Les instants de notre amour

      Аластор с уверенностью может сказать, что любит тишину.       Как минимум, за то, что она освобождает время и пространство для размышлений без каких бы то ни было помех. Что позволяет ненадолго оторваться от шумного окружающего мира и сосредоточиться на том, что осталось незамеченным внутри. Что даёт возможность, которая часто теряется в активной адской жизни: прислушаться к самому себе и реально услышать самого себя. При этом тишина — незаменимый инструмент. Своим давлением она подчиняет слабых, испытывает на прочность сильных и помогает достигать своих целей всем, кто умеет грамотно пользоваться ей.       В общем, ему есть за что любить тишину.       Вообще в любом её виде. Будь она гнетущая, когда очередной неопытный демон раздумывает над тем, отдавать ли ему душу; или абсолютная, когда самый громкий звук — шелест собственных мыслей в голове; или относительная, которую обычно создаёт монотонный фоновый гул постояльцев Отеля, живущих своей обычной посмертной жизнью.       Или, как сейчас, уютная, по-домашнему комфортная. Признаться, его самый любимый вид.       Она складывается из, казалось бы, самых простых и нелепых условий: всего лишь мерное потрескивание тлеющих дров в камине общей гостиной, отдалённые голоса просыпающихся постояльцев, негромкие переговоры милой Чарли с невестой, сидящих напротив, и редкие зевания Люцифера, медленно попивающего свой наверняка уже остывший чай сбоку. Ангел сосредоточенно разглядывает что-то в телефоне, иногда, не замечая этого, бубнит под нос не связанные между собой фразы, запоминая какую-то важную информацию, виском прижимается к его плечу — их собственный маленький тактильный жест, не кричащий об отношениях, но выражающий всю любовь друг к другу. Компромисс, к которому они пришли-таки после долгих отмазок Аластора, не привыкшего к любому проявлению чувств на людях, и таких же долгих попыток любовника, язык любви которого — прикосновения в особо большом количестве где и перед кем угодно.       Нет, конечно, этим всё не ограничивается — у них есть и другие способы выразить привязанность. Например, в последнее время он стал терпимее относиться к быстрым прощальным (или, наоборот, приветственным) поцелуям; и даже не важно, в щёку или в губы. И хотя Серафим не злоупотреблял этим — оставлял совсем мимолётное прикосновение и тут же убегал, — сам он привыкал к косым взглядам окружающих очень долго.       Ещё они спокойно могут взяться за руки. Понятное дело, изредка и ненадолго, но не из-за дискомфорта — просто удобные моменты подворачиваются нечасто. Честно говоря, ему даже нравится этот невинный — возможно, даже слишком невинный для жизни в Аду — жест, нравится мягко сжимать небольшую прохладную ладонь, согревая и незаметно поглаживая её, и очень нравится, когда возлюбленный чуть переплетает пальцы, бросая мимолётный нежный взгляд на сцепленные руки.       В целом, это все действия, что они позволяют себе вне спальни. Остальные, вроде долгих поцелуев, откровенных заигрываний или объятий, он пресекает ещё до зарождения мысли, одним взглядом напоминая Люциферу о договорённости. Тот вообще удивительно спокойно отнёсся к его нежеланию проявлять слишком много чувств в оживлённых местах, даже частично согласился, пообещав сдерживать порывы и этим лишь подтвердив, что Аластор принял правильное решение в выборе партнёра.       Мысли в голове плавно сменяют одна другую, в окутывающей пробуждающийся Отель рутинной тишине он раздумывает над самыми разными мелочами: что стоит начать подготовку здания к скорой свадьбе, и что для этого нужно найти время и сходить в городок каннибалов, и что сделать это он может сегодня, если закончит с работой чуть раньше, и что сразу после этого следует забрать Люцифера из Посольства. Из мелочей складывается чёткий план дня, где каждое действие стоит на своём месте. Идеальный порядок...       — Ох, чёрт! — вдруг прерывает тишину Серафим, отрываясь от его плеча. Потом суёт телефон в карман брюк, вскакивает и пулей несётся на кухню, в спешке, как обычно, забывая о наличии у себя сверхспособностей и сталкиваясь с несколькими сонными грешниками по пути.       — С ним... всё хорошо? — неуверенно спрашивает Чарли, поворачиваясь на отдалённый грохот с той стороны, куда убежал отец.       — Не стоит так беспокоиться, дорогая. Опаздывает, — он не поднимает взгляда от свежей газеты в руке, делает завершающий глоток по обыкновению идеального кофе, продолжает вычитывать из новостей полезную для себя информацию как ни в чём не бывало.       Ещё через минуту снова слышится быстрый стук каблуков — на этот раз приближающийся. Падший подбегает к дивану, приподнимает его лицо за подбородок, оставляет на губах мимолётный поцелуй, привычно морщась от горького привкуса кофе, потом треплет довольную дочь по голове, бросает: «Пока, семья», — и уже собирается раствориться, как оказывается остановлен Аластором:       — Ваше Величество, Вы ничего не забыли?       Он нарочито медленно откладывает идеально сложенную газету, так же медленно поднимается, расправляя подол сюртука под пристальным взглядом подпрыгивающего от нетерпения возлюбленного, и, выгнув бровь, берёт в руки оставленный на спинке дивана белый цилиндр. Люцифер реагирует стандартно: распахивает глаза, приоткрывает рот и несколько раз хлопает ладонью по макушке, убеждаясь, что головного убора там точно нет.       — Чёрт... Спасибо, оленёнок.       — Извините? — он даже вздрагивает от неожиданного ласкового обращения, раздражённо скалится и, водрузив шляпу на пустую светловолосую голову, отступает на шаг.       — Ой, — виновато втягивает голову в плечи ангел, оглядывается по сторонам и снижает громкость голоса. — Прости, случайно вырвалось...       — Вы опаздываете, мой король.       — Ты злишься, да?       — Нет. У Вас осталось две минуты, — и наблюдает, как правитель, будто не слыша, подходит вплотную, как разглядывает его слишком пристально, сжав губы и бегая глазами по лицу, как нервно крутит в руках трость. — Я серьёзно, Вам стоит поспешить.       Похоже, говорить любовнику что-то бессмысленно: демоны в голове уже убедили его в том, что Аластор точно разозлился из-за простой оговорки. Грешник тяжело вздыхает, закатывает глаза, быстро сжимает переносицу, мысленно извиняется перед юной Шарлоттой, а потом, пробежавшись взглядом по окружению и десятку разместившихся по всей гостиной постояльцев, целует возлюбленного и кладёт ладонь на щёку, прикрывая губы от посторонних изучающих взглядов. Спутник поначалу замирает, удивлённо тянется к его руке, еле касаясь, но уже через несколько секунд мягко сжимает её и закрывает глаза, успокаиваясь.       Он отрывается почти сразу, неспособный продолжать под пронзающими спину взглядами и заинтригованными шепотками, и тихо произносит прямо в раскрытые губы:       — У тебя минута, Люцифер.       Тот в ту же секунду возвращается в своё обыкновенное состояние, снова выдаёт фирменное: «Пока, семья!» — и исчезает в алых искрах. А Аластора, удаляющегося из помещения быстрым уверенным шагом, нагоняет Чарли.       — Ал? — неуверенно спрашивает принцесса, стараясь идти если не на одном уровне, то ненамного позади. Иногда, когда совсем уж отстаёт от Оверлорда, она даже срывается на бег. Но тот лишь безмолвно переводит на неё взгляд, показывая, что слушает, и не сбавляя темпа. — А вы... на свадьбу придёте... ну, вместе?       Демон на ходу усмехается и решает немного повеселиться, притворившись, что не сообразил:       — Конечно, дорогая, вы ведь нас обоих пригласили.       — Я не об этом, я имею в виду... вместе ли вы появитесь?       — М-м-м, не уверен: всё-таки я предпочитаю лестницам иные способы перемещения, поэтому буду на месте раньше. А ещё, зная твоего отца, он будет слишком долго собираться или споткнётся на одной из ступеней, что ещё сильнее замедлит спуск.       — Да я не про это! — взмахивает руками Шарлотта, еле заметно краснея. — Будете ли вы себя вести как... пара? Или снова разойдётесь, как обычно?       — Что значит «как обычно»? Когда это мы расходимся?       — Всегда! На любом мероприятии. Вы редко разговариваете, не танцуете, стоите в метре друг от друга, будто только познакомились, — начинает загибать пальцы она, врезаясь собеседнику в плечо, когда он останавливается перед собственным кабинетом.       — Дорогая, что именно в нашем поведении тебе показалось неправильным? Мы только что поцеловались буквально перед всеми, кто был в гостиной.       — Да, но это скорей исключение из правил, а так... Вы в отношениях уже больше двух лет, а ты всё ещё обращаешься к нему «Ваше Величество»!       — Он всё ещё мой король, и при посторонних я должен указывать на это.       — Он в первую очередь твой возлюбленный! Посторонние обязаны это понимать и учитывать.       — И как же предлагаешь мне к нему обращаться?       — Как-то, как больше никто обратиться не может. Как можешь называть его только ты... Просто сейчас вы как будто отстраняетесь, когда, по логике, должны тянуться друг к другу.       — Мы тянемся, душа моя, и неслабо. Но знаешь, иногда наша привязанность может быть использована против нас самих. И если раньше я вполне мог бросить вас в беде, то теперь... не могу. И показать это — значит поставить под угрозу не только себя, но и твоего отца, тебя, Вэгги и даже Отель. Я этого делать не хочу.       Почему он рассказывает ей это всё? Конечно, он в какой-то мере доверяет Чарли, но не настолько же, чтобы делиться тем, чем не делится даже с её отцом. Люцифер не знает точной причины его нежелания проявлять чувства, считает это отголоском его привычки держаться обособленно от остальных и наверняка не думает, как много Оверлорд размышлял над таким поведением на самом деле. А вот младшая Морнингстар теперь знает.       — Но, Ал... мы не беззащитны. Мы сможем постоять и за себя, и за Отель. Искренняя любовь никому не навредит. И если это единственная причина, то... не вижу смысла продолжать прятаться.       В этом что-то есть...       В своём неожиданном стремлении защитить Аластор, кажется, забыл, что любовник старше и могущественнее любого существа в Аду и уж точно сможет уберечь свою семью в случае чего. А ещё забыл, что принцесса вполне способна дать отпор кому угодно (в отличие от отца, даже грешникам). Вспомнить хотя бы защиту Отеля от нападения ангелов — не самую удачную, но и не совсем провальную, — а сейчас, спустя несколько лет и с поддержкой обоих родителей, Чарли бы тем более постояла за своё творение: как ни крути, она выросла, повзрослела и даже помудрела.       Да и сам он остаётся одним из сильнейших Оверлордов в Гордыне: образ Радио-демона всё ещё крепко сидит в головах у грешников.       Но уязвимость... Эта невыносимая человеческая уязвимость, которую он так долго давил и скрывал, проявляющаяся теперь рядом с Люцифером, не должна быть увидена кем бы то ни было, и в своих размышлениях он часто упирается именно в это убеждение. Какой станет его репутация, если он добровольно покажет свою слабость? Как будут относиться к нему подчинённые души? В конце концов, Ад — место, не прощающее ошибок.       А почему вообще он считает, что чувства — это слабость, а их проявление — ошибка?       Выход за рамки? Те самые, которые грешник установил ещё при жизни и которые старательно удерживает до сих пор, хватаясь за привычный порядок вещей. Он уже расширил эти чёткие границы, когда допустил развитие у себя глубоких романтических чувств к падшему, а теперь боится сдвинуть их хоть на миллиметр, чтобы не потерять вовсе и не подставиться под... что? Что за теоретической опасности он остерегается?       И существует ли она вообще? Ведь только что произошедший в гостиной случай абсолютно ни на что не повлиял: их поцелуй увидели, обсудили и, он уверен, уже забыли за ненадобностью.       Шарлотта тем временем уже направляется в сторону лестницы, намереваясь вернуться к невесте, чтобы начать работу, и даже не подозревает, насколько заставила его задуматься всего парой фраз. Кто бы мог подумать, что его виденье ситуации перевернёт именно она...       — Чарли.       — Да? — девушка разворачивается, глядя на него со смесью интереса, удивления и даже некой надежды. Аластор не смотрит на неё, упорно разглядывая позолоченную дверную ручку собственного кабинета, и, надеясь на правильность своего решения, негромко произносит:       — Думаю, мы вполне можем прийти вместе. На свадьбу.       Она улыбается ярко, победно — он чувствует это, даже не видя лица — и решает сыграть его же словами против него:       — Конечно. Всё-таки мы вас обоих пригласили.       И уходит. Убегает, оставляя его наедине с противоречивыми мыслями в комфортной тишине кабинета.

