Бёрн

Руслан

Охуеть он умеет орать. Как оперный певец, который бокалы разбивает голосом, только вместо стекла — мои барабанные перепонки. Ощущение, что трезвею. Но так, на минуту буквально. Потому что в духоте гаража, куда вваливаюсь за Митяевым, запинаясь о порог, башку заново мутью кроет. Мне нельзя столько синьки, пора бы уже понять. Может, в целом нельзя. — А чего Тихий-то приперся? — Митяев за локоть тащит меня к дивану и усаживает в огромную подушку для беременных. Удобная херня. Когда Нинки нет, я сплю, обнявшись с этой колбасой. У меня час назад был вопрос, чего Митяев с Пасечником приперлись, но они в курсе, что я в гараже ночую, вот и заглянули, не выгонять же было… Тихий, Тихий. Чего приперся Тихий? Сосредоточься. Эти черные глаза еще ни разу такими бешеными не видел. Вспоминаю — умираю, черные глаза… любимая Юлькина песня в голове заиграла. Тихий. Заваливаюсь, равновесие не удержав даже сидя, на бок, горячей мордой вжимаясь в подушку. Да я его позвал. Я сам. Думал, главное, что перегорел, остыл от этой темы больной. И тут комп Роста включил. А зачем?.. А-а-а… точно… У меня на ноуте не пашет дисковод, препод дал сборник задач на диске. Включил, открыл, не удержавшись, ебучий браузер. Историю… и там все, застывшее вне времени, оказалось в Тихом. Еще и черновик нашел с интригующим названием «длясебя» в папке «Разное». «Привет. Тут такое дело. Не оч круто, что я спалил ваше с Нинкой место. Но я правда случайно услышал, как вы меня обсуждали. Ты назвал меня самым красивым из компании. Сказал, что с таким бы замутил. “В другой реальности”. В какой такой “другой реальности”, я хз. Но приятно, что ли? Ты тоже симпотный. Бля, чо я пишу)) кому отправлять собрался)». Соврал, получается. Было — не было. А Рост ему нравился. — Мимо проходил, — цежу в подушку. Разрывает от желания всю эту ебань выплеснуть наружу, избавиться от нее как угодно уже, но не с Митяевым же и не с Пасечником. — Языками сцепились. Неважно… наши разборки. — Что ему Тихий сказал? — слышу, глаз не открывая и кружась на вертолетах, озабоченный шепот Пасечника. — А я ебу? — тоже шепотом огрызается Митяев. — Надеюсь, не про Нину что-то… Ну конечно. Весь мир крутится вокруг Нины. Ну вот конкретно вокруг ее волшебной подушки для беременных сейчас — вполне. — Рус, ты как? Диванные пружины прогибаются под весом Митяева. Морщусь, когда ледяную ладонь жмет ко лбу. — Норм… — бормочу, сбрасывая его руку. Митяев с Пасечником потом что-то обсуждают гудящим на периферии слуха шепотом в углу. Вижу, один глаз приоткрыв с трудом, что мне подтаскивают ведро, ставят на пол рядом бутылку минералки из гаражных запасов. — Не надо, — пытаюсь отбрехаться от пледа, который на меня натягивают. И так жарко. Свет резко выключается. Проваливаясь под тошнотную качку в сон, думаю, что оба свалили. Но когда с диким сушняком продираю глаза ближе к утру и тянусь за минералкой, на надувном матрасе под диваном валяется Митяев. — Ты чего тут? — хриплю, встретив мутный сонный взгляд, и чуть не срываюсь на скулеж: даже зубам больно от прострелов в башке. Доживу до полудня — брошу крепкое. Ни капли в рот. Ни сантиметра в жопу. Да когда эта пидорская тематика от меня отлипнет, а? — Лежу, — Митяев потягивается и переворачивается на бок. Проговаривает, закрывая глаза: — Тебя сторожу. — Зачем? — Мало ли, блевать начнешь. — А ты? — А я поймаю, — огрызается Митяев, — в ладошки. Спи давай, чучело пьяное. Жадно выдув треть бутылки, следую совету Митяева. На пять с плюсом, потому что он расталкивает меня со словами: — Уже четыре! — и речь явно не про утро. Дверь в гараж распахнута настежь. Знобит меня так, что кутаюсь все-таки в чертов плед, от похмелья, но на улице, походу, достаточно тепло, хоть и пасмурно. Башка не перестает трещать. Митяев мне в рот, на челюсти надавив, как псу, засовывает таблетку и пихает в руку початую бутылку минералки. — Давай, мне пора уже, надо с чувачком встретиться по поводу сумок… — он, как и я, спал полностью одетым, и теперь на его шмоте ни одного