Les instants de notre amour

      — Аластор, ты ли это?       Громкий возглас заточенным лезвием рассекает уютную тишину, заставляет оленьи уши удивлённо встать торчком, ловя звуки знакомого голоса, а самого демона — оторвать застывший взгляд от стеллажа, полного разнообразных круп, и чуть повернуть голову вбок, с привычной улыбкой разглядывая его обладательницу.       Рози. Ну конечно, ни один его визит не обходится без её внимания. И на что только надеялся?       — Здравствуй, дорогая.       Аластор возвращает внимание к похожим друг на друга мешочкам с разными надписями, всё раздумывает, точно ли уверен в своём решении насчёт используемого рецепта. Хоть Люцифер и сказал, что будет рад любому блюду, потому что «до этого почти не пробовал именно земной еды, mon amour, для меня это в новинку», но ему всё ещё хотелось максимально впечатлить любовника, зажечь маленькие огоньки счастья в змеиных зрачках и понаблюдать за чужим наслаждением от каждого кусочка. Плюс, это хорошая встряска для самого себя: он давно не готовил чего-нибудь, не содержащего ни грамма человеческого мяса.       Рози подходит ближе с приветливой улыбкой, оглядывает полки из тёмного дерева, бросает взгляд на гостя и усмехается.       — Давно тебя не видела, что-то ты совсем редко нас навещаешь.       — Почему же редко, я захожу. Время от времени...       — И, даже не поздоровавшись, тут же убегаешь. Некультурно оставлять даму без внимания!       — Работа не ждёт, моя дорогая, не могу я каждый раз задерживаться для разговора.       Он проходит чуть дальше, рассматривает различные виды пасты: тут и крупная каннеллони, которую лучше всего подавать фаршированной, и спагетти, и очаровательная фарфалле, которую возлюбленный наверняка оценил бы, и ещё куча самых разных форм. Вот только всё не то, хочется чего-то более... домашнего.       — Ну-ну, — Рози быстро машет рукой паре знакомых каннибалов и следует за ним. Её общество не напрягает, и это довольно необычно, учитывая, что всего пару лет назад грешник был буквально у неё на привязи; тихая расслабляющая музыка, раздающаяся где-то под потолком магазинчика, создаёт атмосферу, располагающую к диалогу; да и время для визита он выбрал подходящее (насколько это возможно с учётом относительности этого самого времени в Аду, где солнца для его определения просто нет) — на дворе позднее утро. Ну, наверное. Он не знает, как долго расхаживает туда-сюда по городку каннибалов в поиске внезапного озарения. — Сегодня готовишь не для себя?       Вопрос, совершенно неожиданный, сбивает его с мысли, заставляет резко остановиться и выпрямить спину, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. Чёрт возьми, он никак не может поверить, что они с Люцифером приоткрыли отношения... Что он сам приоткрыл.       А может, она всё-таки не в курсе? Может, решила так подшутить?       — Почему ты так думаешь?       — О, Аластор, дружок, только не делай вид, что не понимаешь, о чём я! Ты не настолько избирательно подходишь к выбору гарниров для своих блюд, — она покровительственно качает головой, ласково улыбается, глядя прямо на него своими бездонными пустыми глазницами, и элегантно складывает руки на животе. — Ну так, и каковы же пожелания? Может, я могу помочь тебе с поиском чего-то?       — Никаких конкретных пожеланий нет, выбор остался за мной...       Почему он говорит это демонессе? Где же его хвалёное «никому не доверять и делать всё самостоятельно, даже если для этого придётся настрадаться»?       Наверное, потому что понимает: она уже знает всё. Всё, и даже чуть больше.       — И ты не определился с тем, что хочешь сделать, верно?       Раздражённый кивок, дёргающаяся улыбка, приподнятые в защитном жесте плечи — максимум из проявления эмоций, что он может себе позволить.       — Почему сомневаешься? Думаю, паста или твоя коронная джамбалайя подошли бы — универсальные блюда.       — Вот именно. Это слишком универсально и банально.       — Это обязательно должно быть горячее? Не думал о чём-то более лёгком или...       — Или о десерте?       — Именно! Насколько я знаю, ты частенько приобретаешь в нашем городке сладкое. Притом что сам его не любишь, — и лукаво усмехается, в совершенно очаровывающем жесте накрывая губы ладонью. — А ещё, знаешь, это началось довольно давно, когда...       — Нет, — глупые уши предательски поджимаются, выдавая с головой его нервозность. Улыбка напротив становится шире. Нужно срочно вернуться к первоначальному разговору. — Я не задумывался о десертах.       — О, ты такой милый...       Аластор надеется, что ослышался. Серьёзно, милый? Не устрашающий, не грозный, не злой и не недовольный, а именно милый? Ладно, он привык, когда так говорит Люцифер, и даже привык, что с любимым он и правда становится сдержаннее, терпимее и даже ласковее (наверное, это и имеется в виду под «милый»), но позволять так к себе обращаться кому-то ещё...       Он разворачивается, скалится раздражённо в попытке защитить столь уязвимую часть своей души.       — Я не милый, Рози. И я больше не твой питомец, чтобы...       — Ладно, не распаляйся, не-милый, у нас нет на это времени, — женщина заботливо поправляет идеально лежащий лацкан и быстро похлопывает его по груди. — И как только Его Величество смог завоевать такого упрямца, как ты? Или... Ах, точно! — умилённо складывает она руки в области своего сердца и заинтересованно тянется к нему. — Или это ты его добился? О, Аластор, мне не терпится узнать вашу историю!       — Не сегодня, дорогая.       — Тогда ты просто обязан зайти ко мне на чашечку чая и всё рассказать...       — Что, если я откажусь?       — Тогда я отправлю официальное приглашение на вас двоих! Или, для начала, лично на мистера Морнингстара... Знаешь, Его Величество ведь приобретает у меня хорошее вино, думаю, он не будет упрямиться, как ты.       Что? Люцифер именно здесь берёт вино? То самое «очень трудно находимое и эксклюзивное», которое в этом же месте неожиданно нашёл Аластор, когда готовился к первому свиданию? Тогда понятно, откуда Рози знает о них...       — В общем, буду рада принять тебя и твоего прекрасного спутника у себя в гостях. А теперь скажи, появились ли у тебя идеи насчёт блюда?       Точно, блюдо. Он же тут по делу, а не для обсуждения с бывшей хозяйкой своих отношений.       Оверлорд задумчиво хмурит брови. Взгляд скользит дальше по стеллажу, задерживается на муке различных сортов, и внезапно к нему приходит-таки долгожданное озарение. Ушки воодушевлённо поднимаются, Тень по щелчку пальцев подхватывает один мешочек, и он, прокручивая в голове список ингредиентов, поворачивается к знакомой.       — Могу я найти в городе цитрусы? Желательно, апельсины.       — Конечно, дорогой.       Её улыбка — полная озорства, его — искренне влюблённая, открытая. Потому что скрывать её и дальше смысла нет...

***

      Долго держать в секрете от Люцифера факт своего возвращения не получается — уже через полчаса, за которые он подготавливает кухню и расставляет ингредиенты с посудой в удобной последовательности, вокруг туловища кольцами обвивается холодное длинное тело. Любимый заинтересованно устраивает голову на его плече, тычет несколько раз любопытным змеиным носом в шею, а потом чуть напрягается, сжимая его торс, и нежно трётся чешуёй под подбородком. Ластится.       — Милый, ты меня сейчас придушишь, и готовить будет уже не с кем, — Аластор наигранно недовольно бухтит, ладонью отодвигает маленькую голову, упрямо толкающуюся вперёд. Тонкий раздвоенный язык в ответ обиженно трепещет в воздухе, змей с десяток секунд осуждающе смотрит на него своим немигающим взглядом, а потом обвивает широкие плечи, укладываясь на них так, что демон не может видеть мордочки. — О, ну только не обижайся, это будет слишком глупо даже для тебя!       Похоже, замечание только усугубляет ситуацию: Люцифер оскорблено вскидывается, зависает на уровне его глаз, ещё раз пробует языком воздух и забирается уже на голову, устраиваясь между рогов. Будь ангел сейчас в привычном облике, наверняка закатил бы глаза, цокнул недовольно и надул губы, отвернувшись. Но, к счастью, змеиная форма так ярко демонстрировать эмоции не умеет.       — Мon âme, будь добр, превратись в обычного себя, — он мягко гладит хладнокровное туловище на своих плечах, чувствуя, как ушки умилённо опускаются. Аластор не признается возлюбленному, но ему невероятно нравятся вот такие моменты, когда тот доверчиво льнёт всем гладким телом, греясь, и они просто проводят время в уютном молчании. Правда, сейчас не лучший момент... — Нам нужно успеть до возвращения твоей дочери и всех её подопечных, помнишь? И если ты и дальше будешь валяться и дуться, мы даже не начнём.       — О, ты такой душный...       Хорошо, что Серафим в принципе лёгкий, иначе грешник бы точно позорно пошатнулся от резкого перераспределения давления после превращения. Люцифер, сцепив руки в замок на чужой груди и обернув ногами талию, буквально виснет на нём, проезжается всё ещё холодным носом по шее, тянется к теплу, замирает. Аластор закатывает глаза, спиной ощущает мерно вздымающуюся под свитером грудь и упирается руками в стол, давая любимому ещё немного времени.       — Старик, — еле слышно бубнит в тёплую серую кожу падший.       — И кто мне это говорит?       — Ой, да иди ты, — и тут же слазит, сразу получая от развернувшегося спутника приветственный поцелуй в губы. — Ладно, я подумаю над тем, чтобы простить тебя...       — Буду с нетерпением ждать твоего решения. А пока...       — Ты всё взял? — сразу воодушевляется ангел и проскальзывает под его рукой, заинтересованно осматривая столешницу и расположенные на ней продукты. — И что мы делаем? А это зачем? — чёрные пальцы бережно обхватывают горлышко небольшой стеклянной бутылки, наполненной полупрозрачной золотистой жидкостью. — На случай, если не получится?       — Напою тебя, если будешь слишком активным. Чтобы много не болтал, — аккуратно забирает ром из чужой хватки Оверлорд. — Пара бокалов — и ты уже спокойно спишь, не мельтеша.       — Я только сильнее повеселею.       — Не обманывай, тебя всегда в сон клонит от крепкого алкоголя, — и ласково целует светловолосую макушку, положив ладонь на поясницу. — А если серьёзно, это тоже ингредиент. Будем готовить бенье.       — Бень... кого?       — Сам ты бень-кого. Бенье, милый. Приготовлю, по твоему желанию, как мама учила, правда... я уже многого не помню, поэтому получится не в точности, как у неё...       — Уверен, хуже, чем твой кофе, не выйдет.       — Если это была попытка поддержать, у тебя не получилось. А теперь мыть руки — и за работу.       Пока он заканчивает с приготовлениями, отставляя легко бьющиеся бутылки с ромом и маслом от греха подальше, Люцифер успевает выполнить его приказ и куда-то исчезнуть, через несколько секунд возвращаясь уже в новом образе: кремовой домашней рубашке, закатанной до локтей, таких же штанах, незаменимых тапках-уточках и...       — Серьёзно, фартук?       — Да! — ангел крутится на месте, показывая обновку со всех сторон. Потом останавливается, с улыбкой разглядывает передник с нарисованными — ну кто бы сомневался — уточками в поварских колпаках и вдруг переводит на спутника взгляд, не предвещающий ничего хорошего. — Кстати, думаю, тебе он тоже нужен...       — Нет-нет-нет, mon ange, даже не думай об этом. На мне не будет никакого фартука, — Аластор отворачивается, хватает со стола крупный апельсин, моет и вытирает его полотенцем, кладя на разделочную доску и вспоминая, что до сих пор не нашёл тёрку.       — А если...       — А если он с каким-то глупым принтом вроде оленей — тем более! Мне и тапок с лихвой хватило.       — Любимый, ты знаешь о том, что ты зануда?       — Конечно: ты каждый день мне об этом напоминаешь, — поиски по шкафчикам заканчиваются успехом, и через миг необходимый инвентарь оказывается в чужих руках. — Натрёшь цедру?       — О... Ладно...       — Почему ты вообще решил, что блюдо от меня — хорошая идея? Я уже больше века не готовлю ничего похожего на нормальную человеческую еду, за редкими исключениями.       — Я же объяснял... Помню, ты когда-то рассказывал о своей земной жизни и как иногда готовил со своей матерью. Мне ещё тогда захотелось попробовать что-нибудь, но... мы ведь даже в отношениях не были, казалось, ты точно откажешь. А потом я забыл об этом желании.       — А сейчас резко вспомнил?       — Да, — падший передаёт ему небольшую круглую дощечку с горкой ароматной цедры, которую он тут же закидывает в неглубокую миску с сахаром и разминает ложкой, пуская сок, пока собеседник ополаскивает посуду. — Знаешь, мне нравятся наши редкие вечерние вылазки на кухню... и не только из-за того, что ты мне чай делаешь! Просто... такое ощущение, что тебе тут комфортно, что это место какое-то особенное, что ли. За тобой здесь интересно наблюдать. Для этого я и загадал именно готовку: увидеть тебя в процессе.       Когда Аластор в отдельной ёмкости заливает водой дрожжи и добавляет получившийся бледно-оранжевый сахар, отставляя опару в сторону и поворачиваясь, любимый уже наполовину разделывается с оставшимся апельсином. Оверлорд успевает-таки закинуть в рот несколько долек — остальные оказываются безжалостно съедены королём, довольно жмурящимся от сладости.       — И? Нравится, что видишь?       — Очень, — нежно улыбается Люцифер и быстро целует, оставляя на его губах приятную кислинку. Потом крепко обнимает, заставляя бёдрами опереться о стол, прижимается вплотную, утыкается макушкой ему под подбородок, игриво чмокает несколько раз в шею и трётся об неё же носом. Как прирученный зверёк, честное слово. — Правда, я не ожидал, что тоже буду участвовать в готовке...       — Надеялся просто сидеть и пялиться на меня?       — Да, ты угадал, именно на это и надеялся, — усмехается падший, умиротворённо закрывая глаза.       Так, доверчиво прижимаясь друг к другу и вслушиваясь в синхронное ровное дыхание, они и стоят ещё с десяток минут. Люцифер мягко гладит широкую тёплую спину, улёгшись щекой на подставленное плечо; Аластор рукой зарывается в светлые волосы, накручивая пряди на палец и тут же прочёсывая, рушит укладку, привычно пахнущую чем-то сладким, когда проскальзывает в копну носом. Пожалуй, ради таких моментов он готов отбрасывать все принципы о том, что в Аду не найти ничего светлого.       Пожалуй, здесь и сейчас он искренне счастлив.       — Аластор? — вдруг совсем тихо обращается к нему любовник.       — М-м-м?       — Я люблю тебя.       Иногда, бывало, Серафиму просто нужно было подтверждение, что Аластор рядом — настоящий и тёплый, и тогда он оборачивал возлюбленного всеми своими прохладными конечностями и становился совсем искренним, шепча всякие глупые нежности. Такое случалось нечасто и всегда начиналось неожиданно для грешника — в первое время он даже терялся, просто столбенел, понятия не имея, как действовать, из-за чего Люцифер взволнованно отшатывался и извинялся. Но со временем демон привык и к этому, и теперь реагировал вполне спокойно: обнимал в ответ, прижимал к себе, безмолвно убеждая: «Я тут и никуда не уйду». А иногда и проговаривал это вслух...       — И я тебя, милый.       Мог ли он когда-то подумать, что будет произносить такие важные слова столь обыденным тоном? Что будет по своей воле обнимать кого-то настолько крепко и долго, не чувствуя никакого подвоха? Что улыбка его вдруг сделается мелкой и влюблённой, несвойственной для ужасающего образа? Мог ли он когда-то подумать, что сможет искренне полюбить и быть таким же искренне любимым в ответ?       — Эй, mon ange, нам нужно продолжать готовить...       Люцифер, оставив на его губах ещё один быстрый поцелуй, без лишних вопросов отрывается, возвращается в привычное состояние, улыбается открыто и весело. И это ещё одно важное отличие от первых подобных случаев в начале отношений: если тогда падшего было буквально не отодрать, то теперь он отпускает Аластора вполне спокойно. Знает, что тот не уйдёт. Доверяет.       — Ну, и... что дальше? — заинтересованно опирается о столешницу Морнингстар. Аластор тем временем оперативно растапливает и, чуть остудив, наливает в миску сливочное масло, добавляет полстакана молока, разбивает яйцо, сыпет оставшийся сахар и немного соли, а потом тянется к отставленной ранее бутылке рома, отмеряя несколько ложек, и взбивает смесь венчиком. Ангел наблюдает за каждым его действием с почти что детским интересом, укладывает подбородок на скрещенные кисти, следя за уверенными движениями его руки.       