Les instants de notre amour

      Насколько легко пошатнуть его доверие?       Над этим вопросом Аластор не задумывался уже достаточно давно. Раньше ему о таком и не приходилось размышлять: он просто-напросто никому не доверял. Однако два с половиной года назад, с появлением в его стабильной жизни гиперактивного любовника, ситуация перевернулась с ног на голову. И хотя на начальном этапе отношений сомнения возникали, с каждым днём грешная душа всё больше открывалась ангелу, буквально пропитываясь любовью и теплом. В общем, он доверял Люциферу и даже не думал об обратном.       Доверяет ли он любовнику всё так же теперь, крутя между пальцев знакомое золотое кольцо и рассматривая покрывающие его мелкие царапинки? Аластор не знает. Сейчас он вообще ничего не знает: ураган непрошенных и абсолютно бессмысленных эмоций просто не позволяет появиться в голове хоть одной адекватной мысли. Глубоко в груди тревожно бьётся сердце, и грешник чётко ощущает его частый стук о рёбра, отдающий в горло и уши, как ощущает нехватку воздуха из-за замедлившегося дыхания и застывшие в фальшивой улыбке уголки губ. Он даже не знает, что конкретно чувствует, внутри во взрывоопасную субстанцию мешаются шок, гнев, неожиданный страх и вся его любовь, где-то на периферии сознания кричащая о том, что нужно остановиться и разложить всё по полочкам.       — Смотри, кого я нашёл!       Люцифер воодушевлённо подбегает к расположенным рядом с ним полкам, уставленным различными мелочами, в числе которых — коллекция из резиновых уточек в виде членов нынешней семьи короля. Там и абсурдно выглядящий в таком обличии Аластор, и милая Чарли, и Вэгги, отличающаяся от невесты уменьшенным размером, но нет ещё одного персонажа. Вернее, не было. Теперь рядом с серой уткой в схематичном красном костюме устраивается ещё одна: поменьше, в довольно детализированной шляпе и с выделяющимися на белом фоне розовыми кружочками возле клюва.       — Теперь точно все в сборе. Только... трость я уже точно не найду, нужно будет доделать... Да, mon bon? — падший поворачивает голову, замечает, что он не слушает, и следит за направлением его взгляда. Радостная улыбка мгновенно затухает, стоит увидеть привлёкший внимание демона объект. — Эм-м... любимый?       Серафим подходит медленно, будто страшится его реакции, накрывает изящными ладонями руку с кольцом, пытается перехватить взгляд и, когда не выходит, невесомо пробегается пальцами по его щеке, оглаживая. Аластор представляет, насколько недовольным выглядит, стоит ему, подняв глаза на любовника, увидеть виновато сведённые брови и плотно сжатые губы. Он боится сорваться, боится сказать хоть слово и, не удержавшись, начать масштабную ссору, а потому вырывает руку из некрепкой хватки, отступает на шаг, с громким стуком кладёт украшение на стол и безо всяких объяснений растворяется в тени.       А Люцифер застывает на месте, неспособный пошевелиться.       Кто ж знал, что затеянная им переброска уточек из Отеля в замок обернётся такими последствиями... Он ведь пригласил Аластора на помощь специально, чтобы сблизиться, а достиг ровно противоположного результата. О чём тот подумал, обнаружив кольцо? Что он не отошёл от брака? Что любит Лилит или, что ещё хуже, изменяет партнёру с ней? Чёрт возьми, где демон вообще откопал эту находку? И как теперь объяснять, что предмет попался на глаза совершенно случайно?       И хотя Аластор часто исчезал во время конфликтов, объясняя это тем, что им обоим нужно успокоиться и обдумать всё наедине с собой, в этот раз любовник не произнёс ни слова, из-за чего предугадать ход чужих мыслей было невозможно. Но непонимание в родных тёмных глазах было слишком сильным и... слишком похожим на непонимание бывшей жены в момент, когда она узнала о грядущих истреблениях. Это пугало, и неслабо, однако сейчас он мог только закончить уборку уточек и ждать возвращения возлюбленного, продумывая возможные вопросы.       Он лишь надеется, что тот вернётся в совместную постель до наступления ночи.