проглаженного места. — Мать твоя звонила, я ответил, сказал, ты спишь. Уф! С тобой весь день, считай, просрал. Учеба. Бля-а. Глоток минералки с привкусом надкушенного аспирина горчит на языке. Пятница же. Кто меня с лекций по линалу отпускал, я без понятия. Костян, новый знакомый из универа, даст конспекты, конечно, но копаться в них придется самому. Что я творю-то вообще? Какая моча в голову ударила разбираться в дерьме Ростика по горячим следам, не откладывая до выходных? — Встаешь? — подозрительно спрашивает Митяев уже на пороге гаража. — Да, да… — чтобы успокоить его, сажусь на диване относительно ровно и набрасываю на плечи плед. Усмехаюсь и комментирую его придирчивый взгляд: — Ты прям готов стать батей. Митяев хрюкает, закатывая глаза. — Попробуй только не встать, — предупреждает он строго, пятясь за дверь гаража. Закрывает ее. Жду, потому что не слышу шагов и вижу, бляха, тени от его ног в узкой полоске внизу. Спустя полминуты Митяев снова резко распахивает дверь. — Ладно, — прищурившись, тянет. — Пока… спишемся. Он закрывает за собой и наконец уходит по-настоящему, а я со стоном заваливаюсь обратно на диван и закрываю глаза. Стоит мне сделать это, и снова под тупую пульсацию в висках вспоминаю про Тихого. Гусиную кожу, которой шея его покрылась под моими пальцами. Крик во все горло, когда я зажал его у столба. Он там, наверное, на парах сейчас сидит и меня проклинает, желая моей башке расколоться пополам от похмелья. Если в универ пошел. Я его не слишком крепко приложил, надеюсь? Как вспомню «если и пидор, это вас не касается», как прогоню мысленно ебаный черновик в компе у Ростика, меня калит бешено. Один мне подкидывает напрягов с того света, другой напиздел, что никогда-никогда про Роста не думал и не считал его самым красивым, но… клешнями трогать Тимура было лишним. Попахивает тем, что я по-серьезному ссу заразиться от Роста абсолютно всем: и тромб поймать, и вот это до кучи. С чего бы? Я Аллу не бросал. Она предложила летом «паузу» сделать и посмотреть, чего нового нам принесет универская жизнь, но сам бы я ее не бортанул. Я не готов, конечно, если позвонит и скажет, что соскучилась или одиноко, рога нацепить и сломя голову лететь к ней с резинками. Уверен, она паузу брала не с туманным заделом на будущее и уже с кем-то переспала. И я мог бы тоже, просто зачем-то вместо этого мозг трахаю себе и Тимуру Тихорскому. Другого секса не завезли. Позвонить и извиниться? Или написать. Не за то, что правду от него услышать хотел целиком, хитрый он мелкий говнюк с честными черными глазищами и честным «Не было! Ну не было же». А за то, что руки распустил. Не знаю, станет ли ему легче, но мне… наверное, да. Чего я ссу? Что стоит с ним пересечься один на один и дыхнуть в его сторону, и меня накроет Ростикова шиза? На генетическом уровне прописано и закреплено, ага. Мы с Тимуром совершенно ровно общались до этих фоток, записки и черновика в компе. Можно обратно туда? Все лишнее выкинув из головы. — Алло, — от удивления, что он трубку берет спустя всего три гудка, прекрасно видя, кто ему звонит, подрываюсь с дивана и чуть не наступаю в так и не пригодившееся ведро для блевоты, — привет, слушай… — Нет, это ты слушай, — шипяще перебивает Тихий, — козел охуевший. Еще раз позвонишь, закину в черный список. Попытаешься через Нинку снова что-то вякать — я приду и сожгу твой гараж! Дам тебе минуту, чтобы выбежал, и сожгу. Понял? Иди нахуй! Он бросает трубку. Зажмурившись, тру ноющую переносицу пальцами. Вот и поговорили. Показал полный набор зубов. Ну что же. За вчерашнюю хуйню я заслужил. — Да, мам, — вздыхаю, прикладывая зазвонивший телефон к уху. — Я спал, извини. — Петя сказал, — голос матери звучит гулко. Где-то на складе, наверное, у себя. — Дома, если что, щи вчерашние из щавеля в холодильнике. И котлеты на второй полке. Разогрей, поешь. — Ага. Спасибо. — Ладно, мне пора, — мама торопится сбросить звонок. — Целую. — Целую, ма, — когда-нибудь я привыкну говорить это искренне? Мы с ней оба как заскриптованные