Бёрн

Руслан

Год назад никто ни хрена у меня не спрашивал. Как будто мне снова было пять, и я ногами и руками цеплялся за впившегося в ответ Ростика и вопил с ним в два горла, что никуда не поеду. Тогда мне сказали: «Это уже решено, Руслан. Поедешь». И тут так же. Даже слова те же. Решено. Поедешь. Полетишь, сука, с ускорением. Вот сопли со слезами вытрешь — и вперед. Там мама. Ты же хотел маму увидеть. Ну! Хотел. Когда мне было пять, меня погрузили в самолет и отправили во Владик, за тысячи километров от родного дома. В дыме детских воспоминаний осталось, как папа раздраженно дергал меня за подбородок, хлопал по спине, сквозь зубы требуя не реветь, и виновато оглядывался на других пассажиров. «Ребенку плохо? Что с ним?» Да так. Его вторую половину и маму там где-то оставили, а его волокли неизвестно куда и неизвестно к кому. «Ты с дедушкой познакомишься!» Ага. Тем самым, который, как я понял намного позже, спал и видел, как бы папа свою сучку бросил и приехал обратно на Дальний, где для него все готово. Место, карьера. Греби бабло, не хочу. Нарожала тебе щенков? Одного потянем. Поднимем. Двоих не бери. Муторно. Не каждая баба впишется. Хотел маму увидеть, когда мне было семь. Когда в первый класс шел, сжимая сухую руку деда, и представлял, как где-то шагает с рюкзаком и букетом мой Ростик, стискивая мягкую мамину ладонь. Каждый раз, как она звонила и спрашивала ласковым голосом, от которого щипало в носу, хорошо ли я ем и нашел ли в школе новых друзей. Когда Ростик вырывал у нее трубку и болтал со мной обо всем на свете целыми часами. Хотел увидеть их. Прижаться, вдохнуть их родной запах. Ну пожалуйста, сука, неужели нам не по карману слетать к ним на лето или пригласить их сюда? Хотел туда, к ним, даже когда звонки из дома становились с годами все реже и короче. Когда папа, заебавшись с моими слезами, сделал поворот на сто восемьдесят и начал обнимать меня, говорить со мной перед сном и засыпать дорогими подарками. Как ни пытался быть папой, а не отцом, ее он заменить мне не мог. Не мог ничего поделать с тем, что временами я слышал голос Ростика, вертел головой и надеялся увидеть его улыбку. Так странно. Ваш мальчик никогда не слышал собственного эха? Хотел обратно, когда мне было восемь и папа привел домой незнакомую женщину и представил как свою невесту. Я нутром чуял уже тогда, что Юля расширит ту пропасть, через которую мы с папой лишь слегка дотянулись друг до друга и коснулись пальцами. Хотя я еще не знал, разумеется, что через два года у нас с Ростиком появится сводная сестра, и что дело окажется не в самой Юле и каких-то коварных намерениях с ее стороны. Просто папа, чувствуя поддержку и одобрение дедушки, только семью с ней назовет по-настоящему своей, и моя сестра быстро заменит ему плоды неудавшегося первого брака. От Юли я не ловил негатива. Не, она мне сочувствовала всегда. Заботиться старалась, прям чуть ли не в истерики впадала от ушибов и ссадин, которые я приносил из дворов, шмотки мне ходила покупать, готовила вкуснее, чем папина домработница, катала на своей новой тачке в школу, и, наверное, так-то, назад оглядываясь, на мне набила первые «мамские» шишки и набралась опыта перед рождением собственного ребенка. Может, даже по-своему любила она меня и… любит до сих пор. Честно, Юля на долгое время стала моим единственным другом во Владике. С ней дома я не чувствовал себя одиноким, как с папой, который умел потеряться в пятикомнатной хате и пару раз за вечер дежурно выйти спросить, открывал ли я новые диски для плейстейшн и че у меня там в школе. Оценки, одноклассники, как вообще? Нормально. У меня на все был один ответ. А че я должен был сказать? Папе-то, который больше мозгоебли от деда ненавидел только мои слюни и сопли. Что меня люто чмырили за его бабки, за тачку, на которой меня привозили на уроки, как мажора какого-то? За лишние карманные деньги, которые из меня быстро, классу к четвертому, прочухав, что жаловаться не побегу, начали трясти? Сказал бы кто тому мелкому пиздюку, что давать ебанавтам нельзя было ни копейки ни в первый, ни во второй раз, ни тем более в третий и десятый. Что надо было упираться, орать как резаному, вести себя как мажору, звать классную, папочку, да хоть папу римского — и обидчики бы отстали от проблемного визгливого пиздюка. Но они привыкли к моему безропотному, тихому «На, берите» и больше не слезали со своей дойной коровы. Папе я сказать боялся, хотя он бы моментом, думаю, поставил их на место. Юле стеснялся. Она так переживала из-за обычных-то ссадин и болячек. Я представлял, что она придет в школу разбираться, что эти старшаки-ебанаты оскалятся и начнут обсуждать вслух и погромче, как умели и делали на моих глазах не единожды с другими мамами, ту модную телочку. Что будут свистеть ей вслед, смутят ее или обидят матом… и у меня в глазах