Les instants de notre amour

      Когда это случилось, шёл третий год их отношений.       А вместе с ним и лечения. Ровно два года, один месяц и двадцать четыре полных дня, как Люцифер обратил внимание на своё состояние и принялся его восстанавливать. Всего неделя до очередного приёма, который мог бы поставить точку в бесконечной череде таблеток, рассматриваемых Аластором каждый день...       Нет, терапия помогала, несомненно. Шаг за шагом, один успех за другим, любимый медленно, последовательно вырывался из лап недуга, старался изо всех сил; а он, в свою очередь, всегда был рядом, помогал карабкаться, когда собственные силы ангела заканчивались, тянул наружу, не давал заново погрузиться в уныние. И в этом единстве заключалась их сила. Именно их слаженная работа привела к сокращению дневной дозы до половины таблетки, и именно она обещала скорое окончание лечения.       Но когда спасение уже замаячило на горизонте, Люцифера накрыло неожиданной, пропущенной из-за невнимательности волной, утягивая назад. И он не смог этого предотвратить.       Именно поэтому, проснувшись среди ночи от печально знакомого шумного дыхания, и запаниковал, не успев обдумать собственное положение. И поэтому, толком не открыв глаза, вскочил с кровати, шепча под нос тихое: «Блять-блять-блять, только не снова». И, наверное, поэтому оставил любовника одного среди холодеющих простыней, а сам убежал в ванную за полотенцем...       Знал ли он, что нельзя поддаваться панике? Да, конечно. Знал, и не только с чужих слов, но и по личному опыту, однако... Чёрт возьми, он просто не ожидал, что всё произойдёт так внезапно, и тело отреагировало быстрее, чем мозг вспомнил о хоть каких-то правилах. К сожалению, именно так паника и работает: караулит, ждёт, пока не ослабишь бдительность, а потом наваливается сразу всем своим весом, не оставляя времени на осознание и сопротивление.       В этот раз ему везёт — он вовремя замечает собственное отражение в зеркале: искренне напуганное, размытое из-за пелены перед глазами, дёрганное. В своих глазах демон улавливает абсолютный, животный страх, совершенно неожиданный... и этим отрезвляющий. Только теперь он осознаёт, как сильно напуган, ощущает, как крупно дрожат руки, сжимающие маленькое хлопковое полотенце до образования крупных ломаных складок, как часто бьётся сердце, заглушая внешние звуки шумом крови в ушах, и как мечутся по окружению глаза в поисках, за что бы ухватиться.       И его кидает из крайности в крайность.       Он замирает, не в силах оторваться от отражения. Демон с той стороны зеркала — не Аластор, он не может быть таким взволнованным... никогда не был. Ему откровенно хреново, мысли в голове путаются, появляются из ниоткуда и рассыпаются ещё до того, как оказываются пойманы; уши в панике прижимаются к растрёпанным волосам, нервно дёргаются, на рогах появляется несколько еле заметных ответвлений, будто он собирается защищаться. Или защищать...       Блять, Люцифер!       Он снова срывается с места, собирается с мыслями, не давая себе времени на самолюбование. В данный момент явно есть дела поважнее, есть тот, кому в десятки раз хуже, чем ему, кто нуждается в его помощи, кого он ни в коем случае не может подвести.       Возлюбленный сам на себя не похож: обычно полный жизни и неисчерпаемой энергии, сейчас он выглядит совершенно разбитым, беззащитным, покинутым... Свернувшись в клубок, Серафим обнимает себя руками, прячет голову в поджатых коленях, с каждой секундой сжимается лишь сильнее, будто пытается уменьшиться до маленькой точки, дышит так шумно, рвано, поверхностно, словно воздуха не хватает. Эта картина всегда неприятно удивляла Аластора своей неправильностью, однако сейчас, после долгого перерыва, она кажется ещё более жуткой. Возможно, когда-то давно, года этак три назад, ему было бы даже приятно видеть, как сильнейшее существо Ада беспомощно гнётся под напором собственных кошмаров... Но кто бы мог подумать, что в итоге беспомощным окажется он сам, неспособный облегчить положение любимого и вынужденный наблюдать за чужой паникой в попытках предпринять хоть что-то.       