Счастливого Хэллоуина

2 октября 1981 года

Мысль о побеге, оформившаяся в ту бессонную ночь после разговора с Лили, никуда не делась — она засела в подсознании, как заноза, которую не вытащить, а только загнать глубже. Джеймс просыпался с ней и засыпал с ней же. Она сопровождала его за завтраком, когда он рассеянно крошил хлеб в тарелку, и за вечерним обходом периметра, когда он проверял целостность защитных чар с той методичностью, которая даётся только привычкой и страхом. Первого октября он едва не сорвался. Простоял в прихожей добрых пять минут, сжимая в кулаке мантию-невидимку, — и отступил. Не потому, что передумал. Потому, что Лили в тот вечер выглядела особенно усталой, и тени под её глазами легли глубже обычного, и он не мог заставить себя добавить к этой усталости ещё и страх за него. Но второго октября — второго числа третьего месяца их добровольного заточения — резервуар выдержки опустел окончательно. День прошёл обычно, если вообще можно назвать обычным день, прожитый под невидимым куполом заклинания Фиделиус в доме, которого нет на картах. Лили возилась в саду — крошечном клочке земли за домом, который защитные чары тоже накрывали, но который хотя бы давал иллюзию внешнего мира. Она высаживала зимний иссоп — растение, пахнущее камфорой и способное отпугивать садовых гномов, если правильно приготовить настой. Джеймс наблюдал за ней из окна кухни, и в движениях её было что-то до того механическое, что у него защемило в груди. Она не садовничала — она убивала время. Гарри капризничал больше обычного. У него резались молочные зубы, и весь дом наполнился хныканьем — негромким, но непрерывным, действовавшим на нервы сильнее любого крика. Лили поила его охлаждённым ромашковым отваром, наносила на дёсны пасту, приготовленную по рецепту миссис Петтигрю (Джеймс невольно подумал, что сама миссис Петтигрю, должно быть, уже год как мертва, а рецепт её жив), — ничего не помогало. К вечеру мальчик вымотался сам и уснул раньше обычного, прямо на руках у Лили, прижавшись мокрой от слёз щекой к её плечу. Уложили его вместе. Постояли над колыбелью — два силуэта в полумраке, почти не касающиеся друг друга. Потом Лили спустилась в гостиную, села с книгой, но Джеймс видел, что она не читает, — глаза скользят по строчкам, не задерживаясь, пальцы перелистывают страницы слишком размеренно, словно отсчитывают ритм. Он сел напротив. Взял в руки «Ежедневный пророк» недельной давности — единственный источник новостей, который просачивался через кордоны секретности. Заголовок на первой полосе гласил: «Министерство вновь отрицает: слухи о массовых атаках Пожирателей смерти не подтверждены». Ниже — фотография обугленного дома, над которым вился ленивый дымок. Дом был точь-в-точь такой же, как их собственный, — увитый плющом, двухэтажный, с покосившейся водосточной трубой у западного угла. Джеймс отложил газету. Около одиннадцати Лили поднялась наверх. Она поцеловала его в макушку — сухо, почти рассеянно, но он ощутил тепло её губ и на секунду прикрыл глаза. Потом она ушла, и через полчаса дыхание её в спальне стало глубоким и ровным — на этот раз не притворным. Он выждал ещё час. Проверил Гарри — мальчик спал, раскинувшись в колыбели, одна нога в полосатом носочке высунулась наружу, — и поправил одеяло. Вернулся в спальню. Лили лежала на боку, поджав колени к груди, как делала всегда, когда мёрзла или тревожилась. Он постоял над ней, борясь с желанием разбудить и сказать: «Я ухожу. Всего на час. Не бойся». Но это было бы честно, а честность в данном случае означала бы, что она не отпустит. Или отпустит, но будет сидеть на лестнице с палочкой в руке, прислушиваясь к каждому