мутнело, епт, как при обмороке. Не. Ни за что. Юле я ни слова про проблемы не говорил. Было проще отдать бабки. Че я, без чипсов и пепси прожить бы не смог? Для Юли у меня в школе все было на мази. Я показывал ей из окна тачки на чувака из параллельного класса, который подъезжал к школе в автобусе всегда почти в одно и то же время, и говорил, что это мой кореш Олег. Он такой занятой, представляешь, прям серьезно к учебе относится, и секций у него полно, так что он никак-никак не сможет ко мне прийти поиграть после уроков. Но ничего, я с ним прогуляюсь сегодня до его баскета. А завтра мы, может, погоняем с ним в футбол. Мячик? Да у него есть. Не надо, Юль. Мяч она мне все равно купила. И я выходил, как дурак, с ним под мышкой, плелся за три двора от нашего и там сидел с ним на скамейке и смотрел, как играют местные пацаны. Или, если на коробке никого не было, гонял мяч из угла в угол и бубнил себе под нос, как футбольный комментатор, воображая голевые моменты. «Мой кореш Олег», и хуй знает, как его звали в реале, сам того не подозревая, однажды переломил для меня ход школьных событий. К началу седьмого класса я резко вытянулся. Мой Ростик, там, наверное, тоже, только я от него давно ничего не слышал. Они с мамой уже год как переехали в новый район, обещав при последнем созвоне как-нибудь передать мне контакты, но с тех пор так и не позвонили с нового домашнего. Я завел себе, подсмотрев за одноклассниками, страничку в «ВК», но Ростика там еще не было, я искал… И наверное, я мог бы, приложив больше усилий, выйти с обоими на связь. Но не представлял, зачем мне это. Меня так, блядь, коробило, что все последние разы это я звонил и жадно хватал скупые подробности их жизни. Это я рвался услышать их и украсть их внимание на каких-то гребаных полчаса в месяц. Ощущение, что им на меня было тупо наплевать уже и они хотели, но не знали, с какими словами поскорее положить трубку. То мама была слишком уставшая после работы и невнятно угукала на мои рассказы про мелкую, которой я вчера на прогулке с коляской показывал чаек. То Ростику пора было бежать к его дружбанам на футбик — проклятый футбик! — или в ближайший ТЦ. Я злился на них. Со смаком продумывал, как пошлю их, вот только попробуют позвонить спустя год, да хоть матом, чтобы знали, как меня игнорить. Не хотел больше делать никаких первых шагов. Если понадоблюсь, номер мы не меняли. И пусть временами, домашку делая, я гипнотизировал через открытую дверь трубку стационарного в коридоре и надеялся, что раздастся заветный звонок… Неважно. Возвращаясь к «моему корешу Олегу» и резкому росту перед седьмым. Я оглянулся на своих обидчиков из девятого на линейке, прикинул наши сравнявшиеся габариты и вдруг с небывалым воодушевлением понял, что могу дать им сдачи. Только как? Сказал бы, что не дебил — руками махать на удачу, решив, что я, как в любимых папиных боевиках с Сильвестром Сталлоне, всех ща раскидаю на раз-два, но… да, был дебилом. Денег я с собой больше не носил, да и Юлю просил не подбрасывать до школы. Не маленький, сам доеду. Можно было сделать вид, что кошелек при мне, и сунуть его на верхнюю полку в прихожей. Так эти ебанаты выдумали, что отожмут у меня наушники. Клевые синие, которые я у папы без какого-либо укола совести потребовал, когда тот извиняться пришел после очередной нашей ссоры на повышенных. У меня будто щелкнуло что-то моментом в башке. Деньги я еще бы стерпел, наверное, но второй раз унижаться и папу прощать за откуп в виде подарка? Гордость бы не позволила. В раздевалке, где они меня зажали под крючками, я бросился на чела пониже. Думал, вывезу на факторе неожиданности. Окей, чела я с ног свалил, но все остальные на меня бросились скопом и так надавали по почкам… Сука, я неделю спать на спине не мог. Как от Юльки скрыл, до сих пор не понимаю. Когда ни она не смотрела, ни папа, ползал по стенке, кривясь от боли. Ездил в автобусе без наушников, скрипя зубами от обиды. Надо было что-то решать. И как же я долго яйца в кулак собирал, чтобы завести за ужином разговор издалека, типа, мой кореш Олег тут записался на муай-тай, и я тоже хочу. Папа неожиданно загорелся этой идеей. «Да! Давно было пора тебя на секцию отдать!» Он как будто в целом очнулся и вспомнил, что у него сын есть, который плавает без дела по улицам Владика, как говно в проруби. Я немного очканул, когда папа попросил номер отца Олега, чтобы узнать, где секция и сколько стоит. А я ебу? Я листовку вообще увидел на двери падика и нарисовал себе в голове, как с вертухи чисто по-тайски даю тому жирному борову, который усвистовал в моих синих наушниках после школы. К счастью, эту же листовку видела и Юля. Зачем Руслана обязательно к Олегу записывать? Вот у нас тут недалеко, в соседнем дворе. Руслан, нормально? Да вообще заебись! Занятия боксом оказались полной жестью. Я до муай-тая из