Les instants de notre amour

      Обыкновенное начало обыкновенного дня. Аластор, как обычно, открывает глаза не сразу, отсчитав несколько минут по чужому спокойному дыханию, потягивается, после этого взъерошивая пальцами пшеничные волосы, поднимается на ноги с привычной широкой улыбкой.       — Mon trésor, просыпайся.       Люцифер, как обычно, что-то неразборчиво бормочет, кутаясь в объёмное одеяло с головой, кряхтит, сворачиваясь клубочком, и выглядит совсем уж крошечным для такой большой кровати. Потом тяжело вздыхает, трёт лицо руками и снова вошкается, а через мгновение из укрытия уже сонно выглядывает большой жёлтый глаз.       — Сейчас, mon amour, дай мне пять минут...       Пять минут — совсем немного. Они, как обычно, проходят быстро, пока демон, присев на край кровати, выдавливает на ладонь таблетку, быстро осматривая на наличие повреждений, пока сжимает её в кулаке, второй рукой ласково прочёсывая светлые пряди, пока Серафим тянет из-под одеяла чёрные пальцы, обхватывает запястье и смазанно целует.       Шторы, как обычно, задёрнуты неплотно — по полу тянется тонкая алая полоса, доходя до самого изножья их постели. Воздух пропитан тем самым специфическим, характерным для этого помещения, запахом: райские цветы, яблоки, древесина, что-то освежающе цитрусовое, отдалённо — нотки кофе, чего-то сладкого и гари. В спальне тихо... умиротворённо, комфортно, по-домашнему уютно.       Как обычно. И ему эта стабильность так сильно нравится.       Ангел, как обычно, молча привстаёт на локоть и выпивает лекарство, валится обратно, разглядывая потолок, раскидывает руки в стороны. Аластор направляется в ванную. Каждое движение — привычное, чёткое: он повторяет действия изо дня в день. Войти — скинуть и сложить пижаму — ступить под душ — открыть воду — вздрогнуть от первых попавших на кожу холодных капель и мимолётно вжать голову в плечи — расслабиться, когда температура выравнивается. А вместе с ней стабилизируются и мысли в голове, выстраиваясь в логические цепочки. Именно за это он любит утреннюю рутину: тело включается постепенно и без лишних соображений, передвигается на автомате, а мозг концентрируется на размышлениях, и к началу рабочего дня в голове уже расписан план до самого вечера.       Но есть у этого удобства и тёмная сторона: когда Аластор заканчивает, затягивая пояс домашнего халата потуже и тихо мыча под нос импровизированную мелодию, Люцифер, задорно крутящийся у зеркала со щёткой в зубах, заставляет его буквально подпрыгнуть от неожиданности. Он что, настолько много времени провёл в душе? Или это возлюбленный поднялся раньше? И как он мог не заметить, что кто-то входит в ванную...       — Bonjour, mon cher! — заметив грешника, разворачивается тот и подбегает ближе с яркой улыбкой, притягивая за пушистый воротник для быстрого поцелуя.       — Bonjour, mon âme... — Аластор удивлённо приподнимает бровь, пока ладонь привычно устраивается на чужой пояснице, и следует за любовником к раковине. Люцифер радостно улыбается ему через зеркало, дочищает зубы и умывается, а он сам всё это время не сводит взгляда с обожаемого лица.       Серафим выглядит... хорошо. Вернее, хорошо он выглядит в абсолютном большинстве случаев, но сегодня — особенно: прямо-таки светится, будто люстру проглотил, смотрит на демона жизнерадостно, не может устоять в одном положении и десяти секунд. По сравнению с неподвижным Оверлордом, он проявляет подозрительно много активности, словно запаса энергии в маленьком теле сразу на двоих: то запотевшее зеркало рукавом свитера протрёт, то волосы поправит (к слову, безуспешно), то за плечи обнимет, удерживая на месте и укладывая чужую руку себе на талию. И прижмётся так крепко, боднёт лбом в плечо так ласково, разглядывая отражение, обовьёт бедро выпущенным из-за нахлынувших эмоций хвостом так доверчиво, что сердце на мгновение ускорит ритм, а губы сами прижмутся к светловолосой макушке, заставив любимого очаровательно высунуть кончик языка и прикрыть глаза.       — Всё нормально, mon ange? — спрашивает Аластор, поднимая белое лицо за подбородок. Ангел прижимается щекой к его ладони, глядит снизу вверх абсолютно обезоруживающим взглядом почти что щенячьих глаз.       — Всё прекрасно. И... ты прекрасен, — и неуверенно обнимает, лицом зарываясь в открытую, всё ещё влажную после душа грудь. Пытается прижиматься не слишком сильно — знает, что любовнику может не понравиться уж очень тесный контакт, — но просто не может сдерживать порывы. И выливается это в обёрнутый вокруг ноги хвост и хаотичные поглаживания по всему, до чего руки вообще дотянутся: по лопаткам и плечам, по широкой спине, по талии, перевязанной поясом. Брови удивлённо скользят по лбу вверх, когда Люцифер, устроив на мягкой груди подбородок и внимательно наблюдая за его реакцией, медленно обводит ладонями бёдра и вдруг сжимает ягодицы, подталкивая чуть ближе. — Ты бы видел себя сейчас...       Томный шёпот быстро достигает оленьих ушей, и те взволнованно припадают к волосам, тёплое дыхание опаляет губы, в следующий миг раскрывающиеся для поцелуя, тягучего и сладкого. Он впускает в рот змеиный язык, путает пальцы в пшеничных волосах, склоняет голову набок, распаляясь с каждым уверенным движением. Возлюбленный горячо выдыхает прямо в губы, опьянённо закрывает глаза, прихватывает тонкую кожу зубами и, одной рукой поддерживая за талию, другой развязывает узел пояса, распахивая халат.       Чёрт возьми, вот это уже совершенно не как обычно. Если они прямо сейчас не остановятся, то точно опоздают везде, где только можно. А он, вообще-то, планировал выпить кофе и, по возможности, немного почитать. Но падший, видимо, даже замедляться не собирается: прижимается лишь тесней, двигает губами смелей, оглаживает прохладной ладонью открывшийся серый живот, скользит по спине прямо под халатом и внезапно разворачивает их и шагает вперёд, заставляя Аластора отступить. Поясница упирается в край тумбы, руки — в гладкое покрытие раковины.       — Я так хочу тебя, petit cerf.       — Милый... у нас нет времени.       Отказывать любимому трудно. Ещё труднее отказывать в получении удовольствия самому себе: позорно признавать, но даже столь простые действия со стороны ангела успели возбудить его, и продолжения просто-напросто хотелось. Было ли это совпадением, или дело в почти двухнедельном отсутствии такого рода близости — неважно. Важно лишь то, что увлекаться нельзя: их секс всегда длится долго (даже не столько из-за самого процесса, сколько от любви к прелюдиям и нежностям после него), а сегодня этого «долго» попросту нет.       — Мне не нужно много... — Люцифер переключается на его шею, языком собирая влажные дорожки, оставленные стёкшими с волос каплями воды, уже обеими руками гладит спину под тёмной тканью, почти незаметно трётся пахом о голое бедро. — Прошу, mon amour, дай мне пять минут...       Всего пять минут... Это же совсем немного, верно? Даже если они задержатся на эти несчастные пять минут, никто не пострадает, так ведь? Чёрт возьми, о чём он только думает, они не успеют так быстро.       — Ты слишком самоуверен, mon chéri... Этого времени даже на нормальную подготовку не хватит.       Любовник коротко усмехается, и что-то в этом звуке заставляет улыбку дрогнуть, оленьи уши — глупо прижаться к голове, а его самого — засомневаться в своих словах. Румяное лицо тем временем оказывается прямо напротив, белозубая улыбка становится хищной, в родных глазах загорается азарт. Теперь ему точно не отвертеться: в любимом пробудился Искуситель, безжалостный и неотступный.       — Поверь, мне хватит всего пяти минут и одной руки, чтобы довести тебя даже без проникновения... — и уверенно тянет на себя мелко опушённые бёдра, вжимаясь вполне ощутимым бугром на пижамных штанах в кожу, покрывшуюся мелкими мурашками. Тонкие губы находят неравномерно вздымающуюся грудь, язык скользит по ней вверх, обводя яремную ямку. Медленно, нарочито соблазнительно, не спуская горящих глаз с его лица.       — Дьявол, — опустившись на локти, возмущённо шипит он в грёбаную хитрую улыбочку, старательно делая вид, что такое амплуа возлюбленного его не заводит. Что ему совсем не хочется впиться поцелуем в манящие губы и плюнуть на все планы, перебравшись в постель. Что не хочется отдаться ласковым рукам, сейчас настойчиво разводящим бёдра, но всё ещё не касающимся эпицентра возбуждения. Играется, сучёныш. — Ты не справишься.       — Это пари? — губы зависают прямо перед губами, еле ощутимо колыша воздух между ними при каждом движении, белоснежные зубы игриво прикусывают нижнюю.       — Оно самое. Пять минут и одна рука, милый...       — Идёт.       Щелчок пальцев — и около раковины появляются небольшие песочные часы, уже перевёрнутые. Крупинки быстро катятся вниз, рассыпаются по стеклянному дну с тихим шорохом, отмеряя время его личной пытки. Их маленькая игра начинается.       Люцифер подхватывает одну его ногу под бедром, сгибает колено и напирает так, что приходится чуть подогнуть и вторую — чисто для удобства. Губы, наконец, сливаются в таком желанном глубоком поцелуе, двигаются быстро, решительно, борются за иллюзорное доминирование. Демон отрывает руку от нагретой керамики, быстро сжимает пшеничные волосы, тут же цепляясь сгибом локтя за тонкую шею и откидывая голову с тихим стоном. Серафим принялся за дело.       Изящная ладонь мягко скользит по его возбуждению. Она не давит, не сжимает, не оттягивает крайнюю плоть — просто пробегается туда-обратно по всей длине, самыми кончиками пальцев задевая чувствительную головку, просто забирается под член, ласково оглаживая мошонку, просто возвращается к лобку, дразня. Будто у них тут вагон времени, а не сраные пять минут.       Халат предательски скатывается с плеча, отдавая его на растерзание юркому горячему языку, собственные пальцы без его на то разрешения забираются в чужие волосы, вжимая плотоядно улыбающееся лицо в расцелованную шею. Ангел оставляет размашистое влажное движение от ключицы до угла челюсти, заставляя тяжело сглотнуть, хвостом обвивает голень и наконец-то сжимает в руке его эрекцию, аккуратно открывая головку. И наблюдает за каждой эмоцией на сером лице так пристально, отслеживает сведённые к переносице брови так внимательно, что Оверлорд просто не выдерживает, отворачиваясь.       — Посмотри на меня, petit pécheur, — старательно выцеловывает каждый сантиметр взмокшей кожи Владыка, большим пальцем нежно кружа вокруг уздечки. Аластор только сильней прячет лицо. — Ну же, любимый, ты так прекрасен... Позволь мне разглядывать тебя.       Щёки теплеют от столь интимных фраз, которые в трезвом уме он бы назвал «чересчур театральными», но именно они сейчас убеждают отпустить ситуацию, взглядом встречаясь с полными любви глазами. Люцифер поощряет его уверенным движением по напряжённому члену и быстрым поцелуем.       — Вижу, ты не торопишься... — решает разбавить молчание грешник. Давно у них не было какого-нибудь бессмысленного диалога.       — Я даю тебе фору, Бемби, — явно улавливает его намерения возлюбленный, пока ритмично двигает рукой, то сжимая, то расслабляя пальцы, и чуть прокручивает кисть. — Иначе ты не выдержишь и минуты.       — Я уже выдержал две, а ты только разогреваешься.       — Две? Прошло секунд сорок.       Беглый взгляд на часы — и новое разочарование. Действительно, прошло не более минуты: нынешний уровень песка даже не близок к половине от начального.       — Блять...       — Ну зачем же ты так грубо выражаешься, mon bon? У тебя ещё есть шанс, — и вдруг особенно хорошо опускает кольцо из пальцев к основанию, вынуждая жалобно промычать, прикусив губу, — наверное... Придётся сильно постараться, оленёнок.       Падший опускает его бедро, разводит длинные ноги так, чтобы устроиться между них, освободившейся рукой спускает пушистый край халата со второго серого плеча, благоговейно целуя выступающую косточку. Длинный хвостик игриво скользит по бедру вверх-вниз, движения на возбуждённом члене ускоряются, становятся чуть более небрежными, даже немного грубыми, но это только сильнее раззадоривает, заставляет колени мимолётно подогнуться, а локти — устойчивее упереться в края раковины, приподнимая корпус над тумбой. Веки опускаются, когда он снова выгибает шею, откидывая голову, и двигает тазом навстречу ласкам, каждый толчок сопровождая негромким стоном.       — Ты так прекрасен, любимый... — тихий одурманенный шёпот прямо в часто вздымающуюся грудь.       — Повторяешься, — и тут же с хрустом прогибается в спине, ударяясь затылком о кран, когда чужие пальцы так правильно проходятся по красной головке. — Бля...       — Боже мой, всё хорошо? — Люцифер аж останавливается, слыша раздражённое шипение, но тут же ловит на себе недовольный взгляд. — Что? Ты в порядке?       — Нет. Я век провёл в Аду, пережил истребления, пытки током и ранение ангельской сталью, но умру, расхерачив голову о чёртов кран. Не будь идиотом и продолжай!       — Но...       — Либо признавай поражение.       Серафим раздумывает несколько долгих секунд (серьёзно думает сдаться?) и, видимо, всё-таки распознаёт неприкрытый сарказм, возобновляя поглаживания. Аластор удовлетворённо выдыхает. Нет, он, конечно, был бы рад своей победе в этом маленьком споре, но... не таким образом. Как бы стыдно ни было признавать, но остановиться он уже не сможет.       Остаётся лишь держаться как можно дольше.       Ангел тем временем отстраняется, и он уже успевает представить, как заканчивает начатое самостоятельно, когда чувствует тёплые руки на задней стороне бёдер. Любовник усаживает его на край невысокой тумбы, предотвращая повторение случая травматизации, становится меж бёдер поудобнее, хвостом оборачивает торс, кончиком играясь с рёбрами, губами скользит по груди и устраивает ладонь на прежнем месте, сразу беря быстрый темп. Лопатки упираются в холодное зеркало; руки, освободившись от удерживания тела над раковиной, исследуют чужие плечи, одержимо зарываются в волосы, когтями оцарапывая затылок, спускаются по спине, скрытой за таким лишним сейчас свитером, сжимают через ткань штанов соблазнительные ягодицы. Потом перебираются на тонкий шнурок спереди, торопливо развязывая, и спускают пояс до середины бедра.       Аластор шокировано хватается за мягкую шерсть кофты, кажется, даже оставляет когтями несколько затяжек, когда горячий язык без предупреждения обводит сосок. Из горла вырывается донельзя позорный звук, бёдра судорожно обхватывают чужие бока, он отрывается от стены, носом вжимаясь в растрёпанные локоны на макушке. Ушки, подрагивая, припадают к волосам, когда падший ласково почёсывает пальцами свободной руки чувствительную кожу у рожек.       Всё это так сладко, так невозможно горячо, что хочется всё-таки отбросить мысли о предстоящей работе и остаться на весь день в постели, отдав любимому всего себя в этом диком танце. Губы слишком правильно обхватывают тёмный ореол, язык искусно играет с чувствительной горошиной, тёплое дыхание заботливо опаляет грудь, а пика на конце смоляного хвостика ласково обводит лопатку, пока одна изящная ладонь орудует на голове, а вторая — на возбуждённом до предела члене. До тихих хлюпающих звуков, до жалобного скулежа во взмокший висок, до размашистых толчков в плотный обруч из пальцев.       Сколько времени прошло? А сколько осталось? А осталось ли оно вообще, или те пять минут уже кончились? Всё это не имеет значения, когда демон соскальзывает рукой на чужое возбуждение, уже влажное от количества безостановочно вытекающей смазки, когда подстраивается под общий ритм и когда ловит губами захлёбывающийся стон, тут же втягивая Серафима в поцелуй, страстный и невероятно развратный. Он не в силах открыть глаза, чтобы посмотреть на реакцию старшего, не в силах оторваться от желанных уст, выпускающих столь нежные звуки прямо в его рот... не в силах сдерживать приближающийся оргазм.       Стоит падшему чуть грубее сжать основание несчастного красного уха, не останавливая великолепных движений снизу, Аластор крупно вздрагивает, сводя бёдра, насколько тело меж них позволяет, и впивается острыми зубами в основание шеи, заглушая рвущееся блеяние. Люцифер откидывает голову со звонким стоном, весь вытягивается, стиснув в кулаке волосы, вжимает чужое лицо в надплечье и кончает куда-то в область поджавшегося серого живота.       А потом обмякает у него в руках, дыша шумно и рвано.       — Ха, ещё десять секунд! Съел?       