляет ему галстук.       — Не прогадали мы с выбором костюма? — с еле слышным смешком интересуется демон.       — Ни в коем случае, — доносится до него негромкий ответ, и Люцифер поднимает взгляд, игриво склоняя голову чуть набок. — Ты знал, что тебе идут белые рубашки?       — Да, на Земле в них и ходил.       — Почему перестал?       — Изменил стиль при попадании сюда. На них слишком сильно выделяется кровь. При жизни это не так мешало: я редко... пачкал одежду. Но в Аду...       — Зря. Она слишком хорошо на тебе смотрится, — и обвивает руками шею, пальцами зарывается в волосы на затылке, тянется ближе, прислоняясь к нему всем телом и припадая губами к его губам. Аластор с энтузиазмом отвечает, сжимает чужую талию и углубляет поцелуй, впрочем, совсем скоро отрываясь. Ангел напоследок игриво чмокает его в шею, не убирая рук с прежнего места, сцепляет их в замок и озорно виснет, продолжая говорить на тон тише недалеко от любимого лица. — Без неё, конечно, было бы ещё лучше, но это уже не для чужих глаз...       — Брось, это было бы скучно. В белом ты видишь меня намного реже, чем без одежды.       — Верно. Но ещё реже я могу эти крайности совместить... Позволишь мне сегодня вечером?       — Посмотрим. Ты сначала до спальни доберись и не усни в первую же минуту, а потом поговорим.       Люцифер усмехается. Они оба понимают, что, хотя замечание и вполне справедливо, звучит оно скорее как завуалированное обещание, оставляющее после себя сладковатый привкус интриги и ожидания момента, когда они вернутся в комнату. Особенно учитывая сегодняшнее нежелание Морнингстара увлекаться алкоголем, дабы полностью контролировать ход праздника.       — Ради такого обязательно доберусь...       — Но только после праздника... А сейчас тебе пора. Хорошего дня, милый.       — И тебе, mon cœur. До встречи.       Ещё один поцелуй — на этот раз лёгкий, прощальный, — и Владыка, напоследок развернувшись к зеркалу и чётким движением одёрнув полы фрака, с полной гордости улыбкой растворяется в воздухе, а через секунду наверняка появляется где-нибудь в гостиной Отеля и тянет за собой в открытый портал нервничающих молодожёнов.

***

      Ладно, он признаёт, что Люцифер действительно старался не пить слишком много. И ведь поначалу даже получалось: по рассказам Чарли, во время официальной церемонии и последовавших за ней нескольких часов приёма всяких адорождённых авторитетов она замечала бокал в руках отца лишь пару раз. Устроенная, как они это назвали, «классическая человеческая», скорей символическая свадьба на Круге Гордыни также прошла спокойно и без глобальных происшествий, под внимательным наблюдением как самого короля, так и его бывшей жены, ответственной за организацию этой части праздника.       Но когда основное мероприятие кончилось и теперь уже женатые девушки пригласили в пустую гостиную лишь самых близких, старший Морнингстар, кажется, просто отпустил любые тормоза, выпивая периодически наливаемое вино слишком быстро. Уютная обстановка, тихие откровенные разговоры, приятно обволакивающий горло и желудок алкоголь, тепло от мерно потрескивающего камина и сидящего рядом Оверлорда, позволившего устроить голову у себя на плече, — неудивительно, что падший, следуя примеру всех собравшихся, позволил себе расслабиться и теперь лишь молча двигал глазами, отслеживая ход диалога, и умиротворённо дышал куда-то в ткань его сюртука. Аластор уверен, что, будь в помещении ещё меньше публики (или в Люцифере — ещё больше вина), тот бы незамедлительно принял змеиную форму и обернулся холодными кольцами вокруг его торса.       Понятное дело, допустить этого он не может, из-за чего и приходится неодобрительно качать головой Хаскеру, когда бокал любовника в очередной раз наполняется. Тот замечает такой мелкий жест, рефлекторно останавливается, вопросительно приподнимая брови, и уже собирается было отвести бутылку от наполненного лишь на треть фужера, когда Серафим, не меняя положения, тихо произносит:       — Не смотри, что он тебе головой качает. Наливай.       — Ангел мой, я тебя нести на руках до спальни не собираюсь. Уснёшь на полу в коридоре — останешься там на всю ночь, — так же спокойно, не привлекая лишнего внимания, замечает он, всем своим видом запрещая подчинённому исполнять желание короля.       — Тебе и не придётся нести: я вполне способен дойти самостоятельно. Ханк, наливай.       — Пока да. Но ещё одна порция — и эту способность ты потеряешь.       — Боже, дорогой, ты такой душный...       Пока они увлечённо ведут столь бессмысленный диалог, развивая тему негодования Аластора, бармен успевает-таки вылить в бокал остаток вина и отвернуться от них, а остальные, находящиеся в гостиной, — воодушевиться, что-то обсуждая, зачем-то отойти в дальний угол комнаты и даже удалиться из неё. И замечает он это уже тогда, когда Чарли с Вэгги садятся напротив, заговорчески переглядываясь.       — Па-а-ап? — тянет принцесса, двигая напиток отца к себе и таким образом не позволяя тому продолжить бесконтрольно напиваться. Аластор даже отчасти благодарен ей за это.       — Да, солнышко?       — А ты... вы не хотите... сфотографироваться?       Признаться, он даже ожидал чего-то подобного. И именно поэтому вместо бурной реакции, которая могла бы следовать за подобным предложением в любой другой день, на лице отображается лишь часть испытываемого удивления: дрогнувшая улыбка, сжатые зубы, чуть приподнятая бровь. Люцифер тоже реагирует без особого энтузиазма, но уже по другой причине: до пьяного мозга слишком долго доходит суть разговора. Зато когда доходит, любимый отрывается от тёплого плеча и поворачивается к нему с немым вопросом в глазах, потом смотрит на дочь, после — снова на него.       — Сфотографироваться?       — Да! — подпрыгивает на месте, развидев в его уточнении заинтересованность, Шарлотта. — В честь такого события... Просто сделаем фото вчетвером, как... ну... как семья? Чисто для себя.       — Мы специально разобрались с остальными пораньше, так что можешь не переживать, что кто-то заметит, как великий и ужасный Радио-демон улыбается в объектив. Можем даже использовать эту твою доисторическую камеру, — не упускает момента подколоть его Вэгги.       — Оу, я... — тело выходит из-под контроля, напрягается, и он так же тупо глядит на падшего, сам не зная, что хочет сказать этим взглядом.       Тот чувствует его настроение, в моменте будто бы даже трезвеет и мягко сжимает его пальцы, безмолвно поддерживая, как бы говоря: «Не переживай, это лишь предложение. Тебе необязательно соглашаться». И такое поведение, наоборот, заставляет задуматься о положительном ответе.       — Одно фото? — спрашивает он у Чарли.       — Одно фото.       Ведь они четверо и правда стали чем-то наподобие небольшой семьи. Семьи, члены которой могут доверять друг другу в некоторых сложных вопросах и знать, что найдут рядом поддержку. Семьи, в которой нет места подозрениям или обману.       Нет места обману...       — Хорошо, — уши непроизвольно дёргаются в стремлении припасть к голове, но демон быстро останавливает их, попутно сжимая элегантную ладонь. — Всего одно. И быстро.       — Отлично! — тут же вскакивает младшая Морнингстар и вместе с женой подсаживается к ним двоим. Камера подлетает ближе, крутит диафрагмой и застывает, давая время на подготовку. Аластор замечает, как молодожёны берутся за руки, укладывая этот замок себе на колени, как Люцифер устраивает руку на ближнем плече невестки и бросает быстрый взгляд на него, обнимая за пояс. А он ответно обхватывает чужие плечи, прижимает к себе расслабленного любовника, успокаивает образующиеся вокруг него шумы и улыбается в камеру. Искренне, как не улыбался для фото уже давно.       