спортивного пробовал только плавать, бегать на физре кругами и по коробке гонять в одинокого футбольный мяч. О чем вообще речь? У меня физуха была нулевая. Тренер посмотрел на меня внимательно на первом пробном занятии, прогнал через разминку, отвел в сторонку и очень серьезно спросил, зачем я пришел? Поздновато. С группой твоего возраста поставить никак не могу. Дядька был суровый. На таких смотришь и сразу понимаешь — хоть усрись, не обманешь. Сказал честно. Надо навалять одним ебанатам. Тренер без тени улыбки предупредил, что если научусь нормально, за использование рук и ног вне ринга и присесть можно. Давай для начала научим тебя защищаться? Не муай-таю. Защищаться. Слово он свое сдержал. Хотя весь седьмой класс практически он меня в хвост и в гриву гонял по общей физической подготовке вместе с группой малышни десяти лет. Смешно? Да нихуя. Эти карапузы носились, как метеоры, а я бежал за ними в хвосте с подыхающей дыхалкой, не понимая, почему я такой, блядь, дед, и просил только пощады. «Потерпи, — повторял тренер. — Больно, неприятно, не хочется. Скучно, ударам не учу, как физра, все знаю. Но надо. Тело, — он мне шлепнул по вялому животу, — сделать тебе надо. Каркас». Но слово сдержал. В конце каждой ОФПшки он учил меня базовым блокам. Как от ударов уходить. Мне нравилось. Чувствовал себя немного ниндзей, когда спустя пару месяцев, попавшись ебанавтам на глаза, смог красиво, вывернувшись из-под их клешней, удрать. Вытянувшиеся лица обидчиков стоили того. А я всего лишь стал чуть ловчее мешка с картошкой. Тренер оказался прав. И мышцы болели, и мозг вопил «Давай в кровать после школы. Уворачиваться ты уже научился. Хватит». Но Семен Григорьевич стал моим вторым другом после Юли во Владике. С ним всегда было интересно поболтать после тренировки. («Никакого трепа во время, Костров! Дисциплина. Малышам плохой пример не подавай».) Жизнь обсудить, даже музыку, Ростика, терки с отцом. Папа ждал от меня каких-то безумных результатов и ни с того ни с сего купил «лапы», чтобы я показал ему пару ударов. Как бы меня ни взбесило разочарование, отразившееся на его лице, когда я сказал, что еще даже не приступал к ударам, секцию я отказывался бросать. Влился, привык. Бежал туда как на праздник, честно. Дыхалку в норму привел. С удовольствием следил за трансформацией своего отражения в зеркале. Интересно, а Ростик?.. С его футболом. Он как?.. В восьмом классе Семен Григорьевич перевел меня в группу постарше. Ебанаты уже не цеплялись ко мне, поняв, что я вывернусь, как человек без костей, из любых тисков, в какие они могли меня зажать. А большего — и хитрый Семен Григорьевич на то и делал ставку, походу — мне было вне ринга и не надо. В моем девятом духа бывших обидчиков уже не осталось в школе. Других энтузиастов мне навалять банально не нашлось. Кто-то видел, как я физруку показывал по его просьбе один прием, которому меня недавно наконец научили, надо же было похвастаться, и слухи быстро по школе разлетелись. «К этому лучше не лезть». Так что я занимался и удары оттачивал, догнав спустя два с половиной года свою возрастную группу, чисто по кайфу. Люлей отхватывал от Семена Григорьевича, когда покуривать начал. («Ты для чего над дыханием работал, бестолочь? Выплюнь дрянь изо рта. Тридцать отжиманий, скакалка».) Но я тогда с жиру бесился. Покуривал по мелочи, чтобы запахом курева выводить отца, отношения с которым вошли в терминальную стадию. Я уже мог открыто посылать его нахуй, если тот пытался по старой привычке на меня спустить накопившийся на работе пар. Мне кажется, он начал меня, как и некоторые одноклассники, побаиваться. Когда я обогнал его в росте и мог так треснуть по шкафу, что… В общем-то, после одного раза, Юльку с Машкой испугав до чертиков, я больше не трескал. Но зарубка где-то в голове у отца осталась. Он-может-въебать. Я обещал Семену Григорьевичу, что не ударю, как умею, того, кто не умеет так же. И ни папе, ни Семену Григорьевичу не довелось увидеть, что я нарушил данное обещание в одиннадцатом классе, когда чувак из параллельного что-то вякнул про «видно породу Костровых». Но тогда я видел, прикидывая перспективы, что мои дни в отцовском доме сочтены. Мне выпускной класс осталось пересидеть. А дальше папа, получив очередной одобрительный кивок деда, сплавит меня обратно. Наигрался. Не смог. Ребенок, наверное, бракованный оказался. Щенок не той породы. Папа все чаще издалека заводил разговоры про мать, про то, как она рада была бы меня увидеть. Ха. Да я понял, понял, что мне лыжи намыливали для резкого старта восвояси. Но мать приплетать не стоило. Якобы она ждала меня. Не. Я уже к ней не хотел. Когда она в первый раз не позвонила мне даже на день рождения и не прислала «Почтой России» открытку с огоньком на ножках, как делала все предыдущие годы, я думал, что это шутка какая-то. Что папа