Les instants de notre amour

      Следующие полгода пролетели на удивление незаметно. Каждый день — похожий на предыдущий, каждый месяц — стабильно спокойный, наполненный привычной работой и необходимым иногда отдыхом. Любая неприятность — ненадолго, до первого обсуждения. Любой конфликт — лишь мелкое неудобство на их пути.       И как бы сильно Аластор ни любил создавать всепоглощающий хаос вокруг себя, личную жизнь он всё-таки предпочитал держать в порядке. И его партнёр, видимо, был солидарен с такой точкой зрения: всегда такой ослепительно яркий, непредсказуемый, наслаждающийся собственноручно устраиваемым грандиозным шоу, наедине Люцифер становился необыкновенно чутким, деликатным и... тихим. Иногда даже чересчур.       И это, пожалуй, было самым невероятным из его открытий. Ещё в самом начале отношений ему представлялось, что их совместная жизнь будет наполнена шумом, творческим беспорядком и громкой, отчасти пафосной любовью с искромётными шутками и гордо поднятыми подбородками. Это казалось чем-то само собой разумеющимся, правильным. Логичным. Ведь две эффектные, полные нескрываемой гордыни личности не могут прийти к гармонии. Их отношения должны были стать одним длинным боем без правил, нескончаемой битвой за доминирование.       Но не стали.       Потому что Люцифер смог отыскать в нём что-то, о чём он сам ранее и не догадывался. Что-то настолько отдалённое, незаметное и сокровенное, о существовании чего без чужой помощи и предположить было невозможно. И такое крошечное, что Аластор даже не заметил, как возлюбленный это метафорическое «что-то» нашёл. Была ли это его заброшенная когда-то давно в дальний угол человечность или, быть может, нечто новое, что в земной жизни просто не успело проявиться — он не знает. Зато знает, что именно эта находка помогла их отношениям стать такими, какие они есть сейчас: тихими, стабильными и полными понимания. Почти что здоровыми, если учесть психическое состояние любовника (да и, чего греха таить, его тоже) и особенности внешней обстановки.       Можно ли сказать, что ему такой расклад нравится? Да, несомненно. И Люцифер это знает, хотя и продолжает время от времени выслушивать, как его — цитата — «раздражает это колупание в моей душе». Знает и понимает, что ему до сих пор трудно осознавать свою открытость перед кем-либо. И в такие моменты обычно ослабляет напор, открывается в ответ, а через несколько минут они уже оказываются вплотную друг к другу, переплетают конечности и тихо рассказывают о чём угодно: от совершенно бесполезной и бессмысленной информации до интересных историй из далёкого прошлого.       Стоит заметить, что и он периодически копается в партнёре, узнавая о том что-то новое чуть ли не каждые несколько дней. О, сколько увлекательных фактов скрывает в себе светловолосая голова, сколько разнообразных умений просто «от скуки» освоил ангел за свою долгую жизнь — не пересчитать. Аластор уверен, что и не догадывается о половине приобретённых навыков, но даже того, о чём ему рассказали, с головой хватает для закрепления внутри искреннего восхищения. Иногда кажется, что Люцифер, хоть и не показывает этого или ленится, умеет всё: от чего-то общеизвестного и банального, вроде игры на музыкальных инструментах и актёрской деятельности, до хобби, о существовании которых он до объяснений возлюбленного и не задумывался. Но оставалось то, в чём, в отличие от Оверлорда, падший точно не разбирался...       Радио.       И этим своим козырем он гордится как никаким другим. Наблюдать за интересом, разгорающимся на чужом лице каждый раз, когда Люцифер молчаливо следит за его работой, невероятно приятно. Любимый может быть сколь угодно глубоко осведомлён о техниках изготовления свечей, но при объяснении простейших сочетаний кнопок на панели искреннее непонимание в больших глазах читается слишком чётко. А Аластор в ответ лишь иронично усмехается и заканчивает работу, в очередной раз отвечая на какой-нибудь вопрос, заданный до этого трижды.       — А эта для чего? — в один из совместно проведённых в радио-башне вечеров интересуется падший, указывая на крупную, немного потёртую кнопку. Снова. Будто несколько недель назад не спрашивал о ней же.       — Нажми — узнаешь, — склоняет голову к плечу он, откидываясь на спинку излюбленного кресла на колёсиках и отставляя в сторону микрофон после завершённого только что еженедельного эфира.       