Бёрн

Тимур

На платформе зябко от стылого утреннего ветра и еще особо нет народа. Большая часть из прущих в столицу на заработок или учебу выбирает электрички позже минимум на двадцать минут. С солидным запасом перед первой парой мне в городе тоже делать нечего, просто не хочу ехать в душной толкучке и под наплывом людей со всех следующих станций уступать место, на котором мог бы подремать. Не назову себя жаворонком и не скажу наверняка, на сколько хватит моего энтузиазма с экстремально ранними подъемами — стою и зеваю в три горла, тоскуя по чашке кофе, из которой сделал буквально глоток, только вот… …я не один такой умный. Он не подходит и не здоровается, хотя на платформе от силы человек двадцать, и наш взаимный игнор уже выглядит немножко тупо. Стоит под высоким козырьком и покуривает, стараясь дым пускать тонкой струйкой в сторону и держать сигарету под телефоном, хотя вокруг ни одного работника станции. Но кажется, ему какая-то тетка, мимо проходя на прошлой сигарете, сделала замечание, так что самое время было закурить вторую, ага. Многовато он дымит. И одет не по погоде легко. Вроде днем обещают до плюс пятнадцати, но осень же, а на нем футболка тонкая. В рюкзаке есть ветровка? Бля, и о чем я только думаю? Надо же, Руслан Костров снова не дает мне покоя! Только в начале лета, пока я на дачу не смотался подальше от его допросов, он мне буквально прохода не давал, а теперь вроде как отстал. Ни в сети не написывает со зловещими «Выйди во двор, поговорим» («Какой двор, я в огороде. Не могу говорить. Нечего, сорян»), ни лично не подваливает. Но он уже второй день подряд, а сегодня только третье, сука, сентября, садится утром на ту же электричку, что и я. Вчера вечером мы еще и умудрились на одной и той же вернуться. Пары у него, что ли, кончаются раньше? Ну или с пересадкой с другой, более близкой к его универу станции метро, на электричку перескочил: я не видел, где он зашел, уже у нас когда выходили, столкнулись взглядами. Нервирует меня. Зеваю и шатаюсь туда-сюда по платформе, поглядывая на часы и усиленно делая вид, что не замечаю никакого Руслана Кострова. Электричка подъезжает спустя полторы минуты, слегка отставая от графика, и я с облегчением заскакиваю в открывшиеся двери и на всякий пожарный пиздюхаю на пять вагонов вперед. Какое-то время сижу на очке, поглядывая в тамбур и на прущих мимо людей. Но спустя станцию окончательно расслабляюсь, понимая, что Руслан не собирается чесать за мной из хвоста поезда к голове. Надеваю наушники и прилипаю к окну, глядя на проносящуюся мимо на отдалении от путей многоэтажную застройку, чередующуюся с низкими домиками частных секторов. В ушах играет сборная солянка. Русский рок вперемешку с иностранной попсой. Хочется глаза закрыть, но как только я это делаю, мысли, которые я так тщательно держал от себя подальше, шквалом рвутся в голову. Вспоминается школьный костер. Как давил улыбку для Нинки и держался поближе к шумной толпе, с дико колотившимся сердцем постоянно оглядываясь в темень. Руслан ушел, прихватив с собой фотографии. Но через пару дней перед допами к матеше подловил меня в коридоре, отволок к мужскому туалету и спросил еще прямее, чем в прошлый раз: «Вы мутили?» У меня весь воздух будто разом выбило из легких. Я завертел головой как ненормальный, но вокруг никого не было. Да и Руслан старался не произносить его имени. Зато взгляд пронизывал насквозь, и что-то в глубине карих, недобро сощуренных глаз намекало: стоит ему заподозрить, что это так, и от меня останется мокрое пятно на стене. «Нет! — как ему вообще это в голову пришло? Хотя я тоже не понимал, в какой момент воображаемый интерес Ростика перерос в реальный, разве этот конверт и неотправленная записка не намекали, что он испугался и забил? Я постарался сказать максимально ровно, хотя меня пиздец подташнивало и от темы, и от необходимости оправдываться за чужие чувства: — Я об этом всем не знал. Ничего не было. Это вообще были фотки для спортивного стенда, меня попросили. Мы с ним за все время поговорили раза четыре… И то в духе привет-пока. Честно, Руслан». Его передернуло так, будто ему стало еще брезгливее от моих слов, чем было до. «Но ты хотел бы?» — спросил он вдруг с раздраженным