откопал открытку в ящике первым и куда-то спрятал, чтобы меня наказать. Мы как раз накануне в пух и прах разосрались из-за порнухи, которую он нашел у меня на компе. Но когда папа пришел мириться с новым телефоном за спиной, он не притащил никакую открытку. Ее не было в почтовом ящике и на следующий год, и на следующий. Как так вышло-то, блядь, что я для обоих родителей оказался ненужным сыном? Где я накосячил? Что пошло не так? В середине десятого я предпринял последнюю попытку выйти на связь. Нашел-таки страницу Ростика в сети, написал ему, волнуясь почему-то страшно, хотя старался убедить себя, что это не стыдно… что он бы сам меня нашел, но у меня нет аватарки в профиле. И он тоже мог бояться, стесняться после долгого молчания, как и я, ведь он мой близнец, он моя вторая половина, фантомные боли от потери которой я чувствовал в районе солнечного сплетения спустя годы, как бы ни пытался убедить себя, что Рост козлина, бросившая меня без ответа и привета. Спросил, не хочет ли он встретиться. «Я вот думаю в Москву поступать. Еще полтора года, и буду там, у вас. Можно пересечься. Я хочу. Ты как?» Ростик ответил спустя день с небольшим, хотя я видел, что он заходил в сеть несколько раз. Типа, да, будет круто. Увидимся, брат. Так и написал. «Увидимся, брат». Меня терзал потом, не отпуская, жуткий вопрос, предчувствовал ли Рост, понимал ли что-то… по своим болям? Боялся ли, что даже это «увидимся», обещавшее ему еще полтора года минимум, — наивная, несбыточная мечта? Или надеялся проскочить?.. Ну почему, почему, блядь, он не сказал нашей маме! Не обратился к врачу? Не бросил ебаный футбол? Я не знал до последнего. Как и папа, потому что моя мать позвонила ему, рыдая, уже с поминок, приняв несколько рюмок водки. Но я что-то почувствовал накануне. Заснуть никак не мог, растирая странно нывшую грудь. Думал, что неудачно потянул мышцу на тренировке. Под утро на двор опустился густой туман. Из окна плохо было видно, где кромка моря в дымной мути соприкасается с еле посветлевшим небом. Помню, как слипались глаза, как хотел наконец уснуть, не дожидаясь солнца, и вдруг дернулся, будто от короткой болючей судороги. Что это было? Страшное совпадение и случайный спазм в мышце, перетруженной в зале? Я же не мог на самом деле ощутить, что случилось с ним там, за тысячи километров и несколько часовых поясов? Но я вспомнил про эту судорогу сразу же спустя три дня. Когда папа за ужином, подняв трубку, сказал, что сейчас не время. Потом раздраженно попросил не реветь и говорить внятно. Выслушал с таким окамешевшим лицом, что у меня моментом заложило уши, и в них отдался гулкий, испуганный стук сердца. Оно. Это было оно. Папа переспросил «Точно?», будто речь шла о какой-то неприятности на работе, уплывшем из-под носа тендере — по крайней мере, я надеялся, что он вздохнет, положит трубку и пожалуется Юле именно на это. Но я уже слышал «Не реви», которое он говорил только близким. И когда папа сухо сказал «Понял, перезвоню», положил трубку и произнес: — Ростислав умер. Сегодня были похороны, — я будто пять минут, что он слушал мать в трубке, уже, балансируя на хлипком плоту, тонул в мутной, вязкой агонии и знал, что он скажет это. Оно было неминуемо. — Господи! — вскрикнула Юля, прижав ладонь ко рту, и только ужас в ее глазах, когда она обернулась на меня, выбил последнее спасительное «Не может быть» у меня из-под ног, и я провалился в бурлящее месиво. Лицу и груди стало жарко. Сердца я уже не слышал из-за частоты его стука. Я сознание потерял. Когда очнулся, Юля пихала под нос смоченную нашатырем ватку, дрожащими пальцами растирая мой ушибленный затылок, и орала на гремящего ящиками отца, что просила вызвать скорую, а не искать для меня бухло. Где-то в гостиной Машка заливалась ревом, не понимая, какой Ростислав — котенок, может? — умер… Виски мы с папой пили в гробовой тишине на кухне, когда бригада уехала, а Юля ушла утешать и укладывать Машку спать. За окнами, распахнутыми в прохладный летний вечер, кричали чайки. То ли ветер шумел, то ли меня штормило и догоняло раскатами после обморока и суеты бригады, долго уговаривавшей на таблетки, а может, все и сразу. В мой рокс сорвалась с носа одна слеза, потом другая, третья... Они сами потекли из глаз, ничего ведь даже не намекало и не щипало, бурным потоком. Все происходило со мной как в тумане. Какие-то эмоции. Слезы. Тошнота. Снова слезы. Беспробудный сон, мятая кровать, от которой тошнило тоже, обеспокоенный голос Юльки за дверью. «Он уже полдня проспал… Я разбужу. Надо. Ну как не надо? Он же так совсем…» Будто издалека, как за персонажем из рпгшки, я наблюдал за телом, которое ходило по квартире или двору кругами, не находя ни одного квеста, который бы его отвлек. Моего Ростика больше не было. Вообще. Ни забывшего меня, ни обещавшего все-таки встретиться. Никакого. Не