Мысли заполняют смутные обрывистые воспоминания: как он сам, будучи ребёнком, точно так же следил за мамой, как она ласково улыбалась, доверяя ему первую пробу теста, как он был счастлив, помогая ей. Быть может, возлюбленный тоже обрадуется, если он предложит что-то подобное?       — Поможешь мне?       Люцифер удивлённо переводит взгляд на его лицо, спокойное, всё ещё опущенное на миску. Даже боковым зрением он видит, как расползается по лицу широкая улыбка, приподнимающая розовые пятнышки на яблочках щёк, как спутник выпрямляется, готовый к работе, и как загораются искорки веселья в больших глазах.       — Да! Да, конечно, что угодно...       Он откладывает испачканный венчик в сторону, жестом подзывает любимого ближе, вручает небольшое сито и, насыпав в него первую порцию муки, хватается за ложку. Серафим сразу улавливает, что от него требуется, старательно просеивает муку в постепенно сгущающуюся массу, пока Аластор мешает её, изредка останавливая или, наоборот, подгоняя ангела.       Когда ложка перестаёт справляться, он, предварительно закатав рукава повыше, принимается за замес руками. Люцифер на секунду сбивается с ритма — часть порошка остаётся на столе неровным пятном.       — Внимательней, mon amour, было бы неплохо оставить кухню чистой...       Тесто, поначалу расползающееся, со временем поддаётся ему. Он двигает руками интуитивно, скорей по мышечной памяти, чем реально задумываясь над действиями, сосредоточенно следит за консистенцией и не замечает, как лезут в глаза волосы, пока любовник не смахивает несколько прядей, разглядывая его так восхищённо, будто Аластор тут Ад с колен поднимает, а не замешивает будущие бенье, по локоть измазанный в муке и растрёпанный.       — Всё нормально? — бросив мимолётный взгляд на чужое лицо и вновь вернувшись к своему занятию, спрашивает он.       — Да... Всё прекрасно... — и, еле заметно пожелтев от румянца, продолжает наблюдать, как демон уже формирует из теста шар и благополучно закидывает его в глубокую миску, накрывая полотенцем и отодвигая. После щёлкает пальцами — и весь бардак буквально испаряется, а сам он уже направляется к выходу из кухни, ловя вслед растерянный вопрос. — Стой, ты... куда? А готовка?       — А я всё ещё готовлю. Ему нужно полтора часа, чтобы подняться, а мы в это время можем... отвлечься на что-нибудь, — и хитро улыбается, боковым зрением рассматривая вмиг заинтересовывающегося Люцифера. — И, кажется, у меня даже есть идея, на что...       Падший кидает последний взгляд на отставленную посуду, несколько секунд стоит неподвижно, будто анализируя услышанное, а потом подходит. Медленно, хищно, останавливаясь совсем рядом и скользя раскрытой ладонью по его плечу, прожигая затылок взглядом, проверяя, точно ли верно понял смысл чужих слов.       — И... какая же? — Аластор не видит чужого лица, но не может не заметить перемены в голосе: как тот углубляется, становится тише, интимнее. Не может не заметить он и мягких, пригласительных поглаживаний между лопаток, из-за которых и разворачивается, томно глядя прямо в родные глаза. — Поделишься?       — Ну, например, мы можем перебраться в башню... — он соблазнительно цепляет когтем край подвёрнутого рукава кремовой рубашки, забирается выше, открывая графитное предплечье, склоняет голову, когда пальцы захватывают очаровательный локон-завиток у самого лица и играют с ним. — Я сорву с тебя этот безвкусный пёстрый халат, устроюсь на постели, а ты... — и, ласково приподняв белое лицо за подбородок и зависнув прямо перед раскрытыми в ожидании губами, совсем тихо продолжает. — Сядешь за документы, наконец. Хватит откладывать их заполнение, милый.       Люцифер точно не ожидал подобного предложения — настолько удивлённо он зависает, получая звонкий поцелуй в щёку и широкую коварную улыбку напротив, и настолько же быстро приходит в себя, обиженно кривя губы.       — Ты просто невозможен...       — Поверь, mon cher, я знаю.       — Тебе мешают, что ли, эти бумажки? Я их даже не в нашей спальне храню...       — Мне мешает то, что ты постоянно придумываешь оправдания, чтобы избежать их. Я даю тебе прекрасную возможность сосредоточить своё внимание на важных делах где-то на... дай-ка подумать... полтора часа, пока тесто не поднимется, — игриво щёлкает по змеиному носу грешник.       — А ускорить процесс нельзя?       — Ты хотел по земному рецепту, милый, а земной рецепт не предусматривает воздействие магии.       Ангел, цокнув языком, закатывает глаза, но таки открывает портал в башню, там предпринимая ещё одну попытку отвертеться от задания; но Аластор, устроившись на кровати с книгой, как и планировал, категорически отказывает, просто не позволяя любимому забраться к нему: сначала лишь на словах, после — с помощью щупалец, раз за разом скидывающих маленькое тело с постели, а когда и они не помогают — одним лишь разочарованным взглядом.       Как ни странно, именно неодобрение в его глазах каждый раз заставляет Люцифера прекратить упрямиться и, пусть и нехотя, прислушаться к чужим словам, и это... не самый любимый, но очень эффективный способ добиться своего, которым он пользуется лишь изредка. К сожалению, это «изредка» всё ещё включает в себя моменты, когда приходится буквально принуждать Серафима работать — в ином случае тот просто забросит Ад. Снова. И хотя он знает, что Владыка прекрасно понимает, для чего эта грубость используется, натыкаться глазами на повёрнутую к нему спину занятого (и наверняка обиженного) Люцифера при каждом брошенном вскользь взгляде морально тяжело. Появляется неприятное ощущение, что ещё немного — и возлюбленный разочаруется уже в нём. И вовсе не наигранно, как делает это Аластор...       Все полтора часа они проводят в полной тишине, прерываемой лишь шелестом страниц, шуршанием перекладываемой бумаги и скрипом по ней перьевой ручки. На сердце теплеет от осознания, что это недавно подаренная им самим ручка: сделанная исключительно для короля, удобно лежащая в руке и легко скользящая при письме, позолоченная, с собственным лаконичным футляром, маленькими драгоценными камушками, инкрустированными по всей окружности барреля, и тонкой каллиграфической гравировкой «Mon cœur est à toi». Этим своим подарком он гордится как никаким другим, представляет, как Владыка им же подписывает что-то на работе в иных Кругах, как, быть может, разглядывает или даже с лёгкой улыбкой оглаживает фразу на корпусе, как всюду носит эту маленькую частичку его большой любви. Представляет и чувствует приятное волнение в груди и гордость проделанной работой того самого собственнического «я», желающего показать всем, что этот прекрасный падший ангел теперь принадлежит ему...       Аластор и не замечает, как установленное время подходит к концу, пока он погружается глубоко в свои мысли, пробегаясь глазами по одной-единственной строчке снова и снова. А когда замечает, откладывает книгу на прикроватный столик, поднимается и потягивается до тихого хруста в спине. Любимый всё ещё сидит, отвернувшись, вчитывается в очередной документ, сосредоточенно постукивая кончиком ручки по сжатым губам, дышит ровно и спокойно. И отмирает, мгновенно вскидываясь, стоит Оверлорду положить руку на прохладное плечо, поцеловать в макушку и спросить:       — Как успехи, mon ange? Не думаешь, что пора спускаться?       — Да-да, сейчас... всего два листа, — не отрывая взгляда от бумаг, кладёт ладонь ему на щёку Люцифер, оставляя на уголке губ смазанный поцелуй. — Ты иди, я закончу и сразу подключусь.       И так всегда. Сначала он не может заставить ангела начать работу, а потом — оторваться от неё, пока тот полностью не закончит.       Аластор возвращается на кухню, раскатывает поднявшееся тесто, нарезая на небольшие квадратики, и снова накрывает, попутно ставя на огонь сотейник с растительным маслом. Падший присоединяется через десяток минут, когда он уже закидывает в разогретую жидкость первые несколько кусочков, мгновенно всплывающих на поверхность.       — Подготовишь тарелку? — поливая раздувшиеся подушечки из ложки, спрашивает он и, когда тесто приобретает тёмно-золотистый цвет с обеих сторон, шумовкой выкладывает на застеленную бумажными полотенцами, впитывающими лишнее масло, поверхность.       