Счастливого Хэллоуина

29 сентября 1981 года

Сентябрь выдался дождливым даже по меркам Годриковой впадины. Уже третью неделю окрестные холмы тонули в промозглой мороси, а в оврагах стояла такая сырость, что, казалось, даже фестралы предпочли бы отсидеться где-нибудь под крышей. Деревня лежала в низине, укутанная туманом, как старый плед прячет от глаз вытертую до основы ткань. Коттедж Поттеров ничем не выделялся среди соседских построек — два этажа, увитые плющом стены, покосившаяся водосточная труба у западного угла. Почтальон-маггл, развозивший корреспонденцию по четвергам, всегда проходил мимо, даже не поворачивая головы, — заклятие Фиделиус работало безупречно. Дом попросту не существовал для тех, кому не открыли тайну. Но для тех, кто знал, — существовал. И давил. Лили сидела в детской, подобрав ноги на старый вишнёвый стул, который Джеймс ещё в августе трансфигурировал из тумбочки. Стул получился неказистый, с кривоватой спинкой, но зато устойчивый. Гарри наконец уснул. Процесс укладывания занял почти два часа, и теперь Лили почти физически ощущала тишину, повисшую в комнате, — плотную, как вата, которой закладывают уши перед сном. Мальчик спал на спине, раскинув руки в стороны. В левом кулачке он сжимал игрушечный снитч — подарок Сириуса на первый день рождения. Золотистая краска уже облупилась на сгибах миниатюрных крыльев, но Гарри не расставался с игрушкой. Если снитч исчезал из поля зрения, он начинал хныкать — требовательно и безутешно, как умеют только годовалые дети, ещё не выучившие слово «потеря». Лили смотрела на сына и видела не только его. Чуть выше брови — тень матери, которой она не успела толком рассказать о беременности. В изгибе подбородка — Марлин Маккиннон, хохотавшая на их свадьбе так, что расплескала шампанское на мантию МакГонагалл. В рисунке ресниц — Доркас Медоуз, тихая и серьёзная, убитая в апреле лично Волан-де-Мортом. Мёртвые собирались в чертах спящего ребёнка, как собирается под старым деревом грибница. Лили отогнала эту мысль. Не отогнала — отодвинула, как отодвигают в сторону тяжёлую штору, чтобы выглянуть наружу. Она поднялась со стула, постояла над колыбелью, поправила одеяло — хотя нужды в том не было, — и вышла в коридор, аккуратно притворив за собой дверь. Дом встретил её привычным безмолвием. За три месяца, прошедших с того дня, как Питер стал Хранителем тайны, а они окончательно заперлись в этих стенах, тишина стала почти осязаемой. Она пропитала обивку диванов, забилась в щели между половицами, поселилась в кухонных шкафах и теперь сочилась отовсюду — глухая, выматывающая, неестественная для жилого дома. Внизу, в гостиной, сновали шаги. Джеймс мерил комнату от камина к окну и обратно — она узнавала этот ритм безошибочно, как узнают походку близкого человека по звуку шагов на лестничной клетке. Четыре шага в одну сторону, короткая пауза, четыре обратно. Когда она спустилась, он стоял у окна, отдёрнув край занавески ровно настолько, чтобы выглянуть наружу, но не выдать себя. Силуэт его казался чужим в полумраке — напряжённые плечи, взъерошенный затылок, пальцы левой руки, бессознательно сжатые в кулак. За те семь лет, что она его знала, Джеймс всегда находил выход из любого положения. Он был одним из тех редких людей, для которых слово «безвыходность» оставалось абстрактным понятием, — чем-то, что случается с другими. Теперь безвыходность сидела с ними за одним столом, и Джеймс не знал, что с ней делать. — Дождь перестал, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал плоско. Лили ничего не ответила. Она прошла на кухню и взмахом палочки зажгла конфорку под чайником. Ужин предстояло готовить из остатков — завтра должна была прийти Молли с продуктами по очередной запутанной цепочке, придуманной Дамблдором, а пока приходилось экономить. Она выложила на стол хлеб, сыр, остатки