Демон забирается на кровать, аккуратно кладёт ладонь совсем рядом со светловолосой головой, пальцем невесомо оглаживает холодный влажный лоб, проверяя, насколько партнёр готов к прикосновениям. Тот перехватывает его запястье трясущимися руками, сжимает ледяной хваткой, когтями впивается в кожу почти до крови и неосознанно подтягивает к своей груди столь желанное тепло.       — Держись, милый, я тут... — он не уверен, слушает ли его Люцифер, а если и слушает — осознаёт ли слова, но знает, что говорить необходимо: что-то в его тихом тоне обычно успокаивает падшего. В такие моменты он всегда отключает привычное звуковое искажение и посторонние шумы, размышляет над всякими глупостями самым обычным человеческим голосом.       Аластор укладывается рядом, позволяет ангелу крепко обнять себя и вжаться всем телом, мягко оглаживает дрожащие плечи, медленно выводит горячими ладонями спирали и волны на липкой от холодного пота голой спине. Тот часто дышит ему в ключицу, прячет лицо в отвороте его пижамной рубашки и мнёт ткань в кулаках, но он чувствует, как тремор чуть ослабевает.       — Знаешь, мне кажется, нам пора определяться с нарядами на свадьбу Чарли, — начинает он монолог на абсолютно отвлечённую тему. — Как думаешь, её идея хорошая? Та, что о парных костюмах. Нет, это, несомненно, довольно интересно, но... Не знаю, как будто будет привлекать внимание, а разве должен кто-то, кроме молодожёнов, это делать?       Хватка кулаков на его спине ослабевает, дыхание немного замедляется, в него закрадывается негромкий свист из-за пересохшего горла. Вопреки ожиданиям, Люцифер только сильнее вжимается, прячет глаза в основание его шеи, закидывает ногу ему на бок, подтягивая ещё ближе, плотнее, чтобы между ними не оставалось свободного пространства. Похоже, останавливать речь ни в коем случае нельзя.       — А ещё, мне кажется, тебе очень пойдёт красный. Думаю, ты просто обязан примерить тот бордовый жилет, который отмёл. И помнишь брошь, которую тебе Чарли подарила? О, она будет идеально смотреться на воротнике, поверь... — Аластор запускает пальцы одной руки во влажные у корней короткие волосы на основании затылка, мягко почёсывает, второй не переставая вырисовывать простые узоры на спине. — М-м-м, тогда и мне придётся подобрать что-нибудь под стать: всё-таки не могу я явиться на такое важное мероприятие в рабочем, да?       Он ощущает, как мелко дрожит чужой подбородок, как падший сжимает губы, как притирается носом, из-за чего по шее размазывается несколько тёплых капель, и как вдруг коротко выдыхает с тихим всхлипом, тут же плотно сжимая зубы и замолкая.       Это ненормально даже по меркам болезни: абсолютное большинство пережитых панических атак не сопровождалось слезами.       У Аластора сердце в груди замирает, и улыбка дёргано пытается сползти с губ, но он силой подтягивает её. Никто не должен увидеть. Даже возлюбленный... Почему-то при нём Оверлорд всё ещё старательно держал лицо, не позволял себе показаться по-настоящему слабым, и вовсе не из-за какого-то недоверия, нет, просто... ему хотелось быть сильным рядом с любовником, хотелось, чтобы тот ни на секунду не сомневался, что всегда может на него опереться, а он поддержит, как сможет. И обычно это было легко.       Но сейчас, чувствуя, как партнёр мечется, измученный только отступившей паникой, и пытается не сорваться, кусая губы так отчаянно, что нос улавливает знакомый сладковатый запах крови, он удерживает дрожащую улыбку из последних сил, повторяя самому себе: «Нельзя сдаться. Нельзя подвести. Он нуждается в тебе».       — Чёрт, родной...       «Родной». Он никогда ранее не называл Люцифера «родной», но обращение слетает с губ на удивление просто и даже в некоторой степени привычно. Он сжимает маленькое тело в объятиях, пытается хотя бы таким способом передать всю свою поддержку, потому что слова, кажется, оказались бессильны.       