***

      Аластор думает о сказанных принцессой словах долго. Весь день.       Сначала он даже старается отмахиваться от тяжёлых размышлений под предлогом большого количества работы, которую нужно выполнить как можно скорее, но они не отпускают, возвращаются почти сразу, давая лишь небольшие передышки.       Вместе с тем Оверлорд начинает замечать то, чего не замечал ранее и что заставляет его удивиться: окружающие спокойно проявляют чувства, будь они дружеские или романтические. Большая часть постояльцев уже не боится, пусть иногда и нехотя, помогать другим, не боится принимать оказанную помощь, не ища в ней скрытых смыслов, не боится поддержать или открыться.       И это, на самом деле, огромное достижение Отеля, который смог стать маленьким проблеском искренности в мрачном Аду. Он долгое время не верил в задумку принцессы и истинность искупления, однако долгие наблюдения за тем, как она рано или поздно находит ключ к каждому, на первый взгляд, безнадёжному грешнику, смогли переубедить даже его. И от осознания этого становилось отчасти тревожно.       Прогуливаясь по городку каннибалов, Аластор снова мысленно возвращается к утреннему разговору. Речь Чарли звучала убедительно, она точно верила в то, что говорила, и демон прекрасно понимает, что всё сказанное ей — правда. Его чувства не приведут к такой проблеме, которую они не смогли бы решить. Но как избавиться от противного ощущения, что любое проявление слабости на публике приведёт к неотвратимым последствиям? Как перестать применять к самому себе характеристику «одомашненный»? Как убедить себя, что всем всё равно и факт наличия отношений не делает его беспомощным или уязвимым? Ведь с Люцифером он становится лишь сильнее...       Радио-демон прекрасно осознаёт всё это. И диссонанс у глупой рогатой головы возникает даже не с сердцем — как раз оно упрямо тянется к ангелу уже почти два с половиной года, — а с чем-то, хранящимся глубже, на подсознательном уровне. Будто он не может избавиться от вредной привычки и боится показать себя с другой стороны.       Но он любит Люцифера. И доверяет так, как не смог бы доверять ни одному смертному партнёру просто из-за постоянной борьбы за власть в обществе грешников и боязни предательства. И точно хочет продолжать любить его и развивать их отношения. Тогда, может, пора взглянуть в глаза глубинному страху, чтобы доказать это не только любовнику, но и себе самому? Может, пора выработать новые привычки? Как уже выработал привычки обнимать прохладное лёгкое тело перед сном и автоматически ставить чужую кружку на одну полку со своей.       — Привет...       Он и не замечает, как добирается до крыльца Посольства и как наступает время возвращения Владыки. Тот стоит в дверях, с дрожащей натянутой улыбкой смотрит на него, остановившегося у нижней ступени, и мнётся, не отрывая ладони от ручки.       — Зайдёшь? Знаю, это небезопасно, но... мне очень нужно тепло...       «Я очень хочу тебя обнять».       Непроизнесённое предложение повисает между ними неуверенной тишиной, пока Аластор размышляет. Да, это небезопасно: в высоких стенах помещения они оба останутся без сил... Но любимый редко нуждается в объятиях вот так срочно и выглядит так устало и подавленно. Сегодня переговоры явно вымотали его сильней обычного.       Он чуть смягчает улыбку, тянет руку вперёд ладонью вверх, взмахивает ей в пригласительном жесте и негромко произносит:       — Ты можешь спуститься и сделать это.       — Но ты ведь... не любишь... — удивляется ангел и, высунув голову за порог, оглядывается по сторонам. Жители Пентаграммы вокруг упорно делают вид, что не заинтересованы разыгрывающейся сценой и не готовятся включить камеры в любой удобный момент.       — Но я ведь люблю тебя. Или этого мало?       — Это какой-то розыгрыш? — с белых губ срывается неловкий смешок, но абсолютно серьёзный вид грешника убеждает Люцифера в правдивости ситуации и заставляет, не переставая осматриваться, спуститься. — Ты не шутишь?       — Я похож на клоуна? Думаю, это скорей по твоей части.       Собеседник либо не обращает внимания на колкость, либо вовсе не слушает, а уже в следующую секунду врезается ему в грудь, оборачивая руки вокруг торса. Цилиндр сползает со светловолосой макушки, остановленный в воздухе теневыми щупальцами, уставшее лицо прячется в отвороте сюртука, и когда Аластор кладёт ладони на чужую спину, падший расслабляется, попутно греясь. Где-то в стороне слышны взбудораженные голоса и щелчки телефонных камер, но он точно уверен, что создаваемые им помехи перечеркнут все старания фотографов и скроют их силуэты на неудачных кадрах.       — Даже обнять тебя спокойно не дадут... — недовольно бурчит разомлевший под мягкими поглаживаниями Люцифер. — Тебе всё-таки нужно было зайти.       — Они и так любое наше появление рядом превращают в слишком громкую новость. Пусть привыкают.       