кассиры сетевого магазина, которых штрафуют, если не предложат пакет и не спросят про чек. Все наши разговоры только про хавку и где я буду ночевать сегодня: в гостиной дома или в гараже. Чаще всего второе. Летом обшивку кое-где сделал. Утеплил две стены, остальные находятся в вялотекущем процессе, которому мешают постоянные гости. Планирую сделать себе наконец маленькое окошко вместо вентиляции, но если соберусь, надо успеть до первых серьезных холодов. Живу в конуре, короче. Как псина. Гав. До квартиры все-таки приходится доползти. Уже хочется в нормальный туалет, душ принять и пожрать. Горячая еда придает бодрости, как раз таблетка от башки начинает действовать, и до ночи, попросив у Костяна конспекты, делаю домашку на следующую неделю. В универе круто. Никто не шарахается, видя лицо того мертвого пацана, не требует соответствовать какому-то образу. Я как сел с Костяном в первый ряд, так с ним только и общаюсь. Учимся, не прогуливаем, не считая сегодняшнего. Все тихо, спокойно так. После лицея, где я был в центре любого движа, сильнее напоминает школу во Владике, с той разницей, пожалуй, что здесь ко мне настроены пофигистично-миролюбиво. Записали, походу, в разряд серьезных ботанов, не кантуют, с уважением относясь к настрою на учебу, и не зовут ни на какие вписки. Мне и своих хватает. Свое, нажитое за год, никуда не девается. Тянет якорем обратно. То Железняков заскочит, то Митяев всех притащит, включая слегка пузатую Нинку. Временами задалбывает, уставать начинаю от проходного двора в своей норе, но… пацаны же, даже Нинка, меня поддерживают морально и на плаву. Без них бы я совсем, наверное, в отшельника превратился. Друзья. Были Роста, стали мои, я уже смирился с тем, что много чего за ним донашиваю. Только одного забирать не собираюсь, но я уж разгребу эту тему с Тихим. Тихий, Тихий… Думаю о нем, засыпая в обнимку с подушкой для беременных. Чего ж все-таки особенного Рост в нем нашел? Как надо так смотреть на пацанов, чтобы кто-то из них вдруг стал для тебя «симпотным»? А Тимур в Росте что увидел? Ну, кроме внешки. Если считал Роста красивым, то… меня тоже? Фу, нахуй. Хорошо, что Тихий не додумался даже намекать. Все-таки он молодец. Ну, что держит при себе. И дальше бы держал, не начни я на школьном костре, летом и конкретно вот вчера… Просыпаюсь рано от хорошего такого дубачка. Потому что кто-то дохера умный не додумался включить на ночь обогреватель. Мама аж шарахается, когда идет умываться перед субботней доп сменой, а я ей навстречу выскакиваю из ванной замотанный в халат и в клубах пара после обжигающего душа. — Напугал, — бормочет, схватившись за сердце, и хмуро отводит взгляд. Я уже давно не обижаюсь, догадываясь, что в первые секунды она видит совсем не меня. Мы с ней сколько умудрялись не пересекаться нос к носу? Неделю, наверное. Я бы на ее месте тоже дернулся. — Замерз у себя там? — она переключается моментом на заботливо-мамскую волну и наваливает осуждающих ноток в голос. — Давай домой уже перебирайся. — Я там по ремонту кое-что хочу доделать, — отмахиваюсь, пропуская ее в ванную. — Еще неделю, вроде, не ниже плюс двадцати обещают. — Днем, — хмыкает мама, но не возражает. Возвратившись в гараж, вытаскиваю из шкафа ящик с инструментами, плюхаюсь на диван и чинно с полчаса медитирую то в телефон, то на голую стенку. Что ж так неохота-то ничего? Когда занимался муай-таем, в жизни дисциплина какая-то была. Хочешь не хочешь, а раз надо, то делаешь, зубы сжав. Но чем больше времени проходит с тех пор, как я хотя бы грушу колотил и регулярно делал разминку, тем сильнее я расклеиваюсь и позволяю себе филонить. С куревом и в целом. Представляю, что сказал бы Семен Григорьевич, увидев, как я на диване ною от перспективы забить пару досок. Только и умею теперь, что под синькой на взводе клешни жать на шеях Тихих… Не боец, а позорище, нахуй. Эта мысль нехило так раззадоривает. Еще раз заскочив домой и переодевшись в треники и спортивную футболку, решаю по району дать несколько кругалей. Бегу