было. «Увидимся, брат». Да забей, можем не видеться. Ты только маякни… скажи, что это какая-то злая шутка. Что ты где-то еще есть. Отец с барского плеча дал мне две недели. А потом запретил Юльке носить мне еду в комнату, велел выйти уже наконец к столу. И там, не разводя лишних сантиментов, заявил, что они с мамой договорились на мой переезд к ней. Юлька заплакала, уронив лицо в ладони, а я просто поковырял вилкой свою любимую лапшу с говядиной и даже не смог удивиться. Вот как. А может, не надо? «Это уже решено, Руслан. Поедешь. Маму надо поддержать. Вам сейчас с ней надо быть вместе». Два чемодана с собой. Рюкзак в ручную кладь. Остальное должны были мне привезти через две с половиной недели грузоперевозкой из Владика. Отец башлял. Ну разумеется, каких денег не заплатишь, чтобы закрыть затянувшуюся на семнадцать с лишним лет историю? Я ссал весь полет, что мать начнет рыдать прямо в аэропорту, как только увидит его лицо. Но отец мне и такси оплатил до города. Ничего не случилось из ряда вон. На пороге нового дома мать обняла меня, неповоротливого, застывшего, как статуя. Обтерла по рукам, пощупала щеки, улыбнулась сквозь силу — было видно, что она этого не делала уже месяц и разучилась напрочь. Спросила, голодный ли я, и, не дожидаясь ответа, потащила кормить супом с тефтелями. Она ничего о нем не говорила. Спрашивала про Владивосток, слушала со слабой улыбкой про Машку и Семена Григорьевича, давшего мне с собой в дорогу книжку по боевым искусствам. Я еще не знал, что имя Ростика для меня впервые прозвучит только к концу сентября, когда пойду в лицей. И что могилу буду сам искать, солгав матери, будто иду купить тетрадок на новый учебный год. Не помню в деталях, как пережил первые сутки. Помню только, что колотило от озноба. Как было жутко засыпать в комнате Ростика, разглядывая в свете включенной настольной лампы его плакаты на стенах, потухший монитор в слое пыли. Забытый и скукожившийся огрызок яблока между блоком питания и столешницей. Его вырубленный телефон, оставленный вместо закладки в учебнике по матеше. Кубки и грамоты на полке, футбольный мяч с чьим-то помадным поцелуем. — Можно, — спросил я хрипло на следующее утро, истерзанный серией ночных кошмаров и ощущением, что кто-то сидел на краю кровати и смотрел, как я сплю, — я буду… в гостиной ночевать? — Хорошо, — мама даже не отвлеклась от мытья посуды и не спросила, в чем дело. Они с Ростиком жили в потрепанной, но неплохой трешке: все-таки отец не пиздел и помогал им деньгами, когда мы уехали. И хотя имени Ростика мы с мамой избегали оба и смотрели друг на друга, как на предателей ебаных, если у кого-то оно все же срывалось с языка, мы негласно оставили его комнату почти нетронутой. Иногда я сидел там за столом со своим ноутом, делая уроки. Протирал пыль по мелочи, стараясь вернуть вещи на их места. Мама нервничала молча и про себя, но я видел, как ее начинало трясти, если я забывал вернуть учебник за десятый с вложенным в него телефоном ровно на нацарапанное по лаку «мтмтк хйня». Она убиралась во всей квартире, и в комнате Ростика тоже. Раз в две недели стирала постельное белье на кровати, открывала проветривать окна. Иногда меняла шторы. Может, первое время мне и казалось это жутким. Будто Ростик продолжал там жить, просто, вечно занятой футболом или тусовками с друзьями, не пересекался с нами в стенах квартиры. Уходил до того, как мы просыпались, и приходил далеко за полночь. Но я привык к этому, как и к многому другому. К тихому, похожему на поскуливание, плачу мамы на кухне по ночам. К тому, что меня таскали по врачам в обязательном порядке, и даже когда все анализы показали, что мне можно в космонавты, я продолжал отбивать пороги поликлиники, пока не выучил фамилии на табличках всех кабинетов. К тому, что мама врала своему психологу. И мне тоже врала. Ну так… и взятки гладки. Я врал ей в ответ. Что шатаюсь по магазинам и дворам с какими-то новыми друзьями вроде кореша Олега из Владика — у меня был уже опыт с воображаемыми людьми. Куда угодно хожу по делам, а не просто на улицу за угол дома, чтобы там посидеть на скамейке и побыть наедине с собой. Я дни считал, когда кончится мамин отпуск, продленный в силу обстоятельств ее сердобольным начальником. Но он все тянулся, мама взяла дополнительный за свой счет и целыми днями занималась дома стиркой-готовкой-глажкой и бесконечными сериалами на ТНТ. Не думал, что придется идти в лицей. В его класс. Че за бред-то вообще? Вокруг было столько школ. Я вообще надеялся, что проскочу на домашнем обучении. Сентябрь так и просидел. Может, дай мне мама раньше ключи от гаража, я бы заперся там на весь одиннадцатый, но… дома мне стало совсем невыносимо. Двух месяцев хватило с головой, чтобы понять: я маме легче не делаю, а она своим «Все хорошо, все просто прекрасно, ты будешь кушать?» не делает