***

      Благо, чтобы остыть, демону хватает всего нескольких часов, за которые Люцифер успевает привести комнату в порядок, но не успевает погрузиться в переживания с головой. День только-только сменяется вечером, когда он, сидя на одном из многочисленных выступов в стене второго этажа башни, чувствует наконец чужое присутствие за спиной. Аластор неподвижно стоит сзади, на переплетении толстых ветвей, прожигает взглядом затылок в течение долгих минут, потом разглядывает устилающие импровизированный шершавый пол белые крылья, доверительно расступающиеся по сторонам и открывающие вид на скрытую одной лишь домашней рубашкой спину. И подходит. Медленно, безмолвно, но спокойно — даже слишком спокойно, будто ему всё равно.       Люцифер шокировано выдыхает, когда вместо того, чтобы сесть рядом, как бывало при разговорах обычно, любовник опускается на колени прямо за спиной и, устроив подбородок у него на плече, руками оборачивает талию, а ладони кладёт на холодные пальцы, до этого игравшие с перьями на одном из мелких нижних крыльев. Он откидывается, льнёт к тёплому телу и чувствует, как грешник тянет его ближе, как прячет очаровательный вздёрнутый нос в длинную белую шею и весь будто сжимается. Он целует серый лоб один раз, потом — второй, третий, перебирается на щёку, оттуда — висок, задерживается губами на пространстве между бровями, разглаживая образовавшуюся от напряжения складку.       С каждым прикосновением чужое лицо всё виднее, и спустя дюжину поцелуев Аластор наконец позволяет подарить завершающий — в губы. И даже отвечает, плотнее прижимается грудью к его спине, отрывая одну руку от живота и придерживая его за подбородок.       — Ты в порядке? — спрашивает Морнингстар, стоит поцелую завершиться, а демону — вернуться в прежнее положение: крепко обнять и положить подбородок на хрупкое плечо. Тот в ответ лишь утвердительно мычит. — Врёшь?       — Нет, — после короткого, но не менее тяжёлого вздоха. Врёт и даже не пытается этого скрыть. Ангел знает, что за таким обязательно следует продолжение, и, мягко поглаживая когтистые пальцы, терпеливо ждёт, пока Оверлорд сформулирует свой вопрос максимально чётко и однозначно. Но тот уже второй раз за пять минут удивляет его: — Оно всё это время находилось в комнате?       Так вот, что так возмутило возлюбленного. Что кольцо — буквально напоминание о прошлом — все годы их отношений скрывалось под носом и так и осталось незамеченным до момента уборки уточек. Что в их совместной жизни присутствовала эта крошечная, неприятная для такого перфекциониста, как Аластор, деталь.       Он выпутывает свои ладони из чужих, молча переплетает пальцы, надеясь выразить этим жестом всю ту смесь непонятных эмоций, что плещется внутри. Но демону нужны слова. Всегда нужны были, потому что иначе они друг друга могут не так понять. А им разговаривать на одном языке необходимо.       — Да, — коротко и понятно. Чёткий вопрос — чёткий ответ, и по-другому никак. Увильнуть не получится, да и не хочется: он знает, что разговор, так или иначе, приведёт их к единой мысли; что торопиться и, боясь не успеть, всеми силами убеждать любовника ему не нужно. Тот слишком рассудителен и придирчив к деталям, чтобы действовать сгоряча и что-то упускать.       — Почему?       «Почему кольцо было тут, почему ты не избавился от него, почему хранил, не говоря ни слова?»       Чёрт возьми. Как же много непонимания, невысказанных слов и сдерживаемой боли в этом коротком тихом «Почему?». С самого начала было понятно: чужое спокойное безразличие показное, Аластору реально важен этот диалог, важно узнать как можно больше интересующей информации, важно не позволить им отдалиться из-за этой случайности за двое суток до свадьбы Чарли, важно понять его. Но выстроенные ими обоими барьеры пока не дают.       — Потому что я... не знал, что с ним делать? Что вообще делают с кольцами после развода? Не выкидывать же его, в самом деле... — пожалуй, одна из самых неудачных его попыток разбавить разговор шуткой. Другие, конечно, тоже не были идеальны — грешник лишь изредка отвлекался от серьёзной темы и усмехался, — но эта поистине ужасна. И собственный нервный смешок лишь подтверждает это.       Почему он испугался, когда увидел кольцо несколько часов назад? Даже не из-за реакции спутника — хотя она тоже была не из приятных, — скорее из-за понимания, что они слишком долго не говорили о его расторгнутом браке и отношениях между бывшими супругами. Непозволительно долго. И теперь эта тема, годами заталкиваемая куда-то вглубь в попытке просто заморозить и принять как факт, вдруг всплыла прямо между ними, ясно намекая: молчать и дальше нельзя.       