шороху, и этот час стоил бы ей нескольких лет жизни. Он не стал будить. Мантию-невидимку он достал из тайника под половицей в чулане — Лили о нём не знала, он оборудовал его в одну из тех ночей, когда бессонница гнала его бродить по дому, и использовал для хранения вещей, которые не хотел объяснять: пачка сигарет, выменянная у старого знакомого с Гриффиндора ещё в июле (Лили не одобряла), бутылка огневиски на чёрный день, карта звёздного неба, которую они с Сириусом когда-то чертили на седьмом курсе, и мантия. Он набросил серебристую ткань на плечи, и привычный холодок пробежал по коже — такой же, как в школе, когда они вчетвером отправлялись в очередную вылазку после отбоя. Тогда мантия была инструментом шалости, приключения, побега из спальни в полночь, чтобы исследовать коридоры замка. Теперь она стала инструментом выживания. Ирония, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли заскрежетать зубами. Он спустился на первый этаж бесшумно — годы практики не прошли даром, он знал каждую скрипучую половицу в этом доме и обходил их с точностью, отточенной ещё в Хогвартсе. В прихожей задержался на секунду. Положил ладонь на дверной косяк — старый, рассохшийся, с облупившейся краской. Дверь была закрыта на три засова и четыре запирающих заклинания. Открывать следовало в обратной последовательности: сначала чары, потом засовы. Не перепутать. Он не перепутал. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий прелой листвой и дымом далёких очагов. Три месяца он не дышал воздухом, не прошедшим сквозь фильтры защитных чар, и теперь каждая клетка его тела словно ожила. Лёгкие расправились. Сердце застучало быстрее. Он стоял на пороге собственного дома, укрытый мантией-невидимкой, и чувствовал себя живым впервые за долгое время. Граница участка проходила по живой изгороди из боярышника. До неё было шагов двадцать, и Джеймс преодолел их медленно, сканируя пространство всеми доступными чувствами — зрением, слухом, тем особым чутьём, которое вырабатывается у боевых магов за годы оперативной работы. Он не вынимал палочку — во-первых, мантия скрывала его, во-вторых, палочка в руке означала бы готовность к бою, а он не хотел думать о бое. Не сегодня. Не в эту ночь. На границе участка он остановился. Стянул мантию — здесь, в тени боярышника, его всё ещё укрывали чары Фиделиуса. Сложил серебристую ткань аккуратным квадратом, сунул под корни старого дуба, где заранее приметил углубление. Если возвращаться придётся быстро, мантия будет ждать именно здесь. Потом он закрыл глаза и сосредоточился. Анимагия — искусство, которому не учат в школе. Искусство, за которое можно попасть в Азкабан, если не зарегистрироваться в Реестре оборотных существ Министерства магии. Искусство, которое они с Сириусом и Питером освоили тайком на пятом курсе, подстёгиваемые азартом, юношеским упрямством и желанием помочь Римусу в полнолуния. На превращение ушло четыре года практики. Теперь оно давалось почти без усилий — требовалось лишь на мгновение представить ветер в кронах Запретного леса, и тело само вспоминало, что делать. Превращение началось с конечностей. Кости укоротились и утолщились, суставы перестроились с глухим щелчком, который всегда звучал неприятно, но боли не причинял. Кожа уплотнилась в короткую рыжеватую шерсть. Позвоночник выгнулся дугой. Шея удлинилась, и мир вокруг внезапно стал иным — запахи обрели глубину, звуки расщепились на слои, ночное зрение окрасило всё в тона сепии и серебра. Олень встряхнул головой, пробуя воздух. Запах прелых грибов, влажной земли и гниющей листвы из оврага к северу от деревни донёсся отчётливо — такой густой, что почти ощущался на языке. Он