легче мне. Выход был один. И я согласился на очное в гребаном лицее. Вот уж не думал, что там, среди его друзей, на какое-то время задышу свободнее. Эти Митяев, Алла, Железняков и Пасечник, да даже впоследствии и Нина с ее корешем, который мне сигу стрельнул у ворот, — они приняли меня. Как собрались вокруг моей парты после первой контрольной, так больше и не отлипали. Все, свой. Погнали. Куда? Да мы вот к Пасечнику на дачу после уроков, тут на автобусе полчаса в одну сторону, погнали, все равно делать нехуй. Не домашку же, ха. Я думал, это временный эффект. Шок, что угодно. Бля, да к ним в одиннадцатый заперся близнец их мертвого одноклассника, о котором они, оказывается, даже не слышали. Боялся, что зайду в ворота школы на второй день и снова стану невидимым, как там, во Владике. В грушу для битья я бы уже не превратился, спасибо Семену Григорьевичу. Но в неприкасаемого — вполне. Мало ли, будут, очнувшись от удивления и вспомнив, кто я, коситься на меня и прикидывать, че у меня с крышей там, вдруг протекает. Но нет. Митяев, увидев меня в рекреации, подлетел, руку закинул мне на плечо и сходу начал жаловаться на треснувший экран телефона. Потом подтянулась Алла, сказав с лучезарной улыбкой «Здорово, Костров!». В классе нас уже поджидал Пасечник. Он спросил, как я после вчерашнего, и это было так круто. В смысле, что под вчерашним наконец подразумевалась не дикая хуйня вроде ссоры до кровавых соплей с отцом или пугающей привычки матери перестирывать и наглаживать одежду, в которой я пришел с улицы, потому что все остальное в доме уже чистое. А всего лишь перебор с пивом на открытой веранде у Пасечника. Закончилась неделя, другая, за ней и месяц. Я ходил в лицей, как раньше — на муай-тай к Семену Григорьевичу, то есть, буквально летел. У меня появились настоящие, не воображаемые, кореша. Мы шутили и болтали о всякой чепухе, ныли из-за кучи домашки и несправедливых оценок. Гуляли до ночи. Бухали. Я впервые поцеловался с Аллой, впервые… подрочил на свою знакомую, а не на телок из порно. А когда совсем похолодало и пошел первый снег, мы уже пропадом пропадали в гараже, про который ребята мне рассказали. И мать, недовольно скривив губы, выдала мне ключи. Мои друзья все были с какими-то мелкими, дурацкими проблемами, над которыми прикольно было грузиться и сочувственно кивать. Да, чувак, труба. Блин, Алл, жесть, согласен. В смысле, Митьк, если тебе нравится Нина, почему ты до сих пор ее динамишь? Какая-то новая, незнакомая, но очень нужная, с опозданием догнавшая меня жизнь, во впечатлениях от которой я купался и… старательно отгонял, зависая временами, мысли о том, что украл ее. У моего Роста. Я занял его место. Но это же было не так, правда?.. Хуй. Я слышал, просто игнорил и стряхивал с себя побыстрее все моменты, когда ребята, оговариваясь, называли меня его именем. Закрывал глаза на то, как дергались учителя, когда я выходил из-за поворотов. Не обращал внимания на заскоки матери. На работу вышла вот, за ужином стала жаловаться на коллег и сорванные сроки доставок. Потихоньку она начинала принимать новые правила игры. И все же я хотел, чего уж пиздеть, доказать себе и всем, что я не он. Перекрасился в черный. Никогда не таскал его шмотки. Закрыл, как думал, навсегда для себя дверь его комнаты, чтобы не вникать, каким он был — и случайно не влезть в его шкуру. Достало. Когда какому-то хую из параллельного в голову упало, что у меня смех похож на его и он ляпнул, мимо проходя, что сразу видно породу Костровых… может, это проклятое слово меня триггернуло. Порода. Как у щенка. Как дед всегда говорил. Сука, как же долго до меня доходило, что я ненавижу деда. Но я сорвался, лицу и груди стало горячо, как в тот день, когда мама позвонила с поминок по Росту, и сознание тупо выключилось. Обратно в реальности себя ощутил, когда Митяев и Железняков, схватив меня по рукам и ногам, отволокли к подоконнику и вылили на меня бутылку воды. «Рус, ты ебанулся? Да че он такого сказал! Рус, ау, ты тут? Посиди. Сядь. Да сядь ты, бля!» Меня передернуло, когда увидел, как скрючило на полу того пацана. Я же обещал Семену Григорьевичу. И че за зверь взял надо мной верх и шепнул, что слово, данное тренеру, нихуя не стоит? Тревожный звоночек. При мне и так их было предостаточно на целый колокольный концерт. Классуха для перестраховки мне назначила встреч с психологом в расписании больше, чем подготовительных к ЕГЭ. Повезло, что пацан отделался ушибами, да и его родители почему-то не встали на дыбы. Что администрация лицея, пошушукавшись в кабинете директора, мне очередной инцидент фактически спустила с рук, как спустила однажды перегарище после тусы у Пасечника и то, что я с похмелья три урока просидел в мужском туалете в обнимку с мусорным ведром. «Ему тяжело. Мы все понимаем. Да, коллеги?» Но это конкретно меня испугало. Как леща