Но почему же они не разговаривали об этом раньше? Казалось, за почти три года тесного знакомства такое обсуждается, и не по одному разу, но... нет. У них состоялось всего два хоть сколько-нибудь откровенных разговора про семью: под открытым ночным небом на Земле из воспоминаний демона и сразу после развода. Признаться, подробностей второго Люцифер даже не помнит. Но было то, что объединяло оба раза — он ревел, как самая несчастная из вдов, муж которой оставил её с оравой маленьких детей без крыши над головой. Воспоминания... мягко говоря, неприятные.       И из этого вытекает первая причина отсутствия нормального, обдуманного диалога: он просто не хотел погружаться в это. Не хотел снова проживать внутри тяжёлые для себя моменты, насколько бы это ни было необходимым. Хотел оставить тот брак чем-то далёким, не влияющим на нынешние отношения. Просто как интересная история, которую Аластору знать необязательно.       А тот и не изъявлял желания. И это вторая причина молчания. Было видно, что Оверлорду неприятна тема его бывшей жены и всего, что с ней связано. Кроме, пожалуй, Чарли, с которой они довольно неплохо поладили и повлияли друг на друга сугубо положительно.       Как-то так, не произнеся ни слова, они и договорились не затрагивать неприятных для них обоих моментов. И началась многолетняя игра в молчанку: обсуждение чего угодно, кроме первого его брака, перевод намечающихся разговоров в шутки, отговорки про трудный день и нехватку времени и банальное молчание, когда тема всё-таки случайно упоминалась. Глупо, невероятно глупо. Но им было комфортно жить в этом годами. Вплоть до сегодняшнего дня.       Теперь молчать было не просто неудобно — тишина давила со всех сторон, закручивала внутренности в дрожащий клубок, заставляла тревожно ёрзать. А значит, всё-таки пора что-то менять, пора сносить оставшиеся барьеры. Пусть это и будет некомфортно.       Он подтягивает колени к себе, уже не болтая ногами в воздухе, а упираясь пятками в край толстой ветви; инстинктивно обнимает себя крыльями, сжимается и опирается на Аластора, всё это время не переставая нервно перебирать его пальцы своими.       Он не готов. Даже спустя все эти годы не готов. Как вообще к такому можно быть готовым?       — Я... серьёзно. Правда, я не знал. Я в тот момент вообще не представлял, как дальше... быть, — начать тяжело, как не было тяжело ещё ни в одном разговоре. Любовник напряжённо вздыхает, понимая, на какую дорожку они ступают, но молчит, не пробуя остановить. Тоже осознаёт, что пришло время обсудить прошлое. И он молчит: не знает, что сказать дальше. И тяжело дышит, с каждым новым вдохом открывая рот, чтобы продолжить, но так и не решаясь. Тогда решается собеседник:       — Вы пробыли вместе очень долго... Как? Почему именно сейчас, после тысяч и тысяч лет?       — Потому что... Блять, это всё так сложно! — он и не замечает, как стискивает чужую руку до побеления и чуть ли не впивается когтями в кожу у запястья. — Потому что когда мы только... только пали, это был шок. Очень долгий шок, в котором друг у друга были только мы сами. В Ад тогда попадало очень много людей, которые буквально перебивали друг друга, и было совершенно непонятно, что вообще с ними делать. И я... ненавидел каждого из них. Лично. Потому что была такая возможность. Потому что они осознанно это выбирали. И потому что воспоминания во мне были свежи... Извини, тебе, наверное, неприятно...       — Переживу. Продолжай.       — В общем, тогда мы цеплялись друг за друга, как могли. Потому что было страшно. И... ты не подумай, это не была созависимость. Мы сделали свой выбор ещё там, наверху. Сейчас понимаю, что это была очень... странная любовь. Сильная, настоящая, но странная.       Пауза. Вспоминать то время и правда страшно и странно. Вакханалию, что творилась тогда в зарождающемся Аду, не описать никакими словами.       — Потом, понятное дело, эмоции поутихли, и у неё это случилось даже быстрее... И мы взялись за развитие этого места. Лилит занималась грешниками: почему-то считала их почти что своими детьми. Я же взял на себя остальной Ад. Круги, цирк, Грехи, создаваемые нами новые народы, каждый из которых я просто обожал... Всё-таки... Если люди сами попадали сюда, то адорождённые ни в чём не были виноваты. И... о, чёрт, я закопался в их жизнь надолго. Среди них я ощущал себя на своём месте. Ощущал себя тем королём, которым не мог стать в Пентаграмме. А то, что мы с Лилит женаты, было... естественно, что ли? Король Ада и повелительница грешников, вместе пошедшие против воли Небес. Это был символ. Бунта, свободы, любви между разными мирами.       — Но что изменилось? Роли всё те же.       — Не совсем. Всё было понятно, пока мы чётко разделяли обязанности. Конечно, бывало, она появлялась на других Кругах, а я — тут, но мы... не принимали активного участия в областях влияния друг друга. А потом вдруг начали. Наверное, это и есть тот самый переломный момент... В то же время мы задумались о детях. Попытались один раз, другой, третий. Поняли, что ничего не получалось. Мы просто... не могли зачать ребёнка. Не могли обойти её... проклятие.       — Проклятие?       — После падения она оказалась бесплодна. Таково наказание всех людей, попавших в Ад.       — Что? Но Чарли... Я думал, Лилит не считается грешницей в привычном понимании, поэтому и смогла родить дочь.       — Она и не грешница. Мы просто... чёрт возьми... — что-что, а эту тему затрагивать он точно не хотел. Но сказанного не воротишь... Люцифер для удобства прячет крылья, разворачивается, сжимает чужие ладони в своих и ловит непонимающий взгляд, пристально вглядываясь в прищуренные в тяжёлых размышлениях глаза. — Аластор, пообещай, что это останется между нами. Как и весь остальной разговор, но эта часть — особенно. Никто не должен узнать. Даже из намёков.       — Клянусь тебе. От меня об этом никому известно не станет.       — Прости, но я должен... обязан...       — Закрепить мои слова сделкой?       Это звучит ещё хуже, чем в его голове. Будто он сомневается в честности партнёра и связывает того договором, чтобы контролировать. Но нет. Просто необходимость, продиктованная похожей сделкой с Лилит: они могут поведать эту тайну кому угодно при условии взятия с нового осведомлённого клятвы.       — Да. Это не значит, что я тебе не доверяю, mon amour, это лишь...       — Перестань оправдываться, я всё понимаю: меры предосторожности. Я бы поступил точно так же. И я принимаю твои условия.       — Чего ты хочешь взамен?       — Чтобы ты был со мной честен. И отвечал на возникающие вопросы по теме. Тоже честно.       — Хорошо...       Аластор сам тянется к его руке, сам скрепляет сделку, после чего подносит охладевшие от нервов пальцы к губам, оставляя на костяшках успокаивающий поцелуй. И этот крошечный искренний жест заставляет его растаять, отпустить выедающую внутренности тревогу, забыть о страхе и открыть ещё один кусочек прошлого. Но начинает он издалека:       — В общем... Как ты знаешь, Серафимы могут создавать живых существ из собственной энергии. И отследить условия этого создания можно по некоторым признакам, например, по крови. Потому что как вместилище используется именно ангельская кровь, переходящая новому существу. И если ангел создаёт кого-то сам, всё довольно просто: тратится некоторая часть сил и ресурса, остальное — внешние условия. И они меняют, в том числе, цвет и свойства крови: в Раю она остаётся золотой, в Аду чернеет, на Земле краснеет. Именно поэтому у адорождённых она чёрная: первые из них были созданы тут при помощи ангельской энергии, а остальные получили от отцов и матерей.       — Хочешь сказать, ты создал вашего ребёнка?       — Нет. Это я объяснял самостоятельную работу. Так создавались народы, заселяющие Ад: импы, гончие, Гоэтия. Но Чарли... Она наша дочь, и в её появлении мы принимали совместное участие. С помощью... ритуала. А это уже труднее. Кровь ангела имеет ещё одно интересное свойство — смешиваясь с другими жидкостями, она отдаёт свою энергию и подстраивается. И в нашем случае эта энергия уходила в никуда.       — То есть кровь просто превращалась в человеческую?       — Да. Не сразу, конечно, но довольно быстро. Так, что я... не успевал как-либо использовать всю ту силу, что в ней была. А нам нужно было поймать момент, успеть до смешивания. И именно в этом состояла главная сложность: так как никто до нас таким не занимался, множество неудачных попыток ушло именно на понимание, как вообще сделать осуществление задуманного возможным. Но кровь — не бесконечный ресурс, после каждого раза мы слабели и долго восстанавливались... Это истощало. И физически, и морально. Но отступать было уже поздно.       