побежал. Двигаться в обличье оленя было совершенно не так, как в человеческом. Не было усталости — был ритм. Не было мыслей — был инстинкт. Мышцы работали слаженно и мощно, копыта бесшумно ступали по мху и палой листве, и сам бег становился формой забвения — короткой, яростной, почти звериной. Три месяца заточения выплёскивались в этот бег, как выплёскивается вода из перевёрнутого ведра. Ветки хлестали по бокам. Холодный воздух обжигал ноздри. Где-то ухнула сова — звук, от которого тело на мгновение напряглось, но мозг тут же распознал: неопасно. Овраг открылся внезапно — расщелина в холме, заросшая папоротником и диким крыжовником. Весной на дне его стояла вода, но сейчас, в октябре, ручей пересох, обнажив глинистое русло, усеянное гладкими камнями. Здесь пахло сильнее всего — грибницей, плесенью, чем-то затхлым и глубинным, как дыхание старого погреба. Сириус уже ждал. Он стоял, прислонившись спиной к стволу поваленной ивы, — высокий, чересчур худой для своих лет, в чёрной мантии, которую не снимал, даже когда не было нужды прятаться. Лицо его в лунном свете казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, запавшие щёки, тёмные круги под глазами, которых не было ещё полгода назад. Война съедала его изнутри так же методично, как съедала всех остальных, — просто на нём это было заметнее. Он заметил оленя, оторвался от дерева, сделал шаг навстречу — и остановился. Не бросился обнимать, не хлопнул по плечу. Слишком многое стояло между ними, чтобы позволить себе мальчишеские жесты. Год непрерывных боёв. Месяцы разлуки. Секреты, которые нельзя доверить даже переписке. И главное — осознание, что каждая встреча может стать последней. Джеймс перекинулся обратно. Обратное превращение всегда давалось легче — тело словно с облегчением возвращалось к привычной форме, как возвращается в родное русло река после паводка. — Борода у тебя, — сказал Сириус вместо приветствия. — У тебя тоже. Это было неправдой — Сириус брился, и брился тщательно, просто лицо его осунулось так, что любая щетина проступала резче. Но Джеймс не врал — он просто отвечал на том языке, на котором они разговаривали всю жизнь. Языке, в котором забота маскировалась под насмешку, а страх — под подколку. Они сели на поваленный ствол. Сириус достал из внутреннего кармана флягу, отвинтил крышку, отпил, протянул Джеймсу. Огневиски. Тот самый, что они пили ещё в «Трёх мётлах» после матчей по квиддичу, — с торфяным привкусом и резким послевкусием, от которого сводило скулы. Джеймс сделал глоток. Обожгло. Он закашлялся. — Отвык. — От многого отвык, — отозвался Сириус. Он смотрел прямо перед собой, в темноту оврага, но Джеймс знал этот взгляд — невидящий, обращённый внутрь. Так Сириус смотрел, когда обдумывал что-то, чем не хотел делиться. — Ты писал, что Лунатик странно себя ведёт, — сказал Джеймс, возвращая флягу. — Что именно? Сириус помедлил. — Дамблдор даёт ему поручения. Какие — не говорит. Исчезает на неделю, появляется, молчит. Я пытался вытянуть — бесполезно. Римус, когда хочет, умеет держать язык за зубами. Но дело не в том, что он молчит. Дело в том, как он молчит. — Сириус сделал ещё глоток, поморщился, но не от вкуса. — Будто боится, что если скажет лишнее, то случится что-то непоправимое. — Может, так и есть. Дамблдор не из тех, кто разбрасывается секретами без причины. — Дамблдор, — медленно проговорил Сириус, и в голосе его прорезалась та интонация, которую Джеймс не слышал с тех пор, как они покинули школу, — интонация человека, который больше не готов принимать приказы на веру, — Дамблдор темнит. Не только с Римусом. Со всеми. Я пытался добиться аудиенции трижды — трижды, Джеймс, представляешь? Каждый