нажимом, прижав ладонь к стене слева от моей головы, и меня сорвало. Ну нет. Я не для того сидел в ебаном шкафу и стоически отбрехивался от любых попыток Нинки, единственной, кто про меня знал, найти мне безопасный надежный вариант на районе, чтобы расплачиваться в итоге даже не за свои косяки, а за симпатии мертвого пацана. «Нахуй иди, ничего я не хотел!» — огрызнулся я, черпанув смелости где-то там, в чувстве собственной невиновности. Поднырнул под рукой Руслана и сбежал на математику. Все четыре часа пробника мы сидели за разными партами, даже взглядами не обменявшись, будто разговора у мужского туалета не произошло. Но зря я думал, что он отстанет. В гараж я не ходил и отмазок не придумывал — усиленная подготовка к экзам жрала все свободное время. Но Руслан ловил меня у школьных ворот. До допов и после. Допытывался, с кем я встречался («Ни с кем, но не все, поверь, спят и видят, куда бы пристроить хуй, у меня учеба в приоритете»), какие отношения у Ростика были с его девчонкой («Я свечку не держал!»), обсуждали ли Митяев с Ростиком пидоров («Митяев всегда их обсуждает! К нему прикапывайся, а?») Успокаивало только одно: Руслан и пальцем меня не трогал. Я расслабился и рявкал на него только так, чувствуя, что он не въебет. Говно в нем кипело будь здоров, конечно, но доказательств того, что мы с Ростиком самозабвенно сосались где-нибудь в гараже, когда все свалят, у него не было, Руслан просто… для себя разобраться хотел. Меня уже тянуло спросить его прямо, ну почему он так зациклился на том, что они с Ростиком обязаны быть одинаковыми? Сколько они друг друга не видели? В насколько разных условиях росли? Все это у Руслана белыми нитками было шито: и покраска волос, и отторжение от футбола, куда его тренер школьной сборной пытался затащить в одиннадцатом. Руслан всеми силами на протяжении года доказывал, что он другой… чтобы что? Испугаться того, что его близнецу кто-то не тот понравился? Может, блядь, Ростика будоражило чувство запретного? Он однажды на территорию заброшенного завода залез и спиздил оттуда какую-то вшивую покрышку по фану и только потому, что со всех сторон вопили «Нельзя». В конце концов, у Руслана с Аллой засосы не проходили неделями. Чего он ссал? Что если Ростик подумал про парня, то вопрос времени, когда Руслан подумает тоже? Я понятия не имел, как это работает. Но я про себя все прекрасно знал с первого сна с участием сына маминой школьной подруги. С первого стояка. И бурная детективная деятельность Руслана казалась мне полным, надуманным от и до бредом. Что не мешало ему, впрочем, устраивать мне моральный террор в начале лета. Я и понимал его как-то по-человечески, и оправдывал мысленно, и опять злился, а о Ростике, проклиная себя регулярно мыслью «О мертвых либо хорошо, либо никак», думать вообще не мог без пробирающего до нутра бешенства. Че он мне устроил, а? Экзамены сдавал чисто на волевых, отчаянно прорубая себе окно в новую жизнь. И, спасибо Руслану Кострову, замотивированный по крышечку мыслью, что если завалю, пойду в путягу и останусь болтаться на районе не только вечерами, но и днем, сдал на проходные на бюджет. Все. Как только предварительно документы в вуз подал, накапал маме и бабушке на мозги, что мне позарез нужны отдых и перезагрузка перед первым курсом на даче в шестидесяти километрах от города. Там бы Руслан меня не нашел. Сказать, что на расслабоне провел лето вдали от Руслана Кострова и его вопросов, тоже не могу. У бабушки паранойя начала проклевываться еще пару лет назад, но чем старше я, видимо, становился, тем сильнее крепчали ее подозрения. Она себе в голову вбила, что мы с мамой подмазываемся ради ее московской двушки и давно планируем коварную рокировку. Переселить ее в нашу квартиру в городе, а самим переехать в столицу. Выдумки почище фантазий Руслана Кострова. Мама уже двадцать лет в своей фирме в городе отработала и никуда из нее валить не собиралась. Я еще с девятого настраивался кататься на учебу на электричке. А там, в будущем, может, найду подработку и с Нинкой, каким-нибудь однокурсником… или потенциальным парнем, ха, сниму однушку на окраине. Нахуя нам бабушку выселять? Но ее ж не переубедишь. А попытаешься прямым текстом — начнет вопить, что так и знала. Весь