Уютная тишина радио-башни окутывает с ног до головы, отдаёт тихим звоном в ушах на контрасте с собственным голосом, ещё минуту назад уверенно общающимся с невидимыми слушателями через активный монолог. Он наконец отвлекается на сидящего на краю расположенной недалеко тумбы ангела — Аластор предлагал выделить для короля отдельный стул, но тому, видимо, слишком неинтересно сидеть на чём-то, что для этого предназначено, — разглядывает полное любопытства лицо с нескрываемой нежностью, улыбка непроизвольно смягчается при виде того, как падший, уперевшись ладонями в край тёмной столешницы и подтянув к себе ноги, склоняется ближе к панели и бросает на него беглый, почти незаметный, взгляд. Проверяет, является ли его предложение шуткой.       — Ну же, смелей.       — Что именно я включу? — с явным подозрением в голосе уточняет Серафим. — Аластор, клянусь, если это очередная проверка того, как внимательно я за тобой слежу, то она вообще не вовремя! И если ты опять будешь возмущаться, что я что-то не то настрикаю, я обвиню в этом тебя.       — Не буду.       Аластор усмехается. Дьявол, насколько же ему весело наблюдать за этим волнением, пробуждающимся в любовнике каждый раз, когда он вместо объяснений подталкивает того к самостоятельному исследованию пульта управления. Это уже стало доброй (и довольно забавной) традицией: раз в неделю он устраивает свой лёгкий подкаст с ноткой криминала, возлюбленный молча устраивается у него под боком — вернее, в метре от него, чтобы не мешать и не портить звук — и просто слушает, на протяжении нескольких часов безостановочно любуясь и (по возможности) не отвлекая, а после окончания эфира они устраивают незатейливое свидание, подводя итоги прошедших семи дней.       — Я же нажму...       — Так вперёд.       Опасения Люцифера не напрасны: в памяти ещё свежа ситуация двухмесячной давности, когда он не уследил за руками гостя, и тот по неосторожности начал новый эфир, параллельно с этим усевшись к нему на колени и заведя обыденный для них — но не для всей же, блять, Гордыни — разговор с намёками на предпочтительное окончание того вечера. Благо, он вовремя заметил предупредительно мигающий индикатор, прервал словесный поток любовника и выключил запись голоса, поблагодарив самого себя за то, что предусмотрительно выкрутил громкость его воспроизведения на минимум — их разговор наверняка и не был услышан кем-либо.       — Мon cher, я не шучу, — не разрывая зрительного контакта, протягивает руку к интересующей его кнопке Люцифер. И ловит малейший сигнал, знает: Оверлорд выдаст свою нервозность, если посчитает, что шутка заходит дальше положенного. — Я уже нажимаю.       — Нажимай, милый, не тяни. Это же не ядерный чемоданчик, чтобы так бояться прикоснуться.       Собеседник напоследок недоверчиво щурится — завершающая проверка на правдивость слов — и, видимо, всё же не уловив в его взгляде подвоха, опускает руку. Негромкий щелчок — тишина длиной в несколько секунд — и вот уже небольшое помещение наполняется совсем тихой, будто бы отдалённой, музыкой. Ангел прислушивается, ещё с треть минуты молчит, улавливая знакомые ноты, и, обработав поступивший сигнал, усмехается:       — Это... Это твист что ли?       — Какой ты догадливый, — и тянется к одному из ползунков, увеличивая громкость. Момент идеальный — от стен отражается, разлетаясь по всей комнате, припев: активный, так и подбивающий на танец. Но он лишь отстукивает ритм носком туфли и негромко мычит в такт певцу, расслабленно откинувшись на спинку. Люцифер же проявляет свою заинтересованность чуть более открыто: подпевает одними губами (странно, но текст падший помнит идеально, хотя слышал песню раза три от силы), качает головой и плечами, пальцами стучит по дереву, будто сам играет мелодию, а с началом нового куплета спрыгивает с насиженного места и, чуть пританцовывая, подходит к нему сбоку.       — Потанцуем?       — Отказы принимаются? — и так прекрасно зная ответ, растягивает губы в улыбке Аластор. Нет, конечно, он и сам хочет этого, но вот так сразу соглашаться даже как-то некультурно. Нужно же хоть немного попререкаться ради приличия.       — Ни в коем случае, mon amour, — и разворачивает сиденье кресла так, что они оказываются лицом к лицу. И вглядывается в глаза так уверенно, будто точно знает: он противится чисто из принципа, а сам готов пуститься в пляс в эту же секунду. Хотя почему «будто»? Знает ведь. Давно уже изучил его. — Ну же, Аластор, включи песню сначала и станцуй со мной!       Грешник закатывает глаза, ещё секунду упрямо делает вид, что не хочет подниматься, а потом, обречённо выдохнув, жмёт знакомую комбинацию кнопок на панели управления, тянет ползунок громкости до максимального значения и поднимается.