раз отказ. Каждый раз — «сейчас не время, Блэк, я дам знать, когда ваша помощь понадобится». А когда она понадобится? Когда нас поодиночке перебьют? Джеймс не ответил. Он смотрел на луну, которая только-только показалась над кромкой оврага, — полная, бледная, равнодушная. Где-то там, в тени её, брёл сейчас Римус — или сидел в подвале, прикованный к стене, дожидаясь, пока зверь внутри него не утихнет. Полнолуние было третьего дня. Римус должен был прийти в себя. Может быть, именно сейчас он и выполнял очередное поручение Дамблдора — в одиночку, без связи, без поддержки. — А что Питер? — спросил Джеймс, отгоняя мысли о Римусе. Лицо Сириуса дёрнулось — едва заметно, но Джеймс уловил. — От Хвоста вестей всё меньше. Последний раз писал недели две назад. Говорил, что прячется на севере, что за ним следят, что не может рисковать перепиской. — Сириус крутанул флягу в пальцах. — Я пытался его найти. Не смог. И знаешь, что самое поганое? Я не уверен, что он вообще хочет, чтобы его нашли. — В смысле? — В прямом. Питер боится. Всегда боялся — это не новость. Но теперь его страх какой-то… другой. Гуще. Будто он не просто прячется от Пожирателей, а вообще ото всех. От меня. От тебя. От Ордена. Джеймс хотел возразить, но слова застряли в горле. Питер всегда был самым слабым из них — физически, магически, морально. Они тащили его за собой с первого курса: подсказывали на экзаменах, прикрывали в коридорах, брали в вылазки, хотя от него было больше хлопот, чем пользы. И Питер был благодарен. Благодарен до той степени, когда благодарность становится невыносимой, потому что за неё нечем заплатить, кроме как преданностью, а преданность тоже имеет предел. — Ему страшно, — сказал Джеймс наконец. — Нам всем страшно. — Не в этом дело, Сохатый. — Сириус впервые за вечер повернулся и посмотрел ему прямо в глаза, и в серой радужке его стояло что-то, чему Джеймс не мог подобрать названия. — Дело в том, что я перестал понимать, кому можно доверять. Кроме тебя. Они помолчали. Луна поднялась выше, и дно оврага наполнилось бледным светом, от которого тени стали резкими, как вырезанными из бумаги. Пахло сырой землёй и грибами. Где-то вдалеке, за холмами, прокричала лисица — тоскливый, надрывный звук, похожий на плач ребёнка. — Как Лили? — спросил Сириус, меняя тему так резко, что Джеймс понял: разговор о Питере окончен. По крайней мере, на сегодня. — Держится. — Он хотел добавить «тяжело ей», но не стал. Сириус знал сам. Знал, каково это — быть запертым в клетке, и неважно, позолоченная она или нет. — У Гарри зубы режутся. Орёт так, что мандрагоры завидуют. Сириус усмехнулся — впервые за вечер, и усмешка эта преобразила его лицо, на секунду вернув ему прежнего Бродягу, того, что мог рассмешить даже Снейпа на зельеварении, хотя Снейп, кажется, вообще не умел смеяться. — Крестнику привет передай. И снитч пусть бережёт. Я, может, не скоро теперь с ним увижусь. — Увидишься, — сказал Джеймс. — Когда всё закончится. Он сам не знал, зачем произнёс это вслух. Фраза была пустой — они оба понимали. Никто не знал, когда закончится война и закончится ли вообще. Никто не знал, кто из них доживёт до её конца. Но слова нужны были не для смысла — для ритма, для того, чтобы заполнить пустоту, которая иначе заполнилась бы тем, что произносить нельзя. Сириус кивнул. Протянул флягу — последний глоток. Джеймс сделал. Поднялся. — Мне пора. — Пора, — эхом отозвался Сириус. Он тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга — двое мужчин, которым едва перевалило за двадцать, но которые чувствовали себя на все пятьдесят. — Не пропадай. — Постараюсь. — И ещё. — Сириус помедлил. — Если что-то пойдёт