Fun

Они не виделись четыре дня. Хёнджин считал. Он не хотел считать, он запрещал себе открывать чат с ней, но каждое утро, выходя из квартиры, ловил себя на мысли: «А вдруг она сейчас выйдет?» Она не выходила. Соседка с длинными волосами и родинкой под правым глазом исчезла, будто её и не было. На третий день он спросил у охранника. Тот равнодушно пожал плечами: «Кан Соён-сси? Уезжала на два дня в Пусан, кажется, к родителям. Вернётся завтра вечером». Хёнджин почувствовал, как внутри что-то разжалось — тугая пружина, о существовании которой он даже не подозревал. «Это просто благодарность, — сказал он себе. — Она помогла мне в лифте, я волнуюсь, потому что должен отблагодарить». Он почти поверил. --- В день её возвращения у него была репетиция в старом здании JYP в Джамсиле. Четыре часа подряд они оттачивали новую хореографию на «Lose My Breath» . Текст песни был про потерю контроля, про человека, который заставляет тебя задыхаться от одного взгляда. Символично. — Хёнджин, ты опять не туда повернулся, — рявкнул хореограф. — Извините. Он вытер пот со лба и посмотрел в зеркальную стену. Оттуда на него смотрел чужой человек: мокрые волосы, запавшие глаза, тени под ними — не столько от усталости, сколько от бессонницы. Каждую ночь он прокручивал в голове их разговор за чаем. Её голос, спокойный, как тёплое молоко. Её пальцы, коснувшиеся его лба. — Домой поедешь? — спросил Чанбин, подходя с бутылкой воды. — Ты сегодня какой-то... отключённый. — Нормальный я, — буркнул Хёнджин. Чанбин хмыкнул. Он знал Хёнджина четыре года и умел читать его лицо, как ноты. — У тебя появился кто-то? — спросил он напрямик. — Нет. — Слишком быстро. Слишком громко. Чанбин ничего не сказал. Только улыбнулся одними уголками губ и отошёл. В коридоре Хёнджин столкнулся с Феликсом. Австралиец тащил коробку с мерчем и напевал что-то себе под нос. Увидев Хёнджина, остановился. — Ты чего такой красный? — Жарко. — А почему улыбаешься? Хёнджин потрогал своё лицо. И правда — уголки губ были подняты вверх, хотя он не давал себе команды улыбаться. — Иди ты, — сказал он беззлобно и почти побежал к выходу. По дороге домой он включил плейлист и наткнулся на их старый трек — «Butterflies». Бас гитары, мягкий бит, и текст, который он сам когда-то написал: «Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я теряю дар речи». Тогда ему казалось, что это гипербола. Художественное преувеличение. Теперь он понял, что просто не умел предсказывать будущее. --- Она вернулась в десять вечера. Хёнджин услышал шаги в коридоре за два этажа до её квартиры — просто потому, что замер и слушал. Сердце колотилось где-то в горле. Он взял пакет с печеньем (специально купил утром) и вышел на лестничную клетку. Она поднималась пешком. С чемоданом на колёсиках, уставшая, без макияжа. Волосы собраны в неряшливый пучок, на щеке — полоска засохшей грязи, как будто она прижималась лицом к оконному стеклу в поезде. Джинсы в разводах, свитер на вырост. Она была живой. Не картинкой из фан-арта, не героиней его снов, а просто девушкой, которая вернулась из Пусана и хотела только одного — принять душ и упасть в кровать. Хёнджин понял, что это самый прекрасный момент в его жизни. — Соён-сси, — сказал он, чувствуя, как горло пересохло. — Я... вы, наверное, устали. Я принёс печенье. Она подняла глаза. У неё были тёмные круги под глазами — не такие, как у него, а глубокие, синие, как у человека, который не спал двое суток. «Она тоже не спала», — подумал Хёнджин и почему-то обрадовался. — Спасибо, — сказала Соён. Её голос был тихим, без обычной профессиональной ровности. — Вы очень добры, Хёнджин-сси. Она