Come on, everybody!

      Первые ноты врываются в сознание маленьким ураганом, Люцифер хватает его за руки, отводит дальше от стола, бедром толкает кресло, задвигая, чтоб не мешалось, и мимолётно закусывает губу в предвкушении. Когда-то давно — насколько давней точкой считается «около года назад» — они уже танцевали твист, и это было довольно увлекательно: ни он, ни Серафим до конца не понимали, как попасть в ритм партнёра и не сбить того с ног. Но всего несколько — около дюжины, не меньше — попыток и час спустя они, полностью удовлетворённые такой активностью и до предела вымотанные, уже благополучно падали на первые попавшиеся кресла и вытягивали ноги для отдыха.       В этот раз танец должен был даться легче: всё-таки за плечами немалый опыт парных танцев, да и движения знакомые. Осталось только поймать настроение спутника и двигаться в едином направлении.

Come on, let’s twist again,

like we did last summer!

      Всё начинается довольно просто: стоя напротив друг друга, они подстраиваются, заново погружаются. Ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты, руки приподняты, а корпус наклонён вперёд — довольно привычная позиция, не требующая особых навыков. Бёдра и стопы будто сами двигаются в противоход друг другу, и уже к первому припеву голова полностью отключается, обрабатывая лишь поступающие от глаз сигналы: увлечённый Люцифер, с такой же лёгкостью крутящийся напротив него, веселье в широко открытых глазах и искреннее наслаждение на белом лице.       Второе четверостишье — и новое движение. Ангел поворачивается к нему спиной, берёт его за руки, приспосабливаясь, из-за чего они теперь двигаются полностью синхронно, чуть откидывается и поворачивает голову, снова встречаясь взглядами.

Round and around

and up and down

we go again!

      Два быстрых лёгких подпрыгивания с выбросом ноги вперёд, ещё один разворот падшего — они всё ещё держатся за вытянутые руки, теперь сцеплённые накрест, и отдаляются, — потом обратное движение — Люцифер вновь прижимается спиной к его груди — и несколько покачиваний бёдрами из стороны в сторону, после которых он разрывает прикосновение и неожиданно (белое лицо за секунду отображает весь спектр эмоций) крутит падшего под своей рукой. Потом ещё раз — обратно. И в другую сторону. Спутник перехватывает контроль, играючи вальсирует, проводя их по всей комнате слишком наигранно широкими шагами, заливисто смеётся.       А Аластор готов что угодно отдать за этот смех. Готов танцевать сутками напролёт, вставляя внезапные перфомансы, готов валиться с ног, но продолжать двигаться, лишь бы ловить ушами такие желанные звуки, только бы не спускать взгляда с лучащихся озорством глаз, приподнятых в приступе баловства плеч и растянутых в широкой улыбке губ. Серафим всегда кажется ему удивительно красивым — хотя куда уж больше, — когда вот так искренне отпускает всё напряжение и просто наслаждается.