Следующую порцию погружает уже Люцифер, с интересом наблюдая за пузырящимся содержимым сотейника и повторяя ранее увиденные действия. Здесь и сейчас, жаря один бенье за другим и постепенно наполняя тарелку, ангел выглядит так удивительно правильно: домашний образ, совершенно бесполезный, но довольно милый фартук и радостная улыбка на губах.       До отношений с ним Аластор никогда не чувствовал себя таким... человечным. Это не было секретом, он и сам замечал в себе проявления этой человечности: умиротворение в движениях, слаженность и спокойствие мыслей, невообразимую мягкость по отношению к любимому, желание просто быть рядом с ним, прижимать к себе, греть его вечно холодные руки в своих, целовать-целовать всё, до чего доберётся. И странное, несвойственное ему стремление показать свою любовь всему миру. Оно пугало, убивало его и возносило грешную душу на больших перламутровых крыльях, не давало спокойно спать ночами, изредка будило в нём неуместную ревность ко всему живому и всё чаще заставляло проявлять чувства на людях.       Тем временем, устроив на блюде последнюю пышку, любовник уже было тянет руку, чтобы взять и попробовать, но грешник вовремя останавливает его лёгким шлепком по запястью и словами: «Не торопись, милый, финальный штрих», — после чего поливает ещё горячие пончики небольшим количеством мёда и посыпает сахарной пудрой.       — Итак... — убрав бардак звонким щелчком пальцев, кружит он задорно смеющегося Серафима у себя под рукой несколько секунд, а потом, взяв тарелку обеими руками, игриво кланяется. — Ваше желание исполнено, mon roi. Отведаете?       Люцифер, в предвкушении закусив губу, хватает один из бенье, пробует, каким-то образом попутно вымазывает пудрой щёку. И тут же прикрывает глаза, блаженно мыча и облизываясь от удовольствия. Именно в этот момент Аластор окончательно убеждается, что угадал с рецептом, улыбается победно, когда на него поднимается восхищённый взгляд больших блестящих глаз.       — Это просто... вау! — делает спутник ещё один укус. — А говорил, что может получиться невкусно...       — Я говорил, что может получиться не как в моём детстве. Слов про «невкусно» не было.       — Ну, я не знаю, как было в твоём детстве, но сейчас получилось великолепно, — и, забрав у него ношу и отставив её на стол, мягко обнимает, укладывая руки на плечи. Демон в ответ привычно устраивает ладони на чужой талии, опускает голову, разглядывая радостное лицо напротив, скользя взглядом от глаз к губам, доверчиво прижимает уши к волосам, но тут же вскидывается и настороженно вертит ими, стоит услышать шум снаружи.       — Чарли вернулась.       Любимый с понимающей улыбкой напоследок оглаживает его щёку и отступает, переключая внимание на закрытую дверь кухни, из-за которой доносятся голоса постояльцев и работников Отеля. Ещё через миг в помещение ураганом влетает юная принцесса, а следом входит её невеста.       — Привет, пап, привет, Ал! — по очереди обнимает их Шарлотта, подбегает к навесному шкафчику и вытягивает оттуда какую-то мелочь. Вэгги приветственно кивает грешнику и здоровается с Серафимом негромким: «Здравствуйте, Люцифер».       — Привет, солнышко!       — Ой, а что это? — замечает блюдо на столе младшая Морнингстар и, видимо сопоставив его появление с фартуком на отце, спрашивает. — Это ты приготовил?       — Это бенье! И нет, готовил Аластор, я сегодня скорей в роли... помощника?       — Бень... кто? — непонимающе поворачивается девушка уже к нему.       Тут и экспертиз не нужно, сразу видно: дочь своего отца.       — Бенье, дорогая. Попробуйте, думаю, вам понравится.       Получая похвалу ещё от двух дегустаторов, он не может не заметить на себе ласковый взгляд возлюбленного, стоящего совсем близко и еле сдерживающегося, чтобы не прижаться к нему. Здраво рассудив, что все и так о них знают, Аластор приобнимает падшего за плечи и позволяет тому благодарно поцеловать его в щёку.       И хотя реакция у окружающих неоднозначная: Чарли умилённо подпрыгивает, Вэгги понимающе улыбается, проходящие мимо двери на кухню грешники удивлённо застывают или даже морщатся, уже готовясь к новым сплетням — он продолжает прижимать короля к себе, согревая своим теплом, а сердце наполняется гордостью от одного лишь открытого и такого влюблённого взгляда напротив.