Грешник недоверчиво поворачивает голову в сторону и тут же разочарованно прислоняется затылком к зеркалу: часы отсчитывают последние песчинки, приземляющиеся в горку внизу. Он недотерпел совсем немного, какие-то жалкие секунды отделяли его от победы...       — А на что мы спорили? — он устало укладывает ладони на хрупкую талию, пока возлюбленный, с блаженным мычанием потянувшись, захватывает пальцем переднюю прядку, накручивая. Хвост очаровательно скользит по полу из стороны в сторону.       — На желание, как всегда.       — Только посмей загадать повторение чего-то подобного каждое утро.       — Хочешь сказать, тебе не понравилось? — ангел устраивает предплечье прямо на его груди и укладывает на него подбородок, лучезарно улыбаясь.       — Понравилось. Но то, что мне снова нужно принимать душ из-за твоих идиотских затей...       — О, ma douce, я с радостью тебе помогу, — и, клюнув в губы, отрывается от тёплого тела, скидывая свитер и штаны. Аластор спускается и оглядывает себя: весь липкий, влажный от пота, испачканный белёсыми каплями, растрёпанный, покрытый еле заметными розовыми пятнами на груди и шее, в скатившемся до локтей халате... Он выглядит совершенно диким, лишённым обожаемого контроля, но таким удовлетворённым.       Оказывается, его бедная бордовая пижама уже какое-то время валяется на полу, а стакан со щётками упал в раковину. Люцифер, не замечая хаоса, забирается ему под руку и влюблённо улыбается их отражению. Совершенно голый и искренне счастливый, такой восхитительный в своей небрежности, тянет его за запястье в душ, и Оверлорд еле успевает повесить халат на крючок, когда на голову приземляются первые капли включённой воды.       — Только не домогайся до меня ещё и тут, ладно? — он тянется к полке с несколькими похожими друг на друга бутыльками, хватает мочалку.       — Обещаю, petit cerf... И, знаешь, я придумал, какое у меня будет желание.       Тёмная бровь вопросительно выгибается, руки уже распределяют по чужому телу ароматную пену, тут же смываемую тёплыми струями. Люцифер долго молчит, будто сомневается.       — Ты говорил, что... что твоя мама учила тебя готовить. Ну, тогда, ещё при жизни...       — Серьёзно? Это то, чего ты хочешь? Испытать мои кулинарные способности?       — Да, — любимый забирает у него мочалку, быстро проходится ей по широкой груди, спускаясь ниже. — Хочу, чтобы ты приготовил что-нибудь. Именно по... земному рецепту. И без человеческого мяса! — и с улыбкой прочёсывает пальцами мокрые красные волосы, вставая на носочки и ласково целуя в губы. — Ну так?       — Когда Чарли в следующий раз уведёт постояльцев на окраину?       — Планировала через неделю, вроде.       — Значит, тогда и приготовим.       — Пригото... вим? — непонимающе тянет Серафим.       — А ты думал, что будешь просто наблюдать? Нет уж, будь добр помочь.       — Мы будем делать это вместе?       — До тебя слишком долго доходит, милый. Не думал ещё для мозга что-нибудь пропить?       Большие глаза загораются, наполняются почти что детской радостью и предвкушением, падший, не зацикливаясь на язвительных комментариях, крепко обнимает его, щекой мимолётно потираясь о серое плечо, отстраняется, чтобы тут же крепко поцеловать и выскочить из-под потока, оперативно обтираясь полотенцем.       — Ну же, mon amour, закругляйся: работа не ждёт! — и, накинув халат и тапочки, пулей вылетает из ванной.       Месяц после последнего визита к Бельфегор сильно изменил возлюбленного. Было ли дело в выпущенном вместе с криком у Посольства напряжении или, быть может, в частичном раскрытии их отношений — не ясно. Возможно даже, что в организме просто накопилось достаточное количество лекарства, и оно, наконец, заработало, как должно. Но факт остаётся фактом: его самый обожаемый маленький змей исцеляется прямо на глазах: просыпается быстрее и легче, засыпает спокойнее, уже почти не вскакивает в панике среди ночи, подходит к королевским обязанностям со всей ответственностью, практически не погружается в полную апатию и не закрывается ото всех. Кажется, ещё чуть-чуть, и дозу препарата позволят уменьшить.       А пока они продолжат сражаться с недугом. Вместе, как настоящая маленькая семья.