взяла пакет. Их пальцы не коснулись — она специально взяла за уголок, но Хёнджин всё равно почувствовал тепло на расстоянии. — Может быть, чаю? — спросил он. — Или вы устали... да, вы устали, извините. — Я не устала, — сказала она. — У меня есть зелёный чай с жасмином. Хотите зайти? Она улыбнулась — впервые настоящей улыбкой, не заготовленной, не просчитанной. Просто уголки губ поднялись, и в глазах появилось что-то тёплое. «План, — отчаянно подумала Соён за секунду до этого. — Скажи нет. Ты устала, тебе нужно восстановиться, а не углублять контакт». Но её рот произнёс: «Хотите зайти?» --- В её квартире пахло лавандой и старыми книгами. Хёнджин сел на диван, крутя в руках чашку, и не мог оторвать глаз от её рук — длинные пальцы, ловко заваривающие чай, родинка на запястье, о которой он не знал. — Вы смотрели мои выступления? — спросил он вдруг, чтобы что-то сказать. — Немного. — Она не солгала: Хэрин скидывала ей ссылки, но Соён смотрела не как фанатка, а как аналитик, выискивая слабые места. Но теперь, глядя на него в своей квартире, при свете торшера, она поняла, что её аналитическая часть отключилась. — У вас на сцене другое лицо. Вы там... невыносимы. — В каком смысле? — В смысле — слишком много. Слишком ярко. — Она села напротив, поджав ноги. — А здесь вы — просто Хёнджин. И это... приятнее. Он покраснел. Не смущённо, а как-то по-настоящему — краска залила щёки, шею, даже уши. Соён смотрела на это и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и липкое, чему она не могла дать определение. Она знала научные названия, но наука вдруг стала плоской, как лист бумаги, а перед ней сидел живой человек, который краснел от её слов. «Остановись, — сказала она себе. — Ты теряешь контроль». — Знаете, — сказал Хёнджин, ставя чашку, — я думал о вас. В эти дни. Мне не следовало об этом говорить, но... я думал. Он поднял глаза. В них не было сомнения. Соён поняла, что проигрывает. Не пари — она выиграет пари, это была лишь вопрос времени. Она проигрывала себя. — Хёнджин-сси, — сказала она, пытаясь вернуть профессиональную дистанцию. — Нам не нужно... Он пересёк комнату в три шага. Он не знал, что делает. Его тело двигалось быстрее, чем мозг. Одна его рука легла на подлокотник дивана рядом с её бедром, вторая — на спинку, почти касаясь её плеча. Он навис над ней, не касаясь, но дыша так часто, что его дыхание шевелило волосы у её виска. — Можно? — спросил он шёпотом. — Я больше не могу не спрашивать. Она должна была сказать «нет». В протоколе значился поцелуй на двадцатый день, а сейчас был только тринадцатый. Она должна была отодвинуться, засмеяться, перевести в шутку. Но Соён посмотрела на его губы. Они были пухлыми, чуть приоткрытыми, и на нижней губе — крошечная трещинка, которую она заметила ещё в лифте. Она подумала: «Как это — поцеловать того, кто целует сцену каждый вечер, но никого — по-настоящему?» — Да, — сказала она. — Можно. Он поцеловал её так, будто тонул. Не нежно, не пробуя. Сразу — глубоко, жадно, как человек, который долго сидел на сухом пайке и вдруг увидел воду. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах — жёстче, чем надо, отчаяннее. Он целовал её так, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Соён ответила. Не потому, что так требовал план. Потому что её тело подчинилось его телу, и это было страшно и сладко одновременно. Она чувствовала его дыхание — горячее, рваное, — чувствовала, как его сердце бьётся где-то у неё в груди. Его язык коснулся её нижней губы, и она тихо застонала — случайно, нечаянно, и Хёнджин замер на секунду, а потом стал целовать ещё сильнее, как будто этот звук был