июль и большую часть августа, когда я на ее грядках упахивался и отвлекался от «охуительной» в кавычках новости, что нравился Ростику Кострову не только в своих влажных мечтах, бабушка при случае вворачивала ехидно, что я — бинго! — опять ее пытаюсь таким образом умаслить на переезд. И если бы только этими сюрпризами ограничилось лето. Моя Нинка завалила ЕГЭ. Ну, как завалила: не прошла на бюджет. Баллы у нее были не то чтобы совсем паршивые, и оставалась надежда, что ее родители потянут платку в вузе поскромнее. Только Нинка темнила еще гуще, чем весной, и тянула с поступлением. Я уже в колокола бить начал, что она совсем не думает про универ, и даже сорвался с дачи ее подбодрить и за белы рученьки сопроводить в приемную комиссию с документами. «Пойдем покурим», — сказал ей после получаса уговоров и попыток стянуть Нинку с кровати, на которой она хавала чипсы и беззаботным марафоном смотрела «Дневники вампира». «Я бросила, — пробубнила Нинка с полным ртом чипсов, поморщившись, и жалобно попросила: — Не напоминай… так хочется, пиздец… И так сорвалась на одну вчера». «Мы теперь за зож?» — удивился я. Вот уж не думал, что Нинка бросит. Она за сигами готова была бежать зимой в кроксах на шерстяные носки, когда мать ее пыталась отучить и прятала обувь, за три района от нашего в круглосуточный ларек. И Нинка не придумала ничего лучше, чем, загадочно улыбнувшись и положив руку на живот поверх одеяла, сообщить: «Мы теперь беременные». «Что? — я на автомате вернул пачку обратно в карман. И тут же спросил севшим голосом, пошарив взглядом по Нинкиной комнате в светло-персиковых тонах и зацепив взглядом целую партию мегаострых чипсов на тумбочке: — Когда?..» «На последнем звонке, кажется», — призналась Нинка, смущенно потупив глаза. Пиздец! Хотел бы спросить, где был мозг Митяева, когда он решил, что и без резинок проскочат, но я догадывался и уже достаточно наслушался про его великолепный член, чтобы добивать себя и в тот день. Нинка не шутила. И про то, что родители с обеих сторон сказали, что помогут и поднимут и надо рожать, не шутила тоже. Самое удивительное, что Митяев — со слов Нинки, разумеется — обрадовался перспективе стать молодым папашей. Он даже коляску уже искал бэушную на «Авито» той расцветки, которую она загадала. Милота несусветная. А я все равно до последнего не верил. Пока Нинка не позвонила мне на дачу и не сказала бросать лопату и срочно в пятницу ехать в город на их роспись с Митяевым. Типа, свадьба с платьем, тамадой и банкетом на пятьдесят рыл будет потом, когда денег накопят, а сейчас узким кругом, по-бюджетному. Как вспомню ожидание в жарень перед совкового вида загсом, все кажется, что мне солнышком голову темную тогда припекло, и я до сих пор вижу сны при температуре тридцать восемь. Из-за внепланового ремонта железнодорожных путей и перерыва в электричках еле после дачи успел домой заскочить. Почему-то мне казалось, что у меня лежали адекватные легкие брюки в шкафу, но то ли я их плохо искал, то ли мама их кому-то отдала. Пришлось надеть убожество из шерсти в клетку, доставшееся, как переходящее и не нужное остальной родне знамя, от двоюродного дядьки, и мятую белую рубашку — на утюг времени не хватило. Стоял потел с чахлым букетом из трех роз в прозрачной обертке рядом с Русланом Костровым, который парился куда меньше и приперся в джинсовых шортах и серой футболке. «Скажешь что-то не то, — предупредил я сквозь зубы, загоняясь, что он опять начнет доебывать меня личной жизнью Ростика прямо при Железнякове и Пасечнике, получивших от родителей Нинки полные пригоршни риса, — и я заору. Или сымитирую обморок». Руслан наклонился ко мне, и я реально приготовился вопить как резаный. Но он только шепнул: «У тебя шея в земле». Бля. Это я так прекрасно помылся в дачном душе. Я прям почувствовал, не поднимая головы, как скотина усмехнулся моему напрягу. Но нет, Руслан меня больше по теме не донимал. И теперь, когда мы катаемся в одном направлении и поразительно часто пересекаемся, не подходит и не заговаривает тоже. Только я почему-то про это постоянно думаю. Как и гадаю, куда на росписи и во дворе у Нинкиного дома, где мы с одноразовой посудой на лавках «отмечали» сладкой газировкой и пирожками с