прописало отрезвляющего. К психологу я с тех пор ходил так же исправно, как летом гонял по врачам проверять, нет ли у меня тромбоза или другой херни в организме. Все рассказывал как на духу, выполнял все упражнения Ольги Николаевны и вел ее дневники, спасибо этой чудо-женщине и ее терпению. Это мне теперь уже кажется, что ей малясь не хватало квалификации. И она меня слушала с квадратными глазами и осторожно предлагала своих коллег за бесплатно или полцены не просто так, но я ссал, что другие мозгоправы меня сразу засунут в дурку. Или посадят на колеса. Не. Я лучше побуду пай-мальчиком и послушаю все, что скажет Ольга Николаевна. Даже если надо вести сраные дневники. К чести Ольги Николаевны, никуда она меня не сдала. Я вроде как показывал нормальную динамику. Или надеяться хотел, что отсутствие смирительной рубашки в углу ее кабинета обозначает именно это. Вроде за ум взялся. Отец от меня откупался за кидалово как мог. И не переставая трындел, трубку у Юльки отнимая, когда я домой звонил, что место в универе уже готово. Ты помнишь? Помнишь? Я заплачу. Не беспокойся. Но мне как-то западло было смотреть, палец о палец не ударяя, как тот же Тихий, кореш Нинки с фотиком, который мне в первый день сигарету стрельнул… да и потом стрелял немало, за партой пыхтел и готовился своими мозгами. А я че? Так, на полшишечки, на порог сдам, а дальше папа заплатит и вообще кому надо на лапу даст? Не. Я тоже готовился. Хотел как минимум силы попытать. Физика мне всегда удавалась запросто, матешей я во Владике много занимался от скуки, когда мозг через уши вытекал от плойки. Алла ворчала, что я слишком много учусь. Где-то зимой она затащила меня к себе домой, когда ее матери не было дома. Ну я че? У меня встал от одного соблазнительного «Мы одни», еще до того, как она мою руку потянула к замочку на ее лифаке. Кажется, меня и мою репутацию спасло только то, что я тоже у Аллы был первым. Никакого высшего разряда я в кровати не показывал. Две минуты пыхтения под одеялом — и я больше нервничал, что ее порву, чем бурной радости испытал от внезапно наступившей разрядки. Алла вообще той ночью, походу, не ждала ничего, кроме непосредственно лишения девственности. Это после мы друг на друге научились трахаться нормально, подольше и с кайфом. Но… вспоминать о первом заходе мне особо нечего. С тех пор мы с Аллой начали встречаться. И оказалось, что совмещать усиленную подготовку к ЕГЭ с отношениями не как два пальца об асфальт, когда твоя девушка хочет гулять, тусы, цветы и попиздеть перед сном по телефону, желательно часа два или три. — А ты чего хотел? — поржал Митяев однажды, когда наши девчонки отлучились из гаража. Митяев на Новый год наконец-таки перестал делать Нинке нервы, но он и новичком в мутках, как я, не был. — Вкладываться нужно! Алла вон какая пиздатая. — И Руслан вон какой, — хмыкнул из своего угла Тихий, оторвавшись от работы с фотками в битом-перебитом айфоне. Меня всегда немного восхищало, как он умудрялся на такой параше, где целого экрана осталось процентов шестьдесят, делать годную обработку снимков. Я потом уже узнал, что Тихий, он же Тимур, он же тот-чел-с-фотиком-друг-Нинки-с-пеленок, еще и на компе редачил в свободное время. Все успевал. И с нами зависать в том числе, пусть мне и казалось иногда, что ему тут, в гараже с нами, скучно. Приходил чисто за компанию с Нинкой. Но наверное, Тихий здесь что-то для себя находил. Может, тоже дома было торчать не варик, не знаю. Сидел себе, голову откинув на спинку кресла, вперив в стенку мечтательный взгляд черных глаз. — Че ты там бормочешь? — напрягся Митяев, не расслышав. Его вымораживало присутствие Тихого. И хотя он терпел ради Нинки и ее обиженно надутых губок, он мне иногда под градусом гнал какую-то херню про пидорасню. Че? Бред. Тихого хоть кто-то и хоть где-то с кем-то видел? Нет? Ну и фильтруй базар. У нас во Владике с пидорами был разговор короткий. И пиздили одного патлатого и манерного, случайно залетевшего к нам в девятом, так, как мне и во времена отжима денег не снилось. Он быстро из патлатого стал бритым наголо. В голосе растаяли все сахарные нотки. Так и просидел, не возникая, до десятого, а что уж дальше с ним было, я не в курсе. Но чтобы Тихий? Он же обычный, буквально тихий. Никого не трогает. Сиги мне стреляет. Может, даже Нинку свою к Митяеву ревнует, но тут уж се ля ви, неравная весовая категория. — Остынь, а? — попросил я Митяева тогда и перевел тему: — Лучше скажи, че мне Алле дарить? Плюшевое уже все было, скажет, фантазии нет… Не сразу поймал себя на том, что Тихого как-то… прикрываю, что ли? Отвожу от него ненужную бычку Митяева и Железнякова. Не потому, что он мне первым сигу стрельнул, хотя и поэтому, наверное, тоже. Просто он единственный не оговорился ни разу. «Привет, Руслан». «Рус, дашь списать? Вчера с Нинкой смотрели до