лучшей музыкой в его жизни. Его рука скользнула с затылка на шею, потом ниже — на плечо, потом на талию. Пальцы вжались в ткань свитера, сжали её, как будто он хотел запомнить каждый сантиметр через ткань. Он оторвался от её губ только чтобы перевести дыхание — и тут же припал к её шее, к тому месту, где пульсировала жилка, и поцеловал туда, жадно, почти больно. — Соён, — прошептал он, впервые называя её без «-сси». — Соён, я... Он не знал, что он. Не знал, что сказать. Он просто чувствовал, что внутри него — пожар, который она зажгла четыре дня назад в лифте, и теперь огонь пожирал его изнутри, и единственный способ не сгореть — прижиматься к ней, целовать её, вдыхать её запах. Он поцеловал её в уголок губ, в щёку, в подбородок, потом снова в губы — и на этот раз поцелуй был другим. Не жадным, а отчаянно-нежным. Он целовал её так, как рисовал свои картины — медленно, вдумчиво, с невыносимой нежностью к деталям. Соён чувствовала, как её пальцы сами собой скользят по его спине, чувствует под тканью футболки его лопатки — острые, твёрдые, с рельефом мышц, которые перекатываются под кожей, когда он двигается. Она чувствовала его запах — больше не ваниль и кедр, а пот, возбуждение, что-то чисто мужское, от чего кружилась голова. «Прекрати, — приказала она себе. — Прекрати сейчас, или ты потеряешь всё». Но её руки не слушались. Они обвились вокруг его шеи, притянули ближе. Она поцеловала его в ответ — медленно, почти лениво, но Хёнджин замер от этого поцелуя, потому что в нём не было расчёта. В нём была правда. Она целовала его по-настоящему. И когда она поняла это, то отстранилась. Резко, встала, отошла к окну. — Вам пора, — сказала она, глядя в темноту за стеклом. Голос был ровным, но руки дрожали. — У вас завтра репетиция. Хёнджин сидел на диване, растрёпанный, с припухшими губами, и смотрел на неё. В его глазах было столько невысказанного, что у Соён заломило в груди. — Соён, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Она не обернулась. — Уходите, Хёнджин-сси. Прошу. Он встал. Подошёл к двери. Остановился. — Я позвоню вам завтра, — сказал он. Не спросил. Утвердил. Дверь закрылась. Соён стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и слышала, как бьётся её сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Она достала телефон. Написала Хэрин: «Сегодня был поцелуй. На неделю раньше плана». Через минуту пришёл ответ: «Ты в порядке?» Соён долго смотрела на экран. Потом набрала: «Нет». И сразу удалила сообщение. Отправила другое: «Всё идёт по плану. Он полностью мой». Хэрин не ответила. И это молчание было громче любых слов. --- Хёнджин не спал всю ночь. Он сидел на подоконнике, обняв Суннима, и смотрел на потолок — туда, где находилась её квартира. Его губы всё ещё помнили её вкус. Чай с жасмином, немного соли, что-то сладкое — может быть, помада, которой она не пользовалась. И еще что-то, чего он не мог описать. Он взял телефон. Открыл её контакт. Написал: «Я не могу уснуть». Удалил. Написал: «Спасибо за вечер». Удалил. Написал: «Ты мне нравишься». Отправил. Через тридцать секунд пришёл ответ: «Не пиши глупостей. Спи. Увидимся завтра». Ни «ты мне тоже». Ни сердечек. Ничего. Но Хёнджин улыбнулся той же улыбкой, которую заметил утром Чанбин, и прижал телефон к груди. «Она ответила, — подумал он. — Она могла не отвечать. Но она ответила». Наверху, в квартире этажом выше, Соён сидела в темноте и смотрела в одну точку. Она только что написала ему «не пиши глупостей», но её палец завис над кнопкой «добавить сердечко». Она не добавила. Потому что если бы добавила — это было бы правдой. А правде в её игре не было места.