капустой от Нинкиной мамы, подевалась Алла. Уж к ней-то с душещипательными разговорами про ориентацию Ростика Руслан не приставал, я надеюсь? Сразу после секса, закурив прям у нее в кровати. «Знаешь, Алл…» Ага. Встряхнув головой, выгоняю нахер все ненужные мысли или убедить себя пытаюсь, что у меня получается. Но на пятнадцать минут до Курской я даже умудряюсь задремать, виском прислонившись к стеклу. День пролетает незаметно. У нас пока в расписании стоят сплошные лекции, слегка разбавленные практическими. Но учеба уже мне нравится. Конспекты, отваливающаяся под конец каждой пары рука, какой-то драйв от отсутствия, прости господи, литературы и наличия только технических дисциплин. У нас из непрофильного по плану на первый год только история и базовый английский, что совершенно не мешает мне жить. Преподы уже обещали, что поставят автоматы при хорошей посещаемости, а я универ не собираюсь пропускать. Немного треплюсь с двумя новыми знакомыми из группы. С ними же курю в перерывах, не шугаясь преподов, некоторые из которых курят в десяти метрах от нас, не раздавая, как в школе, никаких люлей. Куратор приходит перед последней парой спросить, кто из перваков готов вписаться в обозримом будущем в подготовку к новогоднему концерту — ого, как рано они тут запрягают! — и я поднимаю руку. Мало ли, где-то пригодится фотография. Незнакомый чувак, по виду с курса третьего или четвертого, докидывает мне десять рублей на кофе в автомате. — Я верну, — обещаю, поблагодарив его и голову пеплом посыпав за то, что не взял мелочи, рассчитывая на карточку, а автомат принимает только нал. — Давай переведу. — Да ну, блин, десять рублей, — пытается отмахнуться парень, но я настаиваю, и он дает мне свой номер. — Владислав Владиславович М.? — уточняю перед отправкой. — Ага, — Влад подмигивает. — У бати не хватило фантазии… — он смотрит в телефон и спрашивает с вытянувшимся от удивления лицом: — Тимур Тимурович Т.? Да ты гонишь! Да ла-а-адно! — Прикольно вышло, — соглашаюсь с улыбкой, отхлебывая еле теплый кофе. Влад спрашивает, откуда я, сочувствует тому, что при таких вводных общагу не дают, и, обещав найти меня в «вэкашке», убегает вслед за окликнувшей его компанией. Меня прямо-таки восхищает, как просто находить в универе новых знакомых. Никто про тебя еще ничего не знает. Не пользуется заебавшей кликухой Тихий, не считает скучным придатком твоей лучшей подруги. Кстати про Нинку. Она звонит, когда еду вечером домой, потихоньку ковыряя первую домашку по матану, и радостно оповещает: — Завтра собираемся у Руслана. Отмазки не принимаются. Первая учебная неделя — все! У меня лицо, наверное, становится, как будто мне въебали в живот, потому что сидящая напротив женщина косится на меня со смутным беспокойством. Не хочу говорить, что у Нинки и Митяева в их путяге учеба как в детском саду, и только мы с Русланом, Железняковым и Аллой ученые, в говне моченые. Но глупо игнорировать тот факт, что Нинка после Нового года, а то и раньше, возьмет академ. Хочется отпраздновать окончание первой учебной недели, не вопрос. Но обязательно, что ли, делать это в гараже у Руслана? Нинка, как никак, уже в начале четвертого месяца. В гараже есть два обогревателя, диван удобный, но наши же… которых я так мечтал перестать уже называть «нашими», наверняка будут бухать и курить, дразня ее запахом табака. — Ты же беременная, — напоминаю тупо, зажмурившись и пальцы скрестив, что Нинка хотя бы немного сомневается в гениальности продолжения гаражных традиций. — И чего? — искренне возмущается Нинка, руша мои надежды под основание. — Дома теперь, что ли, безвылазно сидеть и пеленки штопать? — Зачем их штопать? — бормочу, ручкой отстукивая противный ритм по раскрытой тетради. — Без понятия! — фыркает Нинка. — Но мама постоянно вспоминает, как бабушка для меня пеленки штопала. Денег, наверное, было в обрез. Как будто сейчас что ее семья, что моя в них утопает. У меня еще с августа и дня рождения Нинки, который мы с ней, по счастью, отмечали вдвоем день в день, вертится на языке вопрос, а на какие такие шиши Митяев ей подарил новый айфон? Не, чисто теоретически я представляю. Он с середины прошлого года занялся перекупом и называет это бизнесом и хорошей схемой. Видимо, перепродажа