Но любимый вдруг, уперевшись ладонями в грудь, отстраняется, выпутывается из его рук и поднимается. Потом, шатаясь, отступает на несколько шагов, оборачивает свои плечи; и царящая в спальне абсолютная темнота, разрезаемая одной тонкой алой полосой из-за неплотно задёрнутых штор, лишь выделяет пепельно-белый на её фоне сжавшийся силуэт, подчёркивает безумный блеск в глазах.       — Мon amour, ты меня слышишь?       Он не поднимается с кровати, даже сидячее положение принимает медленно, постепенно: боится напугать Люцифера. Их привычные способы успокоения не работают, контроль над ситуацией ускользает, и он банально не знает, что предпринять, чтобы не усугубить ситуацию. Говорить приходится шёпотом, не убирая из голоса уверенности, которой, на самом деле, у него совершенно не осталось. Он, по давнему совету Бельфегор, задаёт простейшие вопросы, которые, по идее, вернут ангела в реальность, но тот совершенно не реагирует ни на первый, ни на последующие:       — Милый, тебе нужна помощь? Мне вызвать врача?       Демон спрашивает абсолютно серьёзно. Он готов сорваться по первому слову, по любому положительному знаку, готов разбудить Чарли, только бы она позвонила в Круг Лени, готов поднять на уши весь Ад, если нужно будет. Но Морнингстар качает головой отрицательно и, всё ещё покачиваясь, подбегает к рабочему столу, опираясь на него трясущимися руками, будто вот-вот повалится. Минуту Аластор сверлит взглядом белую спину, не решаясь спрашивать ещё хоть что-то. Минуту Люцифер тяжело дышит, с каждым вдохом всё более шумно вбирая в себя воздух.       А потом не выдерживает.       — Блять! — громкий удар по столешнице вдребезги разбивает тишину, пламя секундной вспышкой загорается между показавшихся всего на миг острых рогов и окутывает чёрные кулаки, чтобы тут же потухнуть, когда король обессиленно падает на колени, утыкаясь лбом в отрезвляюще холодный пол. Грешник, уже не задумываясь, напугает он кого-то или нет, взволнованно вскакивает, подбегает, садится напротив, поднимает на себя посеревшее лицо и оглядывает на наличие травм.       — Боже, родной, что ты...       Люцифер виснет у него на шее — если бы не обстоятельства, его бы это даже немного разозлило, — утыкается в неё носом, как несколько минут назад, и плачет. Рыдает, как в те времена, когда разводился с Лилит, совершенно не сдерживаясь, выплёскивая всю боль, грызущую маленькое золотое сердце изнутри. Аластор, положив ладони на дрожащие лопатки, задерживает взгляд на одной точке на изножье кровати, каменеет: слишком давно он не успокаивал возлюбленного, слишком давно не ощущал пропитывающей рубашку влаги и успел позабыть, каково это.       Как оказалось, рано расслабился.       — Сука, всё ведь было хорошо! Всё могло быть хорошо... Всего одна блядская неделя! — захлёбываясь, недоумевает Морнингстар и с силой сжимает его плечи. — Почему... почему именно сейчас, четыре месяца всё было... Четыре, сука, месяца!       Аластор понимает, о чём тот говорит, и грудь наполняется болью, чувством несправедливости. Они так старались... Так долго боролись, чтобы теперь, когда победа была так близка, оказаться откинутыми. И правда, около последних четырёх месяцев всё было хорошо: Люцифер легко просыпался, редко уходил в навязчивые мысли, исправно работал и вообще позабыл о ночных кошмарах. Прогнозы Бельфегор обещали скорое полное выздоровление, через неделю король должен был идти на, предположительно, последний приём. Но паника, как всегда, ударила в самый неожиданный момент.       Падший тем временем затихает, съезжает по его груди, пальцами стискивает отвороты пижамы, прижимается щекой к тёплой короткой шерсти, не переставая лить слёзы, и спрашивает его сипло:       — Что я сделал не так? Скажи мне, Аластор: что я делаю не так, в чём моя проблема? Почему становлюсь обузой каждый раз, когда всё налаживается, а? Почему не могу исцелиться? Почему впутываю в это тебя, почему? Я не хотел этого, я лишь хотел стать нормальным, стать лучшим партнёром для тебя, лучшим отцом для Чарли, лучшим королём для Ада... Так почему вынужден проходить через один и тот же пиздец, почему тяну тебя за собой? Почему ты... позволяешь мне?       