Щёлкает затвор, вспышка на мгновение ослепляет, но, проморгавшись, Аластор уже разглядывает снимок, ещё тёплый в чужих руках. Вот они с Чарли — крайние, закрывающие композицию с двух сторон; а в центре — их ангелы, лучезарно улыбающиеся. На девушках — прекрасные свадебные брючные костюмы со шлейфами сзади, на них с Люцифером — почти что парные образы, идентичные цветовой гаммой и еле заметной вышивкой на воротниках и манжетах. Вся картина смотрится... на удивление органично. Этот бумажный прямоугольник сохранил на себе момент, к которому вело столько событий его жизни и который ещё приведёт к чему-то новому. Мимолётное счастье, запечатанное в краске, теперь навсегда останется там, на поверхности вечной улыбки и в застывших лёгких объятиях.       — Идеально, — прерывает его философские размышления принцесса и передаёт фото отцу, который одним движением руки создаёт из ярких золотых искр аналогичный объект.       — А это нам, — и вкладывает во внутренний карман его сюртука, после чего мягко похлопывает по груди и усмехается. Слишком соблазнительно усмехается.       Большие глаза хищно блестят в свете камина, когда новоиспечённые супруги, попрощавшись, удаляются. Люцифер не убирает руку с груди, медленно поднимается ей по лацкану к воротнику рубашки, далее — к открытой шее и линии челюсти, после чего устраивает ладонь на щеке и тянется к его губам; даже не пытаясь начать с малого, сразу берёт быстрый, страстный ритм, томно выдыхает в коротких перерывах между поцелуями и совсем скоро обхватывает чужую шею обеими руками, плотно прижимаясь к часто вздымающейся груди.       Аластор сжимает несколько слоёв шелестящей ткани на тонкой талии, представляет, как будет медленно, методично избавляться от каждого из них, но у возлюбленного планы совсем другие: тот пытается сорвать с него сюртук, не расстегнув пуговиц, забирается под верхнюю одежду, одержимо скользя руками по всем доступным зонам, потом всё-таки понимает первоначальную ошибку и тянется к пуговицам, из-за накатившего дурмана неспособный разобраться ни с одной из них.       — Блять, я так сильно хочу тебя... — прервавшись лишь на миг, тихо шепчет Серафим и бросает прежнее дело, теперь сжимая пальцами красные волосы и не позволяя отстраниться. Это всё, конечно, очень хорошо и долгожданно...       Вот только они всё ещё в общей гостиной. А из горизонтальных поверхностей — диваны, столы да ковры.       — Нормально перенесёшься? — уточняет он, собираясь переместить их, но спутник понимает намерения и, не отрываясь и больше не давая возможности оторваться ему, поднимается вместе с ним с дивана, толкает в грудь, проводя через открывшийся портал. Ноги упираются в край кровати, колени сгибаются — и вот уже любимый, отбросив в сторону неизменный цилиндр, сидит на его бёдрах, несдержанно крутит тазом в имитации таких необходимых сейчас движений, мнёт и кусает губы, даже не замедляясь.       И стонет. Пока тихо, глухо, в открытый рот, но так жадно, что демон сразу понимает, каких именно прикосновений тому не хватает, и, забравшись руками под фалды фрака, стискивает ими упругие ягодицы. Ответ в виде судорожного, уже более громкого стона и сжавших волосы пальцев не заставляет себя долго ждать. И он, как и каждый раз, удовлетворённо улыбается от осознания, что знает слабые стороны этого ангела наизусть. Знает и может умело эти знания применить...       Люцифер тем временем перебирается губами под нижнюю челюсть, расцеловывает шею, втягивает горячую кожу, иногда коротко лижет отдельные участки, оставляя на них прохладный влажный след, и тут же перебирается на следующую область. Демон, откинув голову и подставив столь уязвимую часть себя, тихо мычит, выражает своё удовольствие через лихорадочные прикосновения: одной рукой путается в пшеничных волосах, направляя чужие губы к самым чувствительным точкам, другой увлечённо водит по выгибающейся спине и бёдрам, с почти маниакальным нетерпением расстёгивает и спускает до локтей фрак, откуда его скидывает уже сам падший.       