Серафим поднимает голову, смотрит на него долго, пронзительно, будто подозревает в чём-то, выискивает на лице известные лишь ему самому эмоции и, видимо, не находит, отстраняясь с лёгкой загадочной улыбкой.       — Я тебя не узнаю... Что произошло, тебя подменили, пока я был наверху? Или ты пьян?       — Теперь я скорее оскорблён. Меня невозможно подменить, ангел мой, — стоит обращению повиснуть в воздухе, лицо напротив совсем уж вытягивается от шока, а губы изгибаются в усмешке. — После того как ты ушёл, у нас с твоей дочерью состоялся интересный разговор, после которого я пришёл к мысли, что нам можно быть чуть более... открытыми. На публике.       — Теперь мне даже интересно, что Чарли такое сказала, чего не говорил последние полгода я?       — Секрет, — и указывает рукой в сторону одной из улиц, ведущих к Отелю, куда они и двигаются, игнорируя всех смотрящих вслед грешников. — Как я и упоминал, она удивительно проницательная юная душа, которая дала мне хороший толчок для таких выводов. Так что теперь ты более свободен в проявлении своей безразмерной ангельской любви, которую так хотел выплёскивать.       — То есть, если я сейчас тебя назову «милый» и поцелую, ты не будешь возмущаться?       — Буду. «Милый» — слишком приторно, придумай что-нибудь более подходящее по статусу.       — М-м-м... «Мой демон»?       — Ужасно.       — «Сладкий»?       — Что было непонятного в словах «подходящее по статусу»?       — Я считаю, тебе идёт. А «драгоценный»?       — Кошмар. Не пойму, у тебя фантазия кончилась?       — Сам бы и придумал, раз такой умный!       — Как я могу придумать обращение к самому себе?       — Для тебя, такого находчивого, это не должно стать проблемой, любимый.       — Не очень, но уже лучше.       Люцифер закатывает глаза, разглядывает дорогу под ногами, ритмично стуча по ней тростью в такт шагам. Для столь маленького существа он удивительно быстро идёт, будто крылья помогают ему даже сейчас, в сложенном виде. Случайные прохожие бросают на них косые взгляды, но Оверлорд старательно игнорирует их, медленно выдыхая сквозь плотно сжатые в улыбке зубы и кладя ладонь на королевскую талию для заземления.       — Всё нормально? — почти не слышно, так, что даже его уши еле улавливают, спрашивает падший.       — Да.       — Ты очень резко меняешься. И с непривычки сильно напрягаешься.       — В том-то и дело, что я хочу привыкнуть. И поскорее.       — Поэтому пробуешь всё и сразу?       — Именно.       — Ты такой очаровательный, любовь моя.       О, Люцифер точно знал, какую реакцию вызовет своей фразой. Глупые уши позорно дёргаются, на секунду прижимаясь к голове, щёки совсем незаметно теплеют, стук за грудиной ускоряется, и за всем этим следует защитный рефлекс в лице гнева: сжатый в руке микрофон шуршит помехами, улыбка лишь сильнее растягивается в хищном оскале, пальцы предупредительно сжимают белоснежную ткань фрака на талии.       — О, Дьявол, нет. Ты вообще не угадал. Ни в одном слове.       — Да ну? — и улыбается противненько, явно довольный собой.       — Только посмей так ко мне обращаться, когда мы не наедине, ангел мой...       — Ладно, мой милый радио-оленёнок.       — Я советую тебе прекратить.       — Иначе что? — родной голос наполняется вызовом, возлюбленный разворачивается, теперь отступая, и разглядывает его с озорством в глазах. Впереди уже маячит бесчисленными огнями Отель. — Разозлишься на меня? Может, я этого и добиваюсь? Так сказать, разогреваю... Мы ведь оба знаем, что нас ждёт по возвращении.       — Да, мы поможем Чарли с украшением холла и пойдём спать.       — Ты пропустил один очень важный этап... — ангел останавливается прямо перед высокими дверьми, глядит исподлобья с прозрачным намёком, элегантным движением поправляет его воротник и ведёт рукой по груди, задерживаясь над областью сердца. — Ну так?       Аластор уверен, что сегодня ожидания Серафима не оправдаются. Не потому что он не захочет или оттолкнёт, нет — даже сейчас заметно, насколько падший вымотан прошедшим днём, хотя и старается доказать обратное, а после предстоящей нагрузки сил на физическую близость и вовсе не останется. Максимум, на что их хватит — упасть на кровать и, обнявшись, потратить полчаса на какой-нибудь откровенный разговор.       — Посмотрим. Для начала расскажешь, какие вопросы вы рассматривали сегодня в Раю.       — Хорошо, дорогой.       Он иронично изгибает бровь, ожидая очередного абсурдного продолжения, но, кажется, это конец реплики. И... обращение звучит довольно органично. С любовью, но сдержанно, нежно, но не чересчур. И Морнингстар смотрит на него точно так же: мягко, влюблённо, с огромным принятием и игривой искоркой во взгляде. И он понимает, что привыкнуть к этому будет легче лёгкого. И прежде, чем войти в здание, целует спутника. Долго и открыто. Искренне и без напряжения.       Идеально.