Так много вопросов, но ответа у него нет ни на один. Здесь и сейчас, в полной темноте, несмотря на статусы, они оба абсолютно беспомощны. И от этого чувства хочется просто лечь на пол вместе с любовником и, прижавшись друг к другу, заплакать на пару. Но нельзя. Он должен оставаться сильным, он обязан стойко держать напор, потому что если они оба сдадутся, так и опустятся на самое дно.       — Почему ты позволяешь мне, Аластор? — голос Серафима тем временем становится совсем тихим, он измученно опирается на демона, кажется, растеряв все свои силы. — Ты мог бы жить счастливо, не копаясь в чужих проблемах, и я бы... отпустил, правда. Если бы это значило, что у тебя всё будет хорошо, а не как сейчас, я бы не держал тебя... Ты бы спокойно управлял Отелем, вёл эфиры, подчинял грешников и засыпал без опасения проснуться среди ночи из-за очередной херни. Но ты тут, со мной, и ты снова не спишь, выслушивая моё нытьё... Почему?       Вопрос не был риторическим, и импульсивным тоже не был. Ангел смотрит на него вполне осознанно, ожидая ответа, нервно мнёт пальцами тёмную рубашку. Неужели думал об этом и раньше, а сейчас просто осмелился спросить? Неужели, вдобавок к общему стрессу из-за скорой свадьбы дочери и ситуации в Аду, терзал себя мыслями, что мешает Аластору? Тогда срыв и не удивителен...       — Милый... — он растерянно качает головой, кладя ладони на влажные щёки и успокаивающе поглаживая их. — Mon ange, с чего ты взял, что сейчас у меня всё плохо? Из-за этой ночи? Мы с тобой и не такое проходили, помнишь? Помнишь, как почти каждую ночь на протяжении месяца вот так сидели? Или как я тебя поднять с утра не мог? Помнишь, я обещал, что мы пройдём через это вместе, сколько бы времени ни понадобилось? — ласковый поцелуй в пересохшие губы, кажется, окончательно возвращает любовника в реальность, а он не перестаёт еле слышно объяснять: — Ты не обуза, mon adorable petit canard, тебе просто иногда нужна поддержка и опора. И я готов этой опорой быть.       Люцифер мягко гладит его тёплые руки, лежащие на щеках, переплетает пальцы, не убирая прикосновения со своего лица, закрывает глаза, наконец-то дыша спокойно, ровно, глубоко, но так устало.       — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю. Не забывай об этом, ладно?       — Не забуду... — и, оставив на губах целомудренный поцелуй, укладывает голову ему на плечо и благодарно обнимает, кажется, почти сразу засыпая.       Аластор переносит лёгкое, вымотанное тело на кровать, подготовленным полотенцем стирает с лица и груди смесь холодного пота и слёз, накрывает одеялом, а сам удаляется в ванную, только там позволяя себе, уперевшись локтями в раковину, тяжело задышать, скрыть свою слабость за звуком бегущей воды, запустить пальцы в волосы и оттянуть, отрезвляюще сжав у корней. Нет, он не солгал любимому, он готов поддерживать и быть для него надёжной несгибаемой опорой, но после таких потрясений ему самому нужно немного времени, чтобы оправиться.       Он успокаивается быстро. Умывается, приводит себя в порядок, выравнивает дыхание и сердцебиение, а потом смотрит в зеркало. Там — надёжный оплот спокойствия, упрямо стоящий до самого конца. Он должен быть этим оплотом. Он хочет им быть для вновь обретённой маленькой семьи. Всё-таки, сколько бы неожиданностей ни принесла эта ночь, она не была худшей за всё время их отношений. Значит, они точно справятся.       С этой мыслью он и возвращается в постель, крепко прижимая к себе умиротворённого Люцифера и засыпая вновь. Да, утро обещает быть трудным, но...       Они будут рассматривать эту ночь как последнюю отчаянную попытку болезни перехватить контроль, как собственный успешный финальный рывок. Как то, за чем точно последует спокойствие.       И будут правы — он в этом уверен.