на бодром, наушники воткнув. Огибаю лицей, петляю по дворам возле Нинкиного дома под порыжевшими кленами и обструганными тополями. Теплый воздух глотаю на лету, уговаривая себя, что дыхалка может побольше, и дело даже не в сигах, а в лени. Только икроножные чуть закисляются с непривычки. И я, послушав сигнал организма, уже перехожу на шаг, как вижу за детской площадкой даже не лицо знакомое, а лицо, знакомо закрытое объективом цифрового фотика. Или все-таки пленочного? Плохо в них разбираюсь, но судя по тому, что Тихий — а это он, — отстраняясь, косится на экран раздолбанного айфона в другой руке, значения себе проверяет. Значит, пленка. И сосредоточен он на кадре куда сильнее, чем с цифрой, потому не слышит и не замечает, что я подкрадываюсь к нему со спины. Снимает, как солнце просвечивает сквозь тяжелую, осыпанную желтыми и рыжими листьями ветку клена. На запястье Тихого, уже оставив пару красных борозд под ручками, болтается набитый пакет из продуктового. Судя по шлепкам на босых ногах, задрипанным шортам и безразмерной мятой футболке, выскочил буквально за набором по списку. Но фотик с собой прихватил. Кто бы сомневался. — Привет поджигателям, — произношу, дождавшись, когда щелкнет затвор, Тихий накинет ремень фотика на шею и уберет айфон в карман шортов. Он дергается, под шуршание пакета и звон банок внутри него отскакивая сразу на пару шагов. Пялится на меня во все глаза. В них отражается потерянная оторопь, которая тут же, спустя секунду, сменяется жуткой злостью. — Я же сказал, что… — набрав воздуха в легкие, запальчиво начинает Тихий. — Да спокойно, спокойно, — перебиваю, поднимая раскрытые ладони. Взгляд невольно падает на его шею. Облегчение, о котором говорить ему, разумеется, не собираюсь, испытываю, не заметив там синяков. Небольшое покраснение под челюстью только. Не то, чем стоит гордиться, но я хотя бы его не покалечил. — Я мимо бежал. Забыл, что это твой двор тоже, не только Нинки. Прости, что нагнал. — Нагнал? — у Тихого аж губа верхняя дергается от бешенства. — Ты меня чуть о столб не угандошил, козел! — Прости, — повторяю серьезно. — Я не тему эту продолжить звонил, а извиниться. Надо было словами. — Не надо было никак, — огрызается Тихий, качнув головой. Он поглядывает на дорожку сквозь детскую площадку, будто раздумывает, надо ли бросаться от меня наутек. Типа, хватит ли мне дури напасть на него при свете дня и на глазах у мамашки с коляской, которая по телефону трещит на лавке у подъезда. — Потому что тебя это не касается. — Не касается то, что ты Нинке сказал, что замутил бы с моим братом, а мне — что не было совсем ничего? — завожусь в ответ с полуоборота. Оказывается, не все эмоции встречным ветром из меня выдуло. Бесит аж до трясучки. — Откуда… — Тихий непонимающе хмурит темные брови. — Рост вас подслушал, — бросаю, достав сигаретную пачку. Голос Семена Григорьевича в башке орет, что курить после пробежки для позорников и ранних кандидатов в кардиологию, но тут уж не до мудрости и заботы о здоровье. — Когда самым красивым его называл, — добавляю ядовито, зажав сигарету в зубах, — это уж сам вспомни. У него в черновике нашел на компе, что ты «тоже симпотный». Он хотел тебе отправить. «Но зассал», — так и не срывается с языка. Просто прикуриваю наконец. Не хочу даже гипотетически обсуждать с Тихим, до чего их «ничего» с Ростом могло бы дойти, нажрись мой брат, допустим, и скопируй в личку те слова из черновика. Тихий густо пунцовеет, будто у него давление подскакивает резко. И пару моих затяжек он молчит и никуда не рыпается, ранку пожевывая на нижней губе. А потом вдруг цедит недовольно, посмотрев на меня исподлобья: — Когда ж ты уже оставишь эту тему в покое, а? — Я извиниться пришел, — напоминаю нам обоим мрачно. Как так вышло, что за жопу с враньем я его схватил, а отчитывают меня? — А я думал, ты мимо бежал, — ядовито откликается Тимур. Он отступает на шаг спиной вперед. — Хватит меня доебывать. Я серьезно. Отвянь. Скажешь кому-то… — Бегу и падаю, Тихий, ты