Открывшийся вид по обыкновению поражает его своей притягательностью. Завышенная талия брюк и застёгнутый наглухо жилет подчёркивают изящество тонкого стана, высокие сапоги выигрышно обхватывают голени и нижнюю часть бёдер, натягиваясь на коленях, растрёпанные золотистые волосы спадают на глаза, и прежде, чем снова прикоснуться к чужим губам в торопливом поцелуе, он зачёсывает локоны назад, открывая себе обзор на полностью затопившие жёлтые радужки зрачки. Серафим смотрит на него с нескрываемым желанием, на миг ему даже кажется, что алые склеры горят в темноте спальни адским пламенем, но в следующий миг манящие глаза закрываются, а их обладатель затягивает его в новый поцелуй, ещё более пылкий и решительный. И валит на спину, пересаживаясь с коленей прямо на пах. И снова пытается расстегнуть упрямо остающиеся на своём месте пуговицы сюртука. И не выдерживает, с громким треском держащих их нитей распахивая его полы.       — Придурок, — возмущается Аластор, чувствуя одну из поверженных жертв своего возлюбленного под локтем.       — Замолчи.       Морнингстар выпрямляется, упирается ладонью ему в грудь, удерживая на месте, и, шумно дыша, поправляет волосы, всё это время не отрывая взгляда от возбуждённого лица напротив. Картина, мягко говоря, обезоруживающая. Какой бы чистой и ангельской ни была природа этого всемогущего существа, она уже давно отошла на второй, а то и третий план, позволяя ему видеть тёмный, греховный, но такой желанный образ: восседающий на нём Владыка расслабленно двигается взад-вперёд, создавая трение между телами через несколько слоёв ткани, срывает с себя мешающуюся бабочку, неаккуратно расстёгивает несколько мелких пуговиц, обнажая яремную ямку и судорожно напрягающиеся мышцы около неё, и тянет его за галстук вверх, ближе к себе, горячо выдыхая в десятке сантиметров от губ. И освещает своими невероятными глазами темноту, и негромко постанывает, заставляя его лишь сильнее сжимать подрагивающие бёдра в явном желании большего.       Стоит Аластору окончательно сдаться и опереться на локти, сюртук моментально слетает с плеч, позволяя ангелу жадно разглядывать всё, что скрывалось под ним. Первым делом внимание привлекает то, что любовник тайком разглядывал на протяжении половины дня, — рубашка. Пепельно-белая, чуть мятая на груди из-за особенно активных последних минут. Далее — приталенный двубортный жилет, сверкающий двумя рядами золотых кнопок, и галстук, выпущенный из-под него и намотанный на кулак.       — Bon sang, ты ещё и армбенды надел... — с долей восхищения произносит правитель, ласково оглаживая заинтересовавший его аксессуар, а потом снова поднимает взгляд, парализуя на месте. Он ловит на себе голодный, жаждущий взор, а через миг Искуситель уже держит его лицо в своих ладонях, благоговейно оглаживая щёки и прижимаясь лбом ко лбу. — Я больше не смогу держаться. Мне очень нужно, чтобы ты поскорее оказался внутри...       Всего одна фраза — и он будто выплывает на поверхность из самых тёмных глубин, впервые за долгое время вдыхая необходимый воздух. Несмотря на столь откровенные и, в какой-то мере, пошлые признания, в мгновение ока Люцифер становится таким восхитительным, маняще-хрупким и ангельски-чистым, отбросившим свой властный образ. Всего одна дополнительная деталь его образа заставляет возлюбленного остановиться и растаять под прикосновениями горячих рук, переворачивающих лёгкое тело на спину.       Они снова целуются. Всё так же страстно, но чуть более медленно и вдумчиво, будто заново изучают друг друга, хотя и знают о предпочтениях партнёра всё, до мельчайшей детали. Оверлорд оперативно сбрасывает с себя плотный жилет и расстёгивает рубашку, открывая для спутника новые территории, которые тот незамедлительно принимается исследовать тёплыми ладонями; потом аккуратно избавляет фигуру под собой от всего верха, выцеловывает узоры на молочных ключицах и плечах, легко прикусывает нежную кожу под закрытым волосами змеиным ухом, награждаемый за это коротким высоким стоном.       