Twist, yow!

      Проигрыш. В слаженную симфонию врывается громкий, весёлый саксофон. Люцифер, видимо, решает, что радио-башни им слишком мало, открывает за своей спиной портал и затягивает его туда, таким образом оказываясь на первом этаже апартаментов без использования лестницы. Музыка сюда еле доходит, слышны лишь отдалённые вопросы вокалиста и ответы от подпевающей ему группы, и Аластор, щёлкнув пальцами, включает все расставленные по комнате радиоприёмники — сразу на полную, даже не раздумывая, — при этом не прерывая их невероятно глупого и в корне неправильного, но такого прекрасного вальса.       И вовремя — как раз начинается новый припев:

Yeah, twist again,

like we did last summer!

             Он снова крутит возлюбленного, и тот отлетает от него на вытянутую руку, крепко держась за большую ладонь и по инерции откидывая свободную руку в сторону. Потом — ещё и ещё, раз за разом лишь сильнее сталкиваясь при возвращении в исходную позицию — напротив друг друга.       Музыка отрывает их от всего мира. Она ведёт за собой по просторному первому этажу, не смея разрывать образовавшегося крепкого контакта. Она льётся по воздуху, доносится из каждого угла, смешиваясь в единую, идеальную композицию. Она заставляет их полностью отключиться от всех внешних проблем, отдаваясь громкой активной мелодии и друг другу. Воздух вокруг разогревается, частое дыхание смешивается с таким же горячим, прерывистым дыханием партнёра, а чужие каблуки уверенно отстукивают ритм по дощатому полу, вторя его шагам.

Round and around

and up and down

we go again!

      — Oh, baby, make me know, — тихо подпевает Люцифер, когда после очередного поворота оказывается подхвачен за талию и оторван от земли, чуть сгибает ноги в коленях и прижимается к тёплому телу, быстро оглаживая чужие щёки — в этот момент почему-то вспоминается вечер их первого поцелуя, — а грешник коротко кружится вокруг своей оси и, во время короткой паузы между словами клюнув свою драгоценную (и теперь приятно удивлённую) ношу в губы, ставит на пол, — you love me so and then…       — Come on, twist again... — снова втянутый в подчёркнуто неправильный вальс, подхватывает настроение возлюбленного он.       — Like we did last summer, — перехватывает управление тот, и теперь уже Аластор вынужден крутиться под чужой — вернее, из-за разницы в росте, под своей же — рукой. — Men, let’s twist again, like we did last year.       Вот оно что — ангел решил закончить этот танец в ведущей роли! Каков хитрец. Вот только он не собирается без боя отдавать это право.

Come on twist again,

twisting time is here!