брендовых кроссовок приносит ему какой-то доход. Не у родителей же он занимал или брал просто так. Я только надеюсь, что Митяев не делает ничего криминального. Я его, блядь, урою, если он присядет, и Нинка превратится в ждулю. — Давай не надо? — откинув в сторону все аргументы, все равно не имеющие шансов достучаться до упрямой Нинки, пытаюсь взять ее нытьем. — Нин, не хочу… Вот вообще. Ну нахуй надо? — Ты, — заявляет мне Нинка со звенящими в голосе обиженными нотками, — можешь не идти. А я с Митей пойду. Зажмурившись, долго молчу ей в трубку. Интересно бы вспомнить, когда мы решили Митяева, который вообще Петя, называть Митей? По такой логике у него и папа Митя, и мама Митя. И его мелкий брат. И Нинка, радостно сменившая фамилию, тоже Митя. — Ну? — прохладно поторапливает меня с ответом Нинка. Вот знает же, блин, прекрасно, что я ебнусь сидеть завтра и гадать, как она там себя беременная чувствует в гараже у Кострова. — Ладно. Пойдем, — я буркаю, уже бросая трубку, услышав «Ура-а-а!», свое вялое: — Бесит. Ночью сплю хреново. Аж мама, просыпаясь ближе к трем и проходя мимо по коридору, стучится и спрашивает, фиг ли я до сих пор ворочаюсь. Разве мне не вставать завтра, вернее, уже сегодня, с петухами? А я не могу. На ум приходит, не Руслана ли это многоходовочка, как бы меня вытащить и взять тепленьким под пивом, и паранойя бодро идет в пляс. Это у нас семейное, видимо. Бабушка параноик, я параноик. Только мама, выиграв генетическую лотерею, тот еще пофигист. — Выпей пустырника и успокойся, — советует, возвращаясь к себе из туалета. Какое там. Неудивительно, что, поспав два часа перед подъемом, я отрубаюсь даже с полным желудком черного кофе, как только жопу приземляю в электричке. Чудом каким-то глаза продираю, проехав всего одну лишнюю станцию. Зато в первый раз за неделю, чуток запутавшись с неопробованным маршрутом, приезжаю ровно к началу пар, а не с запасом. — Погнали к Димону на вписку сегодня? Приглашает, типа посвят, раз куратор сказал, что сами-сами, — предлагает однокурсник Егор, с которым мы курим в перерывах. Он тоже иногородний, но ездит другим направлением, на восток. — Если не успеем на последние элки, обещает положить нас где-нибудь на диване… ну или на полу. У него предки на даче. Аня с Никитой тоже будут. И кто-то из параллельных. Словами не передать, как обидно упускать такую возможность. Все — ну ладно, не все, но некоторые — соберутся у Димона, будут там кутить до утра, нагребут себе багаж локальных шуток, над которыми я буду кисло улыбаться, нихуя не понимая, в начале следующей недели, чтобы не выпадать из общего движа. А я меняю самоорганизованный посвят на тусовку в гараже у Кострова. Зашибись. — Меня в этот раз свои уже позвали, — отказываюсь нехотя. Ну дурак, не? После пар возвращаюсь взвинченный и злой, как собака. По пути в гараж, скидывая Нинкины звонки, заруливаю в магазин и покупаю самый мерзопакостный джин-тоник, видимо, чтобы как следует наказать себя за провальный выбор. — Тебя где носит? — Нинка подрывается ко мне, пыхтя, с дивана, сбросив руку Митяева с плеча. Не горю желанием смотреть на его недовольную морду и прислушиваться, о чем он говорит сидящему на подлокотнике, как попугай на жердочке в этой цветастой рубашке, Пасечнику. Я не скучал по нашим сборищам. Угнетающее воздействие оказывают сами стены гаража, несмотря на то, что Руслан как следует летом постарался над косметическим ремонтом и кое-где сделал чистую, добротную обшивку. Все равно здесь все пахнет… школой, прошлым, вопросами Руслана и метаниями имени одиннадцатого класса. Где он сам, кстати? — Нигде не носит. За выпивкой заходил, — говорю и, дежурно потрогав лишь слегка округлившийся Нинкин живот поверх растянутой кофты на молнии, плюхаюсь в негласно принадлежащее мне кресло. Нинка, смешно воркуя, возвращается под бок к Митяеву. Готов поставить крохотный плюсик напротив его фамилии хотя бы за то, что у него в руке банка колы, а не пива. Руслан с Железняковым возвращаются, принося на себе сигаретный душок, спустя пять минут. Они настолько увлечены пиздежом про второкурсниц в универе у одного и второго, что не замечают ни моего присутствия, ни пердящего русского недорэпа, которым нас радует Пасечник, подключаясь