бобов в томатном соусе. Чайник закипел с тихим присвистом. — Есть будешь? — Да. Сейчас. Он отошёл от окна, опустился на стул, но почти сразу снова встал. Прошёлся до камина, взял с полки какую-то безделушку, поставил обратно. Лили наблюдала за ним краем глаза, помешивая ложечкой в чашке. Движения у Джеймса стали резкими, дёргаными — так бывает с людьми, которые привыкли решать проблемы действием, а теперь лишены этой возможности. Он напоминал пса, посаженного на цепь, — пёс ещё не лает, но мышцы уже собраны в узлы, и шерсть на загривке едва заметно топорщится. Защитные чары, которые он помогал накладывать вместе с Дамблдором и Кингсли Бруствером ещё в начале лета, казались ему теперь не спасением, а удавкой. Он сам выбирал заклинания, сам чертил руны по периметру участка, сам проверял стыковочные узлы, чтобы ни одна брешь не осталась. И теперь именно его собственная работа держала его взаперти, как ремесленника, построившего клетку по собственным чертежам и захлопнувшего дверцу с внутренней стороны. Они сели ужинать. Разговор не клеился — перебросились парой фраз о том, что Гарри начал произносить что-то похожее на «ма-ма», но Лили не была уверена, осмысленно ли это. Джеймс кивнул, отрезал кусок сыра, прожевал. За окном стемнело окончательно. Где-то в дальней части дома поскрипывали половицы — должно быть, оседал старый фундамент, — но каждый такой звук заставлял обоих на мгновение замирать, не донеся вилку до рта. Лили заметила записку почти случайно. Джеймс вытащил из кармана мантии сложенный вчетверо пергамент, развернул, пробежал глазами — не в первый раз, она могла бы поклясться, что он перечитывает это послание уже который день подряд, — и снова сунул в карман. Движение вышло слишком быстрым, почти вороватым. — От Сириуса? — спросила она ровно. Джеймс помедлил. — Да. — Когда? — Третьего дня. Передал через Карадока Дирборна, тот гнал флоббер-червей в Уэльс по делам Министерства, завернул сюда крюком. Лили отложила вилку. Дело было даже не в том, что Джеймс не показал ей записку сразу, — в конце концов, Сириус был его другом с одиннадцати лет, и то, что он писал, могло касаться вещей, в которые Лили не обязательно было посвящать. Дело было в том, как он ответил. Чересчур небрежно. Так врут дети, когда прячут под подушкой запретное лакомство, — с той неестественной развязностью, которая сама себя выдаёт с головой. — И что он пишет? — Ничего особенного. Спрашивает, как мы. Жалуется, что не может нормально связаться. — Ты ему ответил? — Ещё нет. Пауза затянулась. Лили не сводила с него глаз, и Джеймс, чувствуя этот взгляд, отвёл свой. Он уставился в тарелку так, словно разглядывал в бобах нечто глубокомысленное. — Джеймс. — Лил, я правда не… — Ты собираешься с ним встретиться. Это был не вопрос. Она произнесла это тихо, почти буднично, как произносят очевидные вещи — те, что не требуют подтверждения. Джеймс поднял голову, и на секунду его лицо приобрело то самое выражение, которое она помнила ещё со школьных времён, — смесь упрямства и вызова, приправленную той особенной гриффиндорской бесшабашностью, которая так часто граничила с глупостью. Впрочем, за семь лет он научился сдерживаться. Лицо разгладилось, он вздохнул и откинулся на спинку стула. — Я не собираюсь, — сказал он. — Пока не собираюсь. Но если бы собрался, Лил, — что с того? Она ничего не ответила. Поднялась, собрала тарелки, отнесла в раковину. Взмах палочки — и губка принялась тереть фаянс короткими остервенелыми движениями, разбрызгивая мыльную пену по столешнице. — Дело не в том, что я не понимаю, — заговорила она наконец, не оборачиваясь. — Я понимаю. Понимаю, что тебе тяжело. Что ты не создан для того, чтобы сидеть в четырёх стенах. Что каждая минута здесь для тебя — пытка. — Лил… — Подожди. — Она обернулась, вытирая руки кухонным полотенцем. — Я