ебанулся? — фыркаю, потому что… ну как он себе это представляет? «Эй, пацаны. Прикиньте, мой Рост, возможно, в пидоры хотел переквалифицироваться. С Тихим!» Я ему кто, сплетница Дианка? О таком молчат. И даже думают, по-хорошему, зубами к стенке. У Тихого выражение лица, будто он крепко сомневается. Но он молча какое-то время продолжает отступать спиной вперед, и только когда уже почти упирается в горку, бросает: — Сам ты ебанулся. Мудила. Мне тебя больше не жалко, — разворачивается и уносится, камеру к груди прижимая, на второй космической, только и слышно, как у него банки в пакете звякают и шлепки бьют по голым пяткам. Зараза мелкая. Один плюс от случайной встречи во дворах все же ловлю. Отвлекаясь от не касающейся меня хуйни, все выходные, заряженный бешенством и азартом, плотнячком занимаюсь обшивкой двух оставшихся стен в гараже. Притаскиваю из квартиры порядком заебавшие маму рулоны утеплителя и под Цоя с Дельфином работаю молотком и шуруповертом. Митяев заглядывает ко мне в воскресенье с двумя энергосами. Киснет, увидев, что я занят, но, полчаса понаблюдав за моей работой и помариновав жалобами на беременные капризы, вздыхает и предлагает помочь. Не отказываюсь. Спустя четыре часа, поняв, что капитально увлекся, поглядываю с беспокойством на взмыленного Митю. Он уже давно футболку снял, и все равно с него пот ручьями катится, а мне неловко, бля, становится, что я его так припахал на ровном месте. — Да ты тут один будешь тыщу лет возиться, — отмахивается Митяев, смахивая назад тяжелые русые волосы, когда предлагаю ему все бросить. — Давай уже, раз дело идет. Шуруповерт передай. К концу дня мы никакие опускаемся с ним вдвоем на диван, любуясь двумя свежими обшитыми стенками. Осталось зашкурить все это дело, лаком покрыть. Потом мебель на места свои передвинуть, а то сейчас в гараже ни развернуться, ни пернуть. Косметическая хуйня, в общем. Но на сегодня точно все. — Чин-чин, — Митяев бьет своей банкой энергоса по моей. — Красиво. — Ага. Спасибо, братан. Язык еле ворочается. Мы втыкаем в стенку, как два обдолбыша, а потом я вдруг уточняю, не удержавшись и зациклившись на этой мысли: — Нинка ничего не говорила? — О чем? — Митяев брезгливо натягивает на потное тело влажную футболку. «О Тихом». — Мне, в смысле, ничего не передавала? — выбираю туманную формулировку, стараясь не возбуждать воображение Мити лишними деталями. Мы давно уже эту тему не педалировали, нехуй заново начинать. — Нет. А что должна была передавать? — Митяев пихает меня кулаками в плечо. — Че ты там с моей женой беременной обсуждаешь у меня за спиной?! — Подушку себе хочу забрать ее, — фыркаю насмешливо. — Да так, ее папе кто-то нужен был из грузоперевозок, контакт моей мамы вроде просила. Но если нет, значит, уже не надо. И это правда. Только Нинка ко мне с этим обращалась в конце лета. Но важно другое. Тихий Нинке на меня не жаловался. Иначе бы все уже были на ушах. И Митяев, и я, и Пасечник — для профилактики. Наверное, как раз-таки поэтому Тихий ей ничего не сказал о наших терках. Интересно, что и она долго не вспоминает о моей просьбе позвать Тихого. Пишет мне уже во вторник, будто проснувшись внезапно. Нина М.: С Тимуром встретились же? Вы: Да. Нина М.: А о чем говорили, если не секрет? Вы: Он чей кореш, мой или твой?) Нина М.: Он говорит, что забыл в гараже тлф для редактуры. И ты передавал обратно. Вы: Так и в чем проблема?) Поддерживаю пиздеж Тихого. Надеюсь, это зачтется мне в карму. Но хуя он котик. «Для редактуры». Два фотика у нас есть. Два телефона. Айфону битому, конечно, давно место на помойке, но все денег стоит. Знаю, что их семья не жирует. В чем-то себе Тихий, наверное, отказывал, чтобы вложиться в хобби. Нина М.: Ну мало ли, у вас секретики)) Нинка, бля. Если бы была похитрее, придержала бы отмазу Тихого при себе, поймала бы нас на разошедшихся версиях. Но теперь уж потрачено. Вы: Нет. Ничего такого. «Ничего такого» у нас и всю следующую неделю. Езжу на пары, наслаждаясь последними теплыми деньками бабьего лета перед