не так… если ты вдруг почувствуешь, что Питер… — Он не закончил. Не смог. — Я знаю, — сказал Джеймс. И это было правдой. Он знал. Знал, что Сириус не доверяет Питеру — не до конца, не так, как раньше. Знал, что интуиция Бродяги редко подводила. И знал, что ничего не может с этим сделать, потому что Питер был Хранителем тайны, и менять что-либо сейчас означало бы разрушить всю систему защиты, которую они выстраивали месяцами. Он перекинулся в оленя прямо на глазах у Сириуса — тот даже не моргнул, привык. Пробежал через овраг, вскарабкался по склону и углубился в лес, не оглядываясь. Позади осталась фигура в чёрной мантии, одинокая на фоне поваленной ивы, — и Джеймс гнал от себя мысль, что эта фигура выглядит так, словно прощается. Обратный путь занял меньше времени. Он вошёл в ритм и двигался почти на автомате — сквозь лес, мимо дуба, где ждала мантия-невидимка. Схватил её зубами, перекинулся обратно за изгородью, набросил на плечи. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Он не мог точно сказать. Дом встретил его тишиной. Той же тишиной, которую он покинул два часа назад, — плотной, ватной, неестественной. Он запер дверь, наложил запирающие чары в обратном порядке, стянул мантию и уже хотел подняться наверх, как вдруг замер на первой ступени сверху. Лили сидела на лестнице. Она не спала. На ней был старый халат, который он дарил ей на вторую годовщину свадьбы, — синий, с протёртыми локтями, — и волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. В руке она держала палочку. Не направляла на него — просто держала, положив на колени, так, как держат инструмент, которым пока не нужно пользоваться, но который должен быть под рукой. Она ничего не сказала. Просто смотрела, как он стоит на первой ступени — в грязных ботинках, с раскрасневшимся от бега лицом, пахнущий лесом и огневиски. Смотрела долго, очень долго — столько, сколько нужно, чтобы в груди у него успело осесть всё: и эйфория от ночной вылазки, и остатки хмеля, и глупая надежда, что она не проснётся. — Я проверяла Гарри, — сказала она наконец. Голос её был спокоен — слишком спокоен, так спокойны люди, которые уже миновали стадию гнева и вошли в стадию той холодной ясности, что страшнее любого крика. — Проснулась в половине первого, пошла проверить. Заглянула в спальню. Тебя не было. — Лил, я… — Ты был там? — Она кивнула в сторону окна, за которым темнел лес. — С ним? Джеймс не стал врать. Смысла не было. Он поднялся на одну ступень, остановился, не решаясь подойти ближе. — Да. — Два часа? — Меньше. Полтора, может. — Полтора. — Она кивнула, будто это слово что-то объясняло. — Ты понимаешь, что за полтора часа можно убить человека? Можно найти наш дом? Можно привести за собой хвост, потому что ты не знаешь, следят ли за Сириусом, следят ли за тобой, проверяют ли периметр? Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — Я не мог иначе. — Слова вышли глухими, почти виноватыми, но он не дал им остаться такими. — Нет, Лилс, послушай. Три месяца. Три месяца я не выходил за порог. Три месяца я смотрю на одни и те же стены, слушаю одни и те же звуки и знаю, что где-то там идёт война, а я сижу здесь и ничего не делаю. Абсолютно ничего. — Ты защищаешь семью. — Я прячусь! — Он почти выкрикнул это, но в последний момент сбавил громкость, помня о Гарри. — Разница есть. Я прячусь, и это сводит меня с ума. Мне нужно было выйти. Хотя бы на час. Просто чтобы вспомнить, каково это — быть живым. Лили встала. Она спускалась медленно — ступенька за ступенькой, — и когда поравнялась с ним, он увидел её лицо вблизи: бледное, с красными прожилками в белках глаз, но совершенно сухое. Она не плакала. Она вообще