к колонке. Что я здесь делаю, не понимаю. Цежу джин-тоник и не отсвечиваю из своего угла, прямо как в школе, с той лишь разницей, что у меня есть альтернатива, просто я ее сливаю ради… чего? Чтобы убедиться, что все вокруг Нинки носятся, обкладывают ее подушками и постоянно спрашивают, чего ее душеньке хочется? То есть, все нормально у нее. Моя охрана тут объективно ни к чему, когда ее муж — бля, все еще язык с трудом поворачивается — сам Пасечнику пистонов вставляет за громкость. — Тут же ребенок! — рычит Митяев, наглаживая Нинкин живот. — Кто, Тихий? — непонимающе оглядывается Пасечник. Железняков разражается хохотом аж до икоты. — Какой же ты тупой! — кипятится Митяев. — Эй… От нечего делать листаю чат нашей группы. Смотрю на фотки со вписки Димона, которые туда потихоньку начинают сыпаться: с балкона, где ребята курят, из-за стола с закусками и выпивкой, — отвечаю плачущим смайликом на сообщение Егора «Эх, Тимур, такое пропустишь». Поднимаю глаза чуть выше телефона, почувствовав на себе долгий взгляд. И мурашки невольно пробегают по шее, так что едва отделываюсь от желания провести по ней рукой. Не в смысле, что Руслан смотрит как-то многозначительно, просто… он смотрит, ну. Я снова не невидимый только для него. «Что?» — проговариваю одними губами. Руслан коротко дергает головой, типа, «Ничего», и отворачивается, когда Нинка спрашивает, подойдет ли Алла. — Неа, — Руслан берет со стола банку пива и откидывается на спинку дивана, безразлично дергая плечами. — Занята. Теперь я уже сижу пялюсь на него, как дурак. На отросшие немного корни, которые на контрасте с черной краской выглядят… рыжее, чем они есть на самом деле. Там же больше каштанового. Но так ли хорошо я это помню? Наблюдаю, как под приглушенным освещением гаража его глаза кажутся то совсем темными, как у меня, то каре-золотистыми. И взгляд их снова, дергая за нитки беспокойной памяти, что-то грустно, напряженно ищет в пустоте, когда Митяев его не отвлекает своими вопросами. О чем он думает? По-прежнему о Ростике? О том, что сам бы с удовольствием пропал на каком-нибудь посвяте с людьми, ничего не знающими ни о нем, ни о мертвом парне, ни о его трагедии? — Все, я домой, надо прилечь, — говорит Нинка спустя час, поднимаясь с дивана и неуклюже разминая затекшие ноги. Митяев ноет, что ему еще не охота уходить. — Ничего. Я провожу, — подрываюсь за Нинкой. Потому что делать мне в гараже нехуй, обсуждать с ними свой универ и мои дела я не планирую, как и слушать дерьмовую музыку Пасечника, и еще потому, что не хочу оказаться один на один с Русланом на улице, если выйдет покурить. Но он не выскакивает за нами из гаража. Его равнодушное «Пока» не оказывается уловкой для Митяева. Я специально оглядываюсь в конце дороги и еще раз — у Нинкиного дома, но нас никто не преследует. Он реально, быть может, забил? Мало ли других тайн Ростик унес с собой в могилу? О которых теперь никто не расскажет наверняка. Провожаю Нинку до самой квартиры. Отказываюсь от ужина, который предлагает ее гостеприимная мама, иду прохладными дворами, дыша куревом напополам с неповторимым ароматом уходящего лета, к себе… Я как-то успокаиваюсь, бдительность, что ли, теряю, в следующие пару недель. Этот странный выгул в гараж теряется и замыливается в памяти на фоне всего, что происходит в жизни. Преподы, давшие нам недельку на адаптацию, вдруг решают вывалить аномальное количество материала, стращают курсачом и проектами, о которых надо «думать сейчас, пока не станет поздно». Я уже не по фану домашку начинаю делать прямо на обратном пути, иногда и стоя в толкучке где-то в тамбуре, а из необходимости. Все-таки час одной только электрички вылетает в противном случае впустую, а дома мне хочется хотя бы по часу перед сном тратить на плевки в потолок, серик или комп. В конце второй недели мы с Егором уламываем Димона на повтор вписки. И я впервые просыпаюсь с дикого бодуна на чужом матрасе в чужой хате с кучей пропущенных от мамы. О том, что мне было охуительно весело, говорит пять десятков фоток в памяти телефона, где я на столе, я в обнимку с Аней под столом, где пью шот водки, губами поднимая его с пола, где я с сигаретой в ванне Димона полностью одетый и насквозь мокрый… Раскалывающаяся