Ещё через минуту Морнингстар уже активно извивается под ним, оцарапывая когтями грудь, и жадно хватает ртом воздух в попытке выровнять сбившееся дыхание. Мышцы живота мелко сокращаются, когда Аластор спускается ниже, прокладывая влажными поцелуями путь к поясу брюк. Одежда легко слетает с ног вслед за сапогами, ангел, оставшись полностью обнажённым, облегчённо выдыхает и кладёт мягкую ладонь ему на волосы, едва заметными поглаживаниями заставляя разомлеть.       — Двигайся к подушкам, — командует демон, кивая в сторону изголовья, и любовник беспрекословно слушается, отползая от него. Заметно, как все тонкие конечности подрагивают, не слушаются хозяина, как веки стремятся устало закрыть горящие желанием глаза. — Всё нормально, mon ange?       — Да... Просто, кажется, последние несколько бокалов начинают действовать, — и легко усмехается, запуская руку под подушки и через несколько секунд вытягивая оттуда уже знакомый флакончик. — Так что не рекомендую медлить.       Пузырёк уже привычной тяжестью ложится в руку и открывается одним отточенным движением. Оверлорд выдавливает смазку на пальцы, греет её, растирая, и только потом, напоследок поцеловав приоткрытые губы, устраивается между разведённых ног, подхватывает одну из них под коленом, отводя в сторону, и принимается массировать подушечками уже расслабленные мышцы.       Растяжка не занимает много времени. Из-за опьянения и сильного возбуждения Люцифер довольно быстро расслабляется и впускает его пальцы один за другим, остро реагируя на каждое движение внутри. Падший мечется, гладит его живот, царапает кожу у кромки штанов, тянет за плотную ткань в попытке снять и, когда не выходит, обхватывает его возбуждение прямо через эту преграду. Вся сосредоточенность на деле мигом рассыпается, он низко мычит, сгибаясь и припадая губами к часто вздымающейся груди, не останавливая толчков внизу. Раздающиеся сверху негромкие стоны лишь сильнее распаляют, рваные, неконтролируемые движения чужой руки заставляют погрузиться в пограничное состояние между человеческой адекватностью и животной страстью, и через полминуты терзаний он без предупреждения вытаскивает пальцы, ловя ушами громкий недовольный вскрик, срывает с себя брюки с обувью и уже было тянется к рубашке, как оказывается остановлен тихим:       — Стой! Оставь её.       Люцифер приподнимается для нового порывистого поцелуя, оборачивает его шею руками, мнёт взмокшую на спине ткань и хватается за волосы, прижимаясь к горячему телу. Идеальная на протяжении всего дня укладка в абсолютном беспорядке, лопатки мелко подрагивают под жадными прикосновениями, спина выгибается под исследующими её большими ладонями. А он теряет связь с реальностью, теряет ощущение времени и своего положения в пространстве. Остаются лишь взаимные голодные прикосновения к обнажённой коже, срывающиеся с губ звуки наслаждения и короткие несвязные фразы, а также плавные движения соприкасающихся языков. И глаза, горящие в темноте самым ярким пламенем.       Он разрывает поцелуй резко, жёстко, отстраняется с громкой одышкой и нависает над расслабленным возлюбленным, вглядываясь в полное нескрываемого удовольствия лицо. Тот тяжело сглатывает, откидывается на подушки с лёгкой чарующей улыбкой и прикусывает нижнюю губу. Заманивает. Искушает, хотя под его контролем Аластор уже очень давно.       Перевернуть податливое тело оказывается даже легче, чем он предполагал. Серафим ёрзает, поудобнее устраиваясь на животе, отбрасывает подушку и укладывает голову на холодную простынь, руками перебирая складки на скользящей ткани; пока он льёт на ладонь новую порцию смазки, разогревает её и распределяет по эрекции, а потом, аккуратно разведя ягодицы, с глухим стоном толкается внутрь не более чем на дюйм. Снизу доносится тихий, совсем жалобный звук, голая поясница прогибается под мельчайшим его прикосновением, и демон, скользнув по спине к дрожащим в предвкушении лопаткам, упирается руками в постель по обе стороны от светловолосой головы, после чего толкается чуть глубже, заполучая ещё более отчаянный стон.       — Блять... Рetit pécheur, ты специально меня мучаешь? — Люцифер хватается за его запястье, до скрипа сминает манжету рубашки и подаётся навстречу слабым фрикциям, вжимая голову в плечи. Потом расслабляется, глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз и двигается снова, с шумным выдохом насаживаясь полностью. На мгновение они застывают, привыкая каждый к своей позиции, но уже скоро он начинает слабо толкаться, потираясь об обхватывающие его мышцы.       С каждым разом амплитуда движений лишь нарастает. Ангел сжимает простынь и рукав чёртовой рубашки в руках, сжимает его член внутри, сжимает веки и губы. К слову, последнее даже не получается — из горла то и дело рвутся самые разнообразные поощрительные звуки, мгновенно улавливаемые ушами. А он в это время не отрывает взгляда от взмокшей спины, мышцы которой реагируют на каждое его действие. О, ему так невероятно сильно нравится, что падший позволяет находиться сзади, проходиться оценивающим взглядом по, пожалуй, самой уязвимой части своего тела и даже касаться её, целовать каждый след, за которым кроется ангельское крыло, проходиться языком между них, прямо по линии позвоночника, и изредка кусать чувствительные лопатки. Ему нравится, что любовник вообще не опасается, когда он подходит со спины или, как сейчас, давит на верхнюю её часть, фиксируя тело под собой. И ещё больше нравится чувствовать эту спину своей грудью и, оперевшись на локти, исследовать каждый её изгиб горячими губами; чувствовать, как удовлетворённо выгибается тело под ним, хватаясь рукой за заднюю часть его шеи и таким образом направляя.       Но вместе с тем Аластор понимает, что медленно, но неотвратимо устаёт. Колени скользят по кровати, и ему слишком часто приходится останавливаться, чтобы вернуться в удобную позу, руки немеют, даже несмотря на то, что он встал на локти, бёдра сбиваются с налаженного ритма. И когда он в очередной раз замедляется, тяжело дыша в тонкую кожу на загривке, Морнингстар спрашивает:       — Устал?       — Да, немного...       — Может, на боку? Только... хочу быть лицом к тебе.       Легко прикусив напоследок основание длинной лебединой шеи, демон слезает с чужих бёдер и падает на спину. Люцифер поднимается на дрожащих руках, садится на колени, с секунду дезориентировано глядя на то место, где только что лежал, а потом перебирается к нему, укладываясь рядом.       — Чёрт возьми... Это очень странно.       — Что именно? — удивлённо интересуется грешник, поворачиваясь набок и закидывая чужую ногу себе на талию.       — Не знаю, я... будто не осознаю ничего, — и прижимается как можно теснее, обхватывая широкие плечи. — Вернее, осознаю, но через какую-то... дымку. Очень плотную. И двигаюсь на автомате...       — Ты всё ещё хочешь...       — Да. Да, я точно знаю, что всё ещё хочу тебя. И я понимаю, что мы делаем, если ты об этом. Просто... как будто сознание плывёт.       — Неудивительно. Обычно ты после такого количества алкоголя уже десятый сон видишь, а сегодня держишься.       Серафим тихо усмехается. Утомлённые тяжёлым днём, они возобновляют движения. Аластор одной рукой крепко сжимает ягодицу закинутой на него ноги, другой удерживает любовника за шею, покрывая переднюю её часть золотистыми следами и с энтузиазмом слизывая выступающие капельки драгоценной жидкости. Люцифер удовлетворённо откидывает голову, подставляясь под грубоватые прикосновения, громко выражает своё удовольствие, не перестаёт мять и впиваться когтями в несчастную рубашку, тянуть его ещё ближе — хотя и кажется, что это предел — за галстук. И двигается. Двигается так правильно, что крышу сносит от каждого нового толчка; так безупречно, что ему остаётся лишь подмахивать бёдрами, входя как можно глубже; так охренительно точно, как двигается всегда, доставляя максимум удовольствия и заставляя сильней впиваться в нежную, ангельски-чистую кожу.       — Блять... Аластор?       — М-м-м? — мычит он, не придумав лучшего варианта, чтобы отозваться. В голову бьёт чудовищное возбуждение, немалая порция алкоголя и доза золотой крови (наверняка, также с определённым градусом), растекающейся под губами; он чувствует себя зверем: жадным, эгоистичным, поддающимся низменным животным инстинктам. И таким голодным.       — Аластор... Мon charmant petit cerf, оторвись... У меня уже голова кругом.       Но, несмотря на неутолимую жажду, к чужим словам он прислушивается и, мягко поцеловав последний оставленный укус, отстраняется. Ангел поднимает его лицо на себя, задерживает помутневший взгляд на его блестящих золотом губах и коротко облизывает свои, в следующую секунду подаваясь вперёд для небрежного, мокрого поцелуя с металлическим привкусом. И обвивает талию дрожащей ногой, и не даёт замедлиться, подталкивая его таз пяткой.       Это знак. Безмолвный, но слишком явный. И Аластор снова прислушивается, крепче сжимая в руке упругую ягодицу и толкаясь резче, грубее, как того просит возлюбленный, ловя губами блаженные звонкие стоны.       Люциферу нравится, когда его зажимают перед оргазмом. Нравится, когда крепко держат во время испытываемого экстаза и не отпускают даже после него. Нравится чувствовать чужую силу и быть придавленным чужим весом. А он знает и использует это, переворачивая партнёра на спину и чувствуя, как смыкаются на его талии ноги. И из последних сил вбивается в падшего, прижимаясь как можно плотнее, но не переступая тот порог, при котором спутник перестаёт дышать.       И добивается своего: Морнингстар на секунду застывает, а потом начинает бесконтрольно дрожать в его руках, вжимаясь в горячую грудь и стискивая пальцами влажную от пота рубашку. Сорвавшийся с желанных губ длинный стон и напрягшиеся вокруг члена сокращающиеся мышцы незаметно подводят его к самому краю, и завершающий глубокий толчок становится таким необходимым сейчас шагом в пропасть, стреляющим ему в голову из двустволки.       Аластор не слышит издаваемых собой звуков за звоном в ушах. Он бы предположил, что из него в очередной раз вырвалось глупое оленье блеяние — судя по тихому смеху снизу, это и произошло, — но верить в это не хотелось до последнего. Поэтому демон и концентрируется на безвольно обмякшем под ним теле, неподвижном уже неприлично долго.       — Эй, родной? — шепчет он во взмокший висок.       — М-м-м?       — Ты как?       — Как будто меня парализовало.       — Идиот, — с тихой усмешкой переворачивается обратно набок Оверлорд, обнимая податливого любовника. Тот поднимает крупно дрожащую руку, со всей оставшейся аккуратностью поправляет завившиеся от влаги волосы у лица, оглаживает щёку и получает полный нежности поцелуй в ладонь, после чего укладывает её на мерно вздымающуюся грудь, устраивая голову на чужом плече, среди крупных складок мятой рубашки, снять которую он просто не в силах.       — Люблю тебя.       — И я, милый. И я...       — Bonne nuit, mon cher.       — И тебе, mon ange.       Абсолютно вымотанные и до неприличия пьяные, они засыпают почти сразу. Прижимающееся к нему прохладное тело и расслабленное дыхание Серафима под ухом обещают: завтра — только лучше, только больше любви и только крепче взаимопонимание. День, начавшийся с волнения, заканчивается почти идеально. И лишь в самую последнюю секунду, уже погружаясь в сон, он вспоминает о разведённом в спальне бардаке и фотографии в кармане сюртука. И искренне надеется, что она не помнётся: всё-таки кадр получился на редкость хороший.