      Последнюю строчку они пропевают в унисон, и демон, воспользовавшись отвлечённым на это дело падшим, резко меняет правила их маленькой тайной игры: незаметно оборачивает руки вокруг чужой талии, закрепляется как можно устойчивее и наклоняется, заставляя возлюбленного откинуться.       Вот только, похоже, всё-таки не до конца просчитывает тактику, потому что Люцифер, ни на секунду не растерявшись, каким-то образом (и одной точной подсечкой) разворачивает ситуацию на сто восемьдесят — через миг уже он откидывается, от неожиданности хватаясь за закатанные до локтей отвороты белой рубашки.       Звучат последние аккорды — Морнингстар склоняется ближе и уверенно целует его, ставя точку в этом небольшом шоу, устроенном лишь для них двоих. Всё это, конечно, очень романтично, но из-за смены курса в самый последний момент он оказался в довольно неудобном положении: одна нога подогнута, практически не участвуя в поддержании его бренного тела над полом, вторая изо всех сил упирается в доски под подошвой в попытке не съехать. Наверняка, ангелу нелегко держать его, учитывая, что ладони разместились где-то под лопатками и над поясницей (хотя виду, змей этакий, не подаёт, всё активнее затягивая в поцелуй).       — У тебя ужасный вкус в музыке, mon amour, ты знал? — наконец отрывается от его губ любовник и, усмехнувшись с собственной шутки — несмешной, к слову, — выравнивает их обоих, ставя Аластора строго вертикально.       — Не придирайся, милый, — Оверлорд в покровительственном жесте похлопывает по часто вздымающейся груди, отходит, падая на кровать и новым щелчком пальцев выключая приёмники, уже вещающие какую-то новую, на этот раз медленную, мелодию, — иначе в следующий раз будешь играть на своей ненаглядной скрипке, а танцевать буду я один.       — Я точно в минусе?       Серафим крадётся к постели, садится рядом, подгибая ноги, и принимается перебирать его чёлку, прочёсывая её пальцами. И улыбается при этом так невообразимо нежно, гладит по волосам так правильно, так успокаивающе, как ему прямо сейчас необходимо. Он признаёт, что обожает любоваться падшим, особенно в такие моменты: тихие, трепетные, возникающие сразу после какой-либо активности и играющие с ней на контрасте. Признаёт и даже не скрывает своего взгляда, полного доверия и восхищения. Это почти что зависимость...       Кстати, про доверие...       — Люцифер, я хочу... — в сознании сразу всплывают мысли о поспешности принятого решения, неправильности момента. Всё должно происходить не так, он вообще планировал подвести к разговору издалека, как делал это обычно, планировал вставить информацию между делом, возможно, когда они были бы под небольшим градусом, чтобы избежать слишком бурной реакции. — Нам нужно кое-что обсудить. У меня будет небольшая... просьба к тебе.       — Что-то не так? — тонкая рука замирает в смятении, но продолжает мягко поглаживать, стоит почувствовать слабый толчок чужой головы прямо в раскрытую ладонь. Он отворачивается, на мгновение сжимает кулаки, бегает глазами по закрытому выходу на лоджию, пытаясь зацепиться взглядом за любую мелочь, лишь бы не наблюдать за постепенно гаснущим огоньком веселья в родных глазах. — Эй, chéri?       — Нет. Ну, то есть всё так, но я хочу предложить то, что ты поначалу можешь воспринять... неправильно.       — Но ты же всё мне объяснишь, да? Чтобы этого не произошло.       — Я... — нет, ну это просто невозможно. Где его деловая хватка, развиваемая сотню лет в Аду? В какой момент своего пребывания здесь он разучился связывать простейшие слова в такие же простейшие предложения?       Аластор закрывает глаза, делает глубокий вдох, громко выдыхает сквозь зубы и концентрируется на нежно копошащихся в локонах пальцах. А потом поворачивает голову, смотря чётко в глаза. Потому что обязан увидеть чужую реакцию.       — Ты же знаешь, что я доверяю тебе, да?       — Конечно, что за вопросы? — без раздумий отвечает возлюбленный, и часть напряжения просто исчезает с любимого всем сердцем лица, на котором вновь появляется слабая, полная аналогичного доверия улыбка.       — Тогда ты должен понять ход моих мыслей...       — Я постараюсь, mon trésor, — и мимолётно целует в лоб, не давя, поддерживая его попытки подвести разговор к нужной теме. Опасения вмиг испаряются. Это же Люцифер — его Люцифер, — понимающий и ласковый. Да, иногда действующий сгоряча или излишне плевавший на всех вокруг, но всегда такой искренний, старательно возвращающийся в стабильное состояние. Перед ним не должно быть страшно.       И он берёт Люцифера — своего Люцифера — за руку, сжимает крепко-крепко, чувствует в ответном сжатии безмолвную поддержку. И не отрывает взгляда от глубоких ангельских глаз.       — Родной, я хочу заключить с тобой сделку.       И Люцифер — его Люцифер — застывает, непонимающе хмурится, ищет в его зрачках что-то, одному ему известное.       Пути назад нет — теперь уже не получится ни отшутиться, ни перевести тему.