башка еще сутки учит меня, что мы больше никогда не будем злоупотреблять на радостях вписками у Димона. Мама накидывает лещей за пропущенные звонки. И еще неделю я веду себя как пай-мальчик. За это время мы с Русланом еще пару-тройку раз, поразительно редко после совпадений первой недели сентября, пересекаемся перед утренней электричкой. Он молча смотрит на меня и отворачивается. Я поступаю так же… Странно. В прошлом году мне так легко было заговорить с ним. О чем угодно. Да хоть «Привет» или «Ты сделал домашку по алгебре?». Стрельнуть ему сигу. Просто рядом постоять, не мучаясь ужасной, нервирующей неловкостью из-за чувств его брата. Ростик, ты оставил своего близнеца с огромной дыренью в сердце и целым багажом не его проблем. Теперь я представить себе не могу ситуации, в которой бы заговорил с ним первым. И я запоздало догадываюсь: мы не случайно стали реже встречаться на платформе, это Руслан старательно теперь меня избегает. Стоило один раз заметить его у касс, где он торчал до последнего, пока электричка не подошла, а потом прыгнул куда-то в хвост, не ища меня взглядом. Надо же. Теперь мы поменялись местами? И я аж дергаюсь, когда шестнадцатого числа мне звонит чем-то обеспокоенная Нинка и сходу перебивает мое ноющее: — Нин, если это то, о чем я думаю, я не пойду с тобой в этот раз, даже не… — Да я сама не иду. Руслан очень просил тебя позвать. Хочет с тобой поговорить. Что-то важное. Опять? А на этот раз что? Руслан нашел стопку неотправленных писем в тумбочке у Ростика? Но из меня будто бесконечным летом и началом сентября, когда Руслан наконец остыл, вымыло весь страх насчет тех фоток. Я долго стоял на своей правде. Ничего не знал. С Ростиком не был. И Руслан, как мне казалось, в итоге поверил мне, а не своим страхам. Почему теперь он пошел через Нинку, а не написал мне сам? Мы друг у друга в друзьях в «вэкашке», моя личка открыта. Решил, что Нинке я не откажу? Это да. — Когда? — Часам к девяти. — Поздно. — Только не говори, — ехидно комментирует Нинка, — что спишь в это время. — Ладно, — я соглашаюсь, наверное, потому, что реально рискую не уснуть, не узнав, ради чего Руслан аж через Нинку выдергивает меня к гаражу, — подойду. Передай ему. Часть домашки делаю в электричке на обратном пути. А оставшуюся — уже дома, поглядывая на часы в ожидании девяти. — Пойдешь куда-то? — интересуется мама, прищурившись, когда по-тихому обуваюсь в прихожей и снимаю с крючка ветровку. Она все еще ездит мне по ушам, что гулять я могу где угодно и сколько душа велит, но на звонки отвечать и предупреждать обязан. Сам в курсе, что накосячил. Но, походу, вину я за прошедшую неделю, готовя ужины к ее возвращению с работы, загладил достаточно, чтобы получить беспечное «Ок» в ответ на: — Прогуляюсь… Час, не больше. А может, и меньше. На улице уже темно. Я не помню таких же теплых сентябрей. Достаточно ветровки поверх тонкой кофты с рукавом, чтобы чувствовать, что в этой одежде не околею. Иду к гаражу, не думая о том, что за разговор меня ждет, но… когда выруливаю на знакомую дорогу среди однотипных коробок, пульс невольно учащается. Не сомневаюсь, что фигура в капюшоне, от которой идет сигаретный дым, под нерабочим фонарем — это Руслан. Ждет меня прямо на улице, и я теперь даже не знаю… а остальные вообще внутри, или это все-таки настоящий разговор тет-а-тет? У Нинки я не додумался уточнить. Расслабился. И бдительность потерял. — Привет, — произношу осторожно, подойдя на расстояние в пару шагов. Руслан оборачивается, и я дергаюсь, поймав его взгляд в полутьме. Пьяный, поплывший. Сигарета подпрыгивает на нижней шершавой губе. Руслан изображает что-то вроде улыбки, но выглядит она как оскал. Мне вспоминается, исподволь поджимая грудь тем же страхом, ночь школьного костра. Он тогда надрался куда хуже, но… блядь. Руслан производит пугающее впечатление, когда под градусом. — Привет, — говорит он хрипло, не с первого раза попадая пальцем по колесику зажигалки. Подносит огонек к уже зажженной, почти дотлевшей сиге, зажатой в губах. Отпускает кнопку зажигалки и приглушенно ржет. — Бля… горит. Слышу теперь, что в гараже играет музыка. И голос Митяева слышу тоже. Не успеваю спросить, зачем Руслан меня звал. Как-то подвести, нервно