понимаю. Правда понимаю. Но ты должен понять и меня. Каждый раз, когда ты выходишь за периметр, — каждый чёртов раз, Джеймс, — я не знаю, вернёшься ли ты. Я сижу здесь, с Гарри на руках, и прислушиваюсь к каждому шороху. Я пытаюсь угадать, что означает этот скрип — ветер или чьи-то шаги. И я не могу так больше. Она замолчала. Губка в раковине замерла, исчерпав заложенный в заклинание импульс. Джеймс подошёл к ней. Остановился на расстоянии вытянутой руки — не приближаясь вплотную, потому что знал: сейчас она не хочет, чтобы к ней прикасались. За семь лет брака он выучил эти вещи. Когда её плечи напряжены именно так, а голос опускается до низкого, почти шёпота, — лучше не лезть с объятиями. — Я не хочу ссориться, — сказал он. — Давай не сегодня. — Мы не ссоримся, — отозвалась она, и это было правдой лишь отчасти. — Мы просто… — Мы просто заперты в доме уже третий месяц, — закончил он за неё. — И каждый из нас справляется с этим как может. Позже, когда они разошлись — Лили наверх, проверить Гарри, Джеймс обратно в гостиную, к своему посту у зашторенного окна, — недосказанность осталась висеть в воздухе, как дым от задутой свечи. Она не была ссорой в привычном смысле слова — никто не повышал голоса, никто не хлопал дверьми. Но она была хуже ссоры, потому что не имела разрешения. Им некуда было выплеснуть напряжение — ни выйти на улицу, ни наколдовать чучело Волан-де-Морта и разнести его вдребезги, ни просто пробежаться по деревенской дороге, чтобы ветер выдул из головы тяжёлые мысли. Всё оставалось внутри. Всё копилось. Джеймс стоял у окна и смотрел на тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь пелену мороси. Где-то там, за холмами, был Сириус. Был мир, в котором шла война и люди гибли каждый день, но в котором, по крайней мере, можно было что-то делать. Двигаться. Сражаться. Ощущать себя живым. Он думал о записке Сириуса. Тот писал о подозрениях насчёт Ремуса — «старина Луни ведёт себя странно, Дамблдор даёт ему какие-то поручения, о которых он не может говорить, и это меня бесит». Писал о Питере — «от Хвоста вестей всё меньше, говорят, он прячется где-то на севере, но я не уверен, что это правда». Писал о том, что война затягивается и что Орден выдыхается. И между строк — то, о чём Сириус не говорил прямо, но что Джеймс читал безошибочно: «Я тоже устал, Сохатый. Я тоже боюсь. И мне тоже нужен друг, с которым можно просто помолчать, глядя в одну сторону». В полночь Джеймс поднялся наверх. В спальне было темно — Лили уже легла, но он знал, что она не спит. Знал по дыханию — слишком ровному, слишком размеренному для сна. Притворяется. Он не стал её тревожить. Стянул свитер, лёг на свою половину кровати, уставился в потолок. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. И в этой тишине, под аккомпанемент дождя, забарабанившего по крыше с новой силой, он принял решение. Не умом — ум понимал, что это глупо, рискованно, что Лили права по всем статьям. Решение приняло тело — то самое тело, которое три месяца провело взаперти и теперь требовало движения, как лёгкие требуют воздуха, когда слишком долго пробыл под водой. Он выскользнет завтра. На рассвете. Всего на час. Сириус будет ждать его в условленном месте — старом овраге к северу от деревни, где они встречались ещё в августе. Он проверит периметр трижды, прежде чем выйти, и трижды — когда вернётся. Лили не узнает. Он повторял это себе, пока сон не сморил его окончательно, — «Лили не узнает», — и это была первая настоящая ложь, которую он сказал себе за всё время их брака. Наверху, в детской, Гарри спал, сжимая в кулачке облупленный снитч. Ему снилось что-то золотистое и летучее — он улыбался во сне. За окном шелестел дождь, и где-то далеко, на подъездах к Лондону, человек по имени Питер Петтигрю смотрел на чистый лист пергамента, не в силах вывести ни строчки.