Вот она — вероятно, самая трудная часть диалога. То, что обсуждать он просто боялся. Аластор, кажется, чувствует его тревогу, в следующую секунду оборачивая напряжённое тело руками и позволяя устроить голову на своей груди. Он до сих пор удивляется, насколько нежным и понимающим становится демон наедине с ним. Насколько по-человечески ранимым вообще может быть.       — Лилит тогда... изменилась. Я уверен, что и меня это не обошло стороной, но проявлялось в другом, а она... как будто из-за всех этих переживаний стала более раздражительной и радикальной в своих взглядах. Она всё ещё улучшала жизнь грешников, но со стороны это выглядело... как зарождение чего-то большего. И с появлением Чарли это не ушло, лишь отступило на короткое время. Именно в эти несколько лет мы были счастливы.       — А потом всё покатилось.       — Да... Потом покатилось. Мы лезли в работу друг друга и из-за этого всё чаще ругались. Знаешь, каждый ведь думал, что лучше знает, как поступить правильно. Она пыталась управлять адорождёнными по тому же принципу, как управляла грешниками, и мне это не нравилось. Я пытался максимально оградить себя от людей, не показывая при этом своей слабости перед ними, часто делал это с помощью своеобразных представлений, которые перетекали в отчаянные угрозы и заканчивались многочисленными разрушениями. И это не нравилось ей. Мы ссорились, мирились, потом ссорились ещё сильнее... А потом она забрала дочь и ушла. Молча. А я был слишком горд, чтобы пытаться что-то изменить. Думал, что всё само наладится, успокоимся и сойдёмся... Но упрямство — одна из тех черт, что всегда объединяла нас.       Он обнимает Оверлорда с тяжёлым вздохом, прикрывает на несколько секунд глаза, окутанный теплом и заботой. На душе становится чуть легче, а воспоминания как будто уже и не так сильно давят.       — А дальше ты знаешь. Пара сотен лет неразберихи, разрешение на истребления, её пропажа, Отель... и, в конце концов, развод. Такие долгие истории не заканчиваются по щелчку пальцев. И за восемь лет разлуки не заканчиваются... Всё это началось века назад и незаметно набирало обороты с каждым годом. Но это не отменяет того, что было. Может, я и не люблю её, как раньше, но я благодарен. За то, что была рядом, за то, как взяла на себя половину Гордыни. И за единственную дочь. Возвращаясь к вопросу... Я не знал, что делать с кольцом после всего, через что мы прошли. И, если честно, до сих пор не знаю. Да, я иногда вспоминаю те времена, и Лилит всё ещё часть семьи Морнингстар, но это ни в коем случае не значит, что я хочу вернуть те отношения. Я люблю тебя.       Люцифер не понимает, как это работает, но после такой откровенности они словно становятся ещё ближе. Любовник улыбается ему искренне, смотрит в глаза долго и открыто. И после долгого молчания целует: плавно, мягко и так невероятно правильно. А лишь потом, оторвавшись, отвечает:       — И я тебя, родной.       — Я ответил на твой вопрос?       — Да. Ну, разве что, ещё одна деталь...       — Что угодно, mon cœur.       — То есть вы всё-таки смогли обойти бесплодие? И ты можешь...       Заминка, отведённый взгляд, опущенные оленьи уши и лёгкий розоватый румянец на щеках. Аластор что, смущён? Поначалу его это даже по-доброму веселит, но после, когда приходит понимание возможной двусмысленности вопроса, смущённо отводит взгляд уже он. Честное слово, этот грешник когда-нибудь доведёт его такими формулировками. Будто бы и спрашивает вовсе не о Лилит...       Стоп, нет. Он снова видит в чужих словах смыслы, которых там не было и быть не могло. Чёткий вопрос — чёткий ответ, никаких тайных значений. Это же Аластор. Его прямолинейный, рассудительный и любимый всем сердцем Аластор.       — Да. Теперь да. Невероятно, правда?       — Как и всё, что ты создаёшь, mon ange.       Он глупо усмехается, как влюблённый болван, и, обняв Оверлорда за шею, валит поддающееся тёплое тело на спину, поудобней устраиваясь на широкой груди.       — Идиот, — наигранно недовольно бухтит Аластор, но скрывать своего удовольствия от такого действия даже не пытается.       — От идиота слышу.       А по чужому бедру скользит, закручиваясь кольцами, тонкий чёрный хвост. Иронично приподнятая бровь расценивается им как разрешение — и вот возлюбленный уже томно выдыхает ему в губы, не давая разорвать глубокого поцелуя зарывшейся в светлые волосы рукой. И Люцифер понимает, что готов доверить тому любую свою тайну, потому что в ответ получит точно такое же доверие и безусловную любовь.