подпинывая камушки на асфальтированной дороге, к тому, что мне бы побыстрее узнать, чего стряслось, и идти домой. Но Руслан вдруг сам тянет, сплюнув сигарету: — Митяев говорил, что ты пидор… И у меня подкруживается голова. Как будто мы снова там, в конце мая или начале лета, и его на лоскуты рвет от темы с запиской Ростика. — Ты опять, — выдыхаю сдавленно, сквозь неприятный спазм в горле, мечтая по щелчку пальцев оказаться на пороге своей квартиры, — Руслан, я же уже говорил, что… — Ты говорил, что с ним не был. Я не дебил и не глухой. — Руслан делает шаг мне навстречу, а я машинально отступаю назад и, чертыхнувшись, врезаюсь спиной в фонарный столб. Чувствую, как от Руслана несет алкоголем. Какие у него горячие, мать его пальцы. Он не впивается мне ими в горло, нет. Он туда ладонь кладет, как будто бы для себя, чтобы легче было взгляд на моем лице, опустив вниз, сфокусировать и тупо держать равновесие. — Но сам по себе… ты как? М? — Ты до сих пор не можешь успоко… — и кто мне сказал, что бычить этим раздраженным тоном на пьяного в сраку Руслана — отличная, безопасная затея? Что стоило вообще приходить сюда, хотя о чем еще Руслан мог настраиваться поговорить, не извиниться же за доебы? — Да, блядь! — взрывается Руслан моментально, окатывая меня духом спирта изо рта, и стискивает пальцы на моей шее. Он не перекрывает кислород, но меня трясет от ощущения силы, которую он сдерживает. И я вцепляюсь в его запястье, будто реально смогу оторвать его от себя, если Руслан решит меня затылком ебнуть о столб. — Да, сука, я не могу успокоиться! Думаю про это постоянно, понял?! У меня там и тут… — он задыхается, не отрывая от меня бешеного взгляда, и у меня ощущения сейчас, как у бабочки, которую насадили на иголку, чтобы ее засушить, нахуй, — …там и тут жизнь какая-то, ебать, идет. А я думаю о том, пускал ли ты слюни на моего брата. Потому что ты мог, Тихий. И он это видел… он тебя хотел, блядь. У него в истории поиска твоя страница просто, сука, везде… Пульс бьется в висках и в шее под его пальцами, выдавая с потрохами, каким ужасом меня окатывает. Так вот оно что. Руслан уже почти успокоился, но включил его комп. Когда у Ростика кончатся гребаные скелеты в шкафу и сколько еще там меня? — Что в тебе такого особенного-то, я не понимаю, — шипит Руслан, не ослабляя хватки. — Я не знаю! — ору, впившись в его запястье. Руслан даже бровью не поводит и не морщится. Будто его комар укусил, хотя я чувствую, что у меня под ногтями остаются ошметки его кожи из ссадин. Мне так, сука, страшно становится по щелчку в башке, что он не остановится, пока из меня по слову не выбьет то, что хочет услышать. — Нет нихуя особенного! Мне насрать, хотел он чего-то или нет! Даже если я пидор, это вас с ним не касается, — хватка Руслана слабеет всего на мгновение, но этого оказывается достаточно, чтобы просунуть ладонь между шеей и его пальцами и вцепиться в нее со всей дури. — Насрать! Он мертв! Он не хочет уже ничего и никого, а я… я хочу уйти, отпусти меня, сука! Набираю воздуха в легкие и начинаю орать во всю глотку так, что где-то вдалеке в ответ начинает громко, агрессивно лаять дворняга. Руслан залепляет мне рот свободной ладонью. Брыкаюсь, заезжая ему по ноге. И Руслан вдруг резко отступает на шаг, убирая руки. Но не потому, что я могу помериться с ним силой — только в фантазиях, разве что. А потому, что дверь гаража открывается, и в хлынувшем наружу свете появляется Митяев. Тяжело дыша, я прислоняюсь к нерабочему фонарю и растираю горящую шею. — Что происходит? — Митяев переводит пьяненький взгляд с напрягшегося дико, как загнанный в угол зверь, Руслана на меня и обратно. — Ничего. Тихий, — сипло произносит Руслан, — путает берега. — Эй, эй, брат… Нинка, — мрачнеет Митяев, кинув на меня лютый взгляд. Он мне не защитник, — тебе не простит… — Нинка дома, — бросает Руслан. Он брезгливо отталкивает меня в грудь, напоследок впечатывая в столб затылком и спиной, и сплевывает мне под ноги. Вскрикиваю от боли, обиды и нечеловеческой жажды броситься на него со спины. Сука. Ты просто сука! Но я стою, силясь отдышаться, и сглатываю кровь из прокушенной губы. Дверь гаража захлопывается, и я остаюсь один в темноте улицы, слушая далекий заливистый лай.