ночи… в общем, неважно, у меня по литературе уже параша на параше, очень надо». «Руслан, что-то купить надо в гараж?» Руслан-Руслан-Руслан. Он будто с первого дня видел во мне только меня. Перестроился сразу. И понял по-серьезному, на трезвую, сразу, в отличие от меня: Ростика нет и больше он не объявится ни на пороге школы, ни в этом гараже. Он единственный, кто сказал мне «Дерьмо», когда мать в очередной раз пыталась приписать мне детали из прошлого Ростика. Остальные, если домой ко мне заскакивали и случайно нарывались на подобное, глаза отводили или вид делали, что ничего не слышали. Дух у Тихого был совсем не тихим. Раз ему одному, по факту, хватало яиц не игнорировать слона в комнате. Забавный он был, конечно, в прошлом году. Будто тоже, как я когда-то во Владике, привык быть невидимым и неприкасаемым, только находил в этом сплошные плюсы. Как он заразительно ржал с Нинкой на переменах! Рассказывая что-то в лицах, свободно носился по коридору, разыгрывая одну пантомиму за другой. Ему же похуй было, че про него скажут или подумают. Смелый. Я таким не был. Я за свою компанию цеплялся зубами и без нее уже тупо не вывозил. Оставаться подолгу один на один с собой, дневником Ольги Николаевны или с таявшей, сдававшей после временного просветления имени рабочего загруза мамой… не хватало моральных сил. Я искал встреч, закатывал тусовки и придумывал поводы, покупал побольше пива и энергосов за рекой текшие от отца бабки. Что угодно, лишь бы кто-то из них постоянно был рядом и отвлекал меня мелкими, насущными делами от круговорота мыслей. От впечатления, что его призрак всегда следует за мной по пятам и смотрит через плечо, как я продолжаю его оборвавшийся путь. Сука. Я ходил на его могилу в том году дважды. В первый раз осенью, как только приехал, чтобы убедиться, вчитаться в гравировку на мраморной плите. Во второй раз — перед нашим днем рождения. Мать была сама не своя. Срывалась, хлопала мне дверьми. Нам пора было отпустить его. Пора уже. Хватит. Когда я решил, что надо разгрести комнату Ростика нормально и хотя бы вещи все убрать по коробкам и шкафам, она рыдала так, будто я ей нож всадил в сердце. Мое собственное надрывалось видеть ее в таком состоянии. Она будто на год замерла в своем анабиозе и, вдруг встрепенувшись, начала все переживать заново. — Не трогай тогда ничего в той комнате, — посоветовала Юлька при созвоне. — Господи, какой пиздец, прости за мой французский, Руслан… Давай я прилечу? — И что ты сделаешь? — хмыкнул я. На самом деле в груди так дернуло тоскливо от этого «Прилечу». Я хотел бы Юльку увидеть и полежать у нее на коленях, чувствуя, как она перебирает мне волосы. Но я даже не представлял себе, как это будет выглядеть? Нынешняя жена моего отца полетит сопли вытирать ребенку его бывшей? Успокаивать незнакомую тетку? — Ничего, — согласилась Юлька нехотя и сдавленно. — Но… не знаю, может, уговорим на еще одного психолога? Психиатра подключим? — Она не психованная, — возразил я резко, а сам вдруг подумал с содроганием… ну вот и откуда я знаю-то? — Я поговорю с Эдиком, — решительно настроилась Юлька. Но когда трубку клал, я знал, что будет дальше. Отец найдет способ успокоить ее. Скажет, что я накручиваю и сгущаю краски, как и всегда. Или пообещает разобраться и подключить спецов, лишь бы ему мозги не делали, но сразу же об этом забудет. Убирать вещи в комнате Ростика я не стал. Но в наш день рождения после официальной части последнего звонка, вернувшись домой и не обнаружив там матери, я все-таки, набравшись смелости, толкнул дверь в его музей. Посмотрел на его грамоты и плакаты. На свежие шторы, колыхавшиеся от легкого ветра из приоткрытой на проветривание форточки. Понюхал одну из висевших на спинке компьютерного кресла футболок, но не ощутил, разумеется, ничего, кроме ядреного аромата стирального порошка. Потрогал блестящие, надраенные кубки на полках и отвернулся, увидев в них свое отражение. Сел разбирать старые черновики Ростика в тумбочке. Улыбнулся короткой переписке с Митяевым о сиськах Сидоровой на уголке листка в клетку. Я так и не узнал, каким он был. Не рискнул. Весь год, как и мать, я только и делал, что ходил на цыпочках вокруг этой памяти и боялся к ней прикоснуться. Вдруг я буду таким же, как и он? Вдруг я такой уже, просто не в курсе? Вдруг у меня будет этот гребаный тромб, который не сумеют диагностировать врачи? Вдруг я скажу Митяеву «Увидимся, брат» на выпускном, и на выходе из ресторана меня ебнет по голове отколовшийся от фасада кирпич? Потому что судьба. Решено и предрешено, как с билетом на самолет во Владик и обратным билетом в Москву спустя двенадцать лет. Я боялся быть таким же, как Рост. Но я не представлял еще всю широту, в которую развернется этот страх, когда мне под ноги из-под стопки черновиков упал старый замусоленный конверт с надорванным уголком.