не плакала с тех пор, как получили известие о гибели семьи Маккиннон, — и это пугало его больше, чем любые слёзы. — Ты хочешь говорить о том, каково быть живым? — спросила она негромко. — Давай поговорим. Каково быть живой — это когда твой муж уходит ночью, не предупредив, и ты просыпаешься в пустой постели, и первая мысль — что его больше нет. Что ты не услышала, как они ворвались в дом. Что Гарри останется сиротой, а ты даже не успела попрощаться. — Я бы не допустил… — Ты не знаешь, что бы ты допустил! — Голос её сорвался на мгновение, но она тут же взяла его под контроль. — Ты не знаешь, Джеймс. Никто не знает. Война идёт не по правилам, и Пожиратели не станут ждать, пока ты вернёшься с прогулки. Они войдут, когда тебя нет, и что тогда? Что я сделаю с годовалым ребёнком против трёх боевых магов? Палочкой им помашу? Он молчал. Крыть было нечем — она была права. И от этого становилось только хуже. — Я не прошу тебя запереться навсегда, — продолжала она тише. — Я понимаю, что тебе тяжело. Я понимаю, что ты не можешь сидеть сложа руки. Но ты должен понимать и меня. Каждый раз, когда ты исчезаешь, я умираю. Буквально умираю, Джеймс, — вот здесь, — она прижала ладонь к груди, — что-то обрывается, и я не знаю, вернётся ли это обратно. — А я умираю, когда сижу здесь, — ответил он, и слова эти были жестокими, но честными. — По-другому, но тоже умираю. И я не знаю, что хуже, Лил. Честное слово, не знаю. Повисло молчание. Где-то наверху скрипнула колыбель — Гарри перевернулся во сне. Оба замерли, прислушиваясь, но всё стихло. — Я не хочу ссориться, — сказала она наконец. — Уже почти два часа ночи, и завтра Гарри проснётся в шесть, и я не хочу, чтобы он видел нас такими. Но ты должен знать: я не смогу так дальше. — Как? — В постоянном страхе. В неведении. — Она подняла палочку — не угрожающе, скорее устало — и сунула её в карман халата. — Если ты хочешь уходить — предупреждай. Хотя бы предупреждай. Чтобы я знала. Чтобы не просыпалась в пустой постели и не гадала, вдова я или ещё нет. — Хорошо, — сказал он. — Я буду предупреждать. — И ещё. — Она подняла на него глаза, и в них стояло что-то, от чего у Джеймса сжалось горло. — Пообещай, что не будешь рисковать зря. Пообещай, что это не просто бравада, не просто «я-Джеймс-Поттер-мне-всё-нипочём», а настоящая необходимость. Он не мог обещать этого. Не мог, потому что каждая вылазка была риском, и каждая была отчасти бравадой — попыткой доказать самому себе, что он ещё не сломлен, ещё не загнан в угол окончательно. Но он посмотрел на Лили — на её усталое лицо, на спутанные волосы, на синий халат с протёртыми локтями — и понял, что не может сказать ей правду. — Обещаю, — солгал он. Лили кивнула. Кажется, она тоже не поверила ему до конца, но сил на дальнейший спор не осталось ни у одного из них. Она развернулась и пошла наверх, ступая всё так же бесшумно, как научилась за эти три месяца. Джеймс подождал, пока её шаги стихнут, и только тогда поднялся следом. В спальне Лили уже лежала, отвернувшись к стене. Он разделся, лёг на свою половину, уставился в потолок. Между ними пролегала трещина — не широкая, не зияющая, но ощутимая. Трещина, которой не было ещё сегодня утром и которую он не знал, как заделать. Сон пришёл под утро — рваный, неспокойный, наполненный образами: овраг, поваленная ива, фигура в чёрной мантии на фоне бледной луны. И ещё — Питер. Маленький, испуганный Питер, который смотрел на него откуда-то из темноты и не решался подойти. За окном снова забарабанил дождь. В детской спал Гарри, сжимая в кулачке облупленный снитч. На кухне, в раковине, забытая губка лежала неподвижно, исчерпав заложенное в неё заклинание.