обещанным похолоданием. Стараюсь не думать о том, что еще мог бы найти на компе у Роста, ведь практика показала, что мне опасно в этом копаться. Но думать про Тихого не перестаю. О его «Мне тебя больше не жалко». А кто жалости просил? И какой-то пунктик в башке. Что если выбить у него прощение это сраное, мне ровнее станет. Вернуться в прежнюю колею, доказать себе, что нас — меня и его — действительно не касается прошлое Роста. Что я могу тему оставить в покое. Могу даже при желании закрыть глаза на то, что Тихий пидор. Говорить с ним нормально. Если разрешит, ха. Вижу его за эту неделю пару раз на платформе перед утренней электричкой. Пару раз прохожу по вагонам мимо его места и киваю в знак приветствия. Тихий фыркает и отворачивается. В понедельник двадцать восьмого температура резко катится вниз и заряжает первый осенний дождь. Все вокруг сразу становится невзрачным и серым, будто заранее распахиваются двери в октябрь. Порывы холодного ветра заставляют запаковаться перед выходом в куртку с капюшоном. А кое-кто на платформе, прячась под козырьком, походу, забыл зонт. — Мне не надо, — цедит недружелюбно, когда раскрываю над ним свой. Машет рукой наверх: — Тут козырек. — Дождь косой, — возражаю, наклонив зонт на бок. Тихий уперто отходит в сторону. Две минуты, что электричка нещадно опаздывает, терпит летящие в ебало капли. Потом чертыхается сквозь зубы и возвращается под зонт, стараясь встать в его радиусе максимально далеко от меня. — Опять, — уточняет Тихий, напряженно уставившись на забор на той стороне платформы, — будешь втирать про брата? — Да нет. Я уже извинился. И в последний раз — извини, не повторится, — обозначаю максимально твердо. — Я докажу. Зонт подержишь? — Не надо мне ничего доказывать, — бормочет Тихий, но перехватывает, изловчившись пальцев моих не коснуться, ручку зонта. У него это как-то на автомате выходит. Может, всегда, просто я не замечал? Типа, он понимает, что в его случае любой контакт кожа к коже это потенциальный зашквар для собеседника, если тот вдруг узнает, и соломки себе стелет? Как я уже говорил, он молодец в этом. Тихий держит нам зонт, пока я закуриваю. — Будешь? — предлагаю ему раскрытую пачку. — Буду, — он отдает мне зонт, но достает из бокового кармана рюкзака свою. Мы все равно не успеваем докурить. Электричка наконец приезжает на платформу, и мы с Тихим молча, не сговариваясь и потушив окурки о мокрый край урны, садимся в разные вагоны. В следующий раз встречаю его в четверг по пути с пар. Не в электричке, потому что в ней под завязку народу. Я руку-то с телефоном вытянуть не могу и час еду в каком-то зверском висе на левой, стараясь подтянуться выше над дедом, влажно покашливающим на всех, кто ниже ста восьмидесяти пяти. Уже на платформе пересекаемся, куда я вываливаюсь, жадно вдыхая свежий воздух, а Тихий из вагона впереди — с ошалевшими глазами. — Привет, — говорю, нагоняя его у турникетов. — Привет, — Тихий меня ниже сантиметров на восемь-десять, и походу, его нехило так помусолило в толкучке. У него даже на щеке остался отпечаток лямки чьего-то рюкзака. Наверное, он мне и отвечает чисто из-за пережитой давки. — Дед какой-то кашлял на весь вагон, я ебу, — фыркаю, прикладывая карту. — А у нас тетка с баулом «раскраски-сказки-игрушки-для-ваших-малышей» застряла, — жалуется в ответ Тихий, одновременно со мной проскакивая через соседние дверцы. Мы смешиваемся с толпой на выходе, и он договаривает и раздраженно вроде, и посмеиваясь: — Каждые пять минут напоминала, что мы можем все это купить. Трэш. Ее уже кто-то думал вытолкать на полпути. — Ненавижу час пик, — сплевываю на улице, где толпа резко рассеивается в разные стороны и дает наконец продышаться. — И я. Стараюсь ездить раньше, но сегодня Влад с третьим курсом позвали по пиву… — Тихий косится на меня с подозрением, будто только замечает, что мы идем в одном направлении — в сторону его автобусной остановки, а не моей, — и негромко так ехидно напоминает: — Тебе налево. — Мне налево, — соглашаюсь, моментально меняя маршрут. Понятненько. С Русланом Костровым в качестве исключения заговорило пиво. На следующее утро я спецом подгадываю так, чтобы столкнуться с ним на платформе. Для этого много не требуется. Он свое расписание никогда не меняет, это я обычно выбираю, достаточно ли у меня запаса морально-волевых для поездки в утренний час пик, если охота поваляться лишние двадцать минут. Захожу за ним в вагон и сажусь на место напротив. Тимур смотрит на меня, подняв черные глаза от телефона, не мигая, пару секунд. Потом резко встает и пересаживается в другой ряд. Я пересаживаюсь за ним, снова напротив. Нас дергает в тронувшейся электричке. Тимур с сомнением оглядывается по сторонам, оценивая полупустой вагон. Ну да. Есть еще варики покочевать с места на место, но понимает же, наверное, что я не отстану. — Как самочувствие с бодуна? — спрашиваю вместо приветствия, припоминая ему вчерашнее пиво. — Я же не нажираюсь, как некоторые, — ровно, с тщательно отмеренной каплей яда в голосе откликается Тимур, все-таки оставаясь на месте. — Никого от столб не уебашил с одной пинты. Полет нормальный. Туше, Тихий. — Я тему оставил в покое, как ты просил, — изображаю, что застегиваю губы на молнию и выбрасываю ключ. — А это отдельная от темы ветка, — парирует Тимур невозмутимо, прищурившись, — и я тебя не простил, кстати. И ни о чем не просил. Чего надо? — Ничего, просто сел, — откидываюсь на спинку и достаю телефон, всем своим видом демонстрируя, что не собираюсь разводить душещипательных бесед про Ростика. Не, мне по-прежнему интересно, чего ж в Тихом особенного. Увидеть и понять, что меня оно не дергает. Не буду я ему мозги делать. Но… если это напряжение между нами будет натянуто до предела и не закрыто, отпустить историю не получится. А мне надо. Надо знать, что она не моя. — Вот просто и сиди, — поколебавшись, бормочет Тимур и достает из рюкзака свой битый айфон. В пути я несколько раз чувствую на себе его долгий взгляд. Как будто подозревает, что я вот-вот открою рот и прямо при народе, накопившемся за десяток станций, начну разгонять про Ростика, черновик и фотки. Но мы доезжаем молча. Не сказал бы, что мне сильно по пути выходить на Курском, но провожаю Тихого до метро и уже там с ним теряюсь в новых толпах. Вокруг столько людей. Все несутся на работу и учебу, мимо чешет группа китайских туристов, вставших в несусветную рань посмотреть на чудеса архитектуры московской подземки. Жизнь кипит, и в ней так просто можно было бы потеряться… Заманчивая мысль. Пропасть здесь, воспользоваться пропиской во Владике и попросить общагу. Или уломать отца, готового завалить меня бабками, снять мне столичную хату. Но там мать, которой вроде как нужно знать, что я где-то рядом, пусть даже в гараже под домом, там Митяев и пацаны. Кто мне даст оттуда сдриснуть? У самого-то кишка не тонка бросать единственное, что у меня есть?.. Тимур, по виду, почти не удивляется, увидев меня в электричке напротив утром следующего понедельника. Забавно. Он как влез первого октября в пухан зимний, так из него не вылезет уже, наверное, до марта, а то и апреля. Мне только интересно, че у него припасено на снег и морозы? Будет, как капустка, под пуханом обрастать от одной футболки сейчас до кофты и двух свитеров в лютый минус? Сажусь напротив, и Тимур вдруг, отвлекаясь от раскрытой тетради с конспектами, спрашивает без прелюдий: — Можешь Нинке наплести, что мое кресло в гараже оказалось с клопами, ты проводишь длительную дезинсекцию и мне там негде сидеть? — наверное, пораженный, что он первым со мной заговаривает не в духе «Отъебись подобру-поздорову», я слишком долго молчу, потому что он фыркает, объясняясь: — Я уже устал придумывать отмазки, почему не прихожу в гараж. Между прочим, не припомню в последние разы, чтобы мы пили что-то крепче энергосов. Так встречаемся, на трезвую, музыку слушаем, за жизнь перетираем. Один раз пива выпили. Не с Владом и третьим курсом, конечно, но тоже сойдет. Я лосося и креветок купил. Хоть бы пожрал вкусно, не? — Так приходи, — говорю и получаю такой красноречивый колкий взгляд в ответ, что тянет огрызнуться «Ой, а то я не понял, что один намек на левый движ — и гараж сгорит». Вместо этого, вздохнув, уточняю серьезно, потому что реально интригует его тактика: — Почему не скажешь Нинке правду, что я козел? — Потому что жопу тебе, козлу, прикрываю? — не скрывая иронии в тоне, предполагает Тимур, что-то чиркая ручкой в открытой тетради. Только кажется, что он это делает от балды, чтобы создать видимость бурной деятельности. Присмотревшись, даже вверх ногами вижу, что матрицу решает. — Или потому, что она беременная и ей нервы ни к чему? — Ни к чему, — соглашаюсь, похрустывая пальцами. — Можешь, пожалуйста, перестать? — Тимур неприязненно морщится. — Что? — я еще раз щелкаю указательным, и его аж передергивает. — Не нравится? — А кому это нравиться может, ты совсем еба?.. — Тимур встряхивает тетрадь и проговаривает как будто бы и мне, и самому себе: — Все, поговорили, хватит. Молча сидим. Пожимаю плечами, откидываясь на спинку сиденья. Ловлю взгляд сидящей у окошка тетки, которая уж больно пристально за нами наблюдала в ходе короткого разговора и, походу, подслушивала, даже несмотря на капли наушников. Сверлю ее взглядом в ответ, пока, стушевавшись, не утыкается в окно. Уши, блядь, повсюду. Еще три дня мы катаемся, практически не разговаривая. Тимур не устает глаза закатывать, видя меня напротив, но привыкает, что ли. Что я в принципе его не доебываю ничем, кроме своей компании по утрам. Вечером слишком сложно подгадывать. У нас пары в разное время кончаются и чешем из разных точек. В четверг восьмого мы оба едем, копаясь в материале к парам. Я что-то ворочаю по англу, в котором ни в зуб ногой, в надежде, что переводчик гугла меня не наебывает и я вообще проскочу без ответа по наполовину сделанной домашке. Тимур пыхтит с последним уравнением. Вижу, поглядывая в его тетрадь. Когда он в четвертый раз, выдохнув «Блядь», зачеркивает написанное, я решаюсь вбросить: — Есть же сайты. Ну. Для решения. — Сайты для слабаков, — бормочет Тихий, упрямо нападая на свое уравнение. Не буду воспринимать это как укол в сторону моей платки, мне не хватило до бюджета буквально нескольких баллов. Не. Это Тихий со школьной скамьи принципиальный в том, что считает своим. Матеша и физика его до мозга костей. Даже странно, что в Тимуре хватило место для фотографии. Возит с собой пленочный то в чехле рядом с рюкзаком, то внутри рюкзака, если давка. Охота с фоторужьем на красивые кадры, я так понимаю, для Шарика никогда не заканчивается. — Ну давай, что ли, свежим взглядом посмотрю? — предлагаю, потому что он слишком уж напряженно сгорбился над тетрадью и бесится, перепроверяя и находя ошибки. — Валяй. Тихий отдает мне тетрадь с такой ухмылочкой издевательской, типа «Ну-ну, профессор. Удивите меня». Оцениваю ход его мыслей под зачеркнутым. Начинаю, с радостью бросив англ, решать… Спустя три станции, чувствуя пристальное внимание Тихого, поднимаю глаза. — И? — спрашивает Тихий с таким ужасом благоговейным, будто уже побаивается, что меня надо будет поблагодарить. — Сдаюсь. Хуйня какая-то, — не выдержав прессинга, признаюсь и качаю головой. Мы вдруг оба начинаем ржать в голос. — Давай сюда! — Тихий отнимает у меня тетрадь и убирает ее в рюкзак. Уткнувшись в айфон, он продолжает улыбаться до самой Курской. Делает серьезную морду кирпичом ближе к конечной, типа, посмеялись и хватит, поболтали и молча сидим. Меня тянет попросить его сфоткать это уравнение, чтобы дома голову поломать. Но мы опять расходимся. И я как будто что-то важное уношу с собой в подземку. Все может быть ровно. Абсолютно нормально. И с ним, и со мной. В одном вагоне ли электрички или в разных концах Москвы. Чего бы ни было такого в Тимуре Тихорском, оно не бросается мне в глаза, не трогает меня и не бросает в гребаную безвозвратную бездну. Если добьюсь его прощения, пусть даже это будет недовольное «Забили», я выиграю эту жизнь. Свою. Не Ростика. Нам с тобой пора наконец расстаться, брат.