Fun

Дождь в Хондэ всегда падает не так, как надо. Он не льёт, не моросит — он намекает. В антикафе «Фрейд в розовом» пахло корицей и отчаянием аспирантов. За столиком у окна сидели две девушки которым недавно перевалило за двадцать, но ещё не перевалило за желание спорить о любви так, будто от этого зависела судьба человечества. Кан Соён поправила очки в тонкой металлической оправе. Её пальцы — длинные, с аккуратными ногтями без покрытия — пролистывали планшет с такой скоростью, будто она не читала, а сканировала. На экране мелькали графики распределения окситоцина, схемы лимбической системы и заголовок, который Хэрин успела заметить: «Влюблённость как частный случай оперантного обусловливания». Чон Хэрин сидела напротив, поджав под себя ноги. Её свитер съехал с плеча, открывая родинку у ключицы. Она вонзила вилку в чизкейк так, будто тот был виноват. — Ну нет, — сказала Хэрин, не жуя. — Только посмотри на него. Она ткнула вилкой в экран, где застыл стоп-кадр: парень в чёрной рубашке, мокрые волосы, полуприкрытые веки. За секунду до этого он, вероятно, изображал страдание. Сейчас — просто устал. — Ты хоть понимаешь, сколько там чувства? — продолжила Хэрин. — Он не просто танцует. Он проживает каждую секунду, как будто его сердце сейчас разорвётся. И ты хочешь мне сказать, что это всё... дофамин? Соён не подняла глаз. Только чуть сдвинула планшет, чтобы капля дождя на стекле не падала на график. — Окситоцин, — поправила она спокойно. — Вазопрессин, норадреналин и дофамин в правильной пропорции. Да, Хэрин. Даже его драматичный взгляд в камеру — это просто синхронизация работы миндалевидного тела и островковой коры. Вилка звякнула о тарелку. —С твоей логикой «Секс в большом городе» переозвучили бы дикторы «Дискавери» — обиженно сказала Хэрин. — Нельзя любовь разложить на пробирки. — А зачем мне её раскладывать? — Соён наконец оторвалась от планшета. Её глаза были цвета кофе без молока — тёмные, с кислинкой. — Я её конструирую. Она откинулась на спинку стула, и в этом движении было что-то от хирурга, снимающего перчатки после удачной операции. — Слушай сюда. Я могу взять любого мужчину на этой планете. Любого. Провести анализ его ранних триггеров привязанности — и через сорок пять дней он будет дарить мне цветы и говорить, что я «единственная, кто его понимает». Это не магия. Это клиническая психология с элементами нейромаркетинга. — А Ромео и Джульетта? — вцепилась Хэрин, как в спасательный круг. — Токсичная привязанность на фоне депривации сна и запретного плода. Следующий вопрос. Хэрин медленно положила вилку. Её лицо приняло выражение, которое Соён называла «режим оскорблённого гуманитария»: брови домиком, губы поджаты, в глазах — тихий ужас человека, который только что понял, что его лучшая подруга, возможно, продала душу не дьяволу, а научному журналу с импакт-фактором 4.5. — Ладно, — сказала Хэрин. — Гений манипуляции. Давай прямо сейчас. Выбери цель. Любую. Сможешь влюбить в себя ? Спорим на тридцать миллионов вон плюс все издержки! Соён улыбнулась: оценивающе, с прищуром. -Откуда у бедной аспирантки такие деньги?- спросила она. - Родители подбросили на черный день немного налички. Да и не это тебя должно волновать,- ответила Хэрин. Она повернула планшет. Клип начался заново — автоматический повтор, потому что Хэрин всегда забывала отключить автовоспроизведение. На экране танцевал он. Парень с лицом, которое природа собирала из противоречий: острые скулы — и пухлые, почти детские губы. Глаза слишком большие для мужского лица — в них можно было утонуть, если бы они не были так холодны в этом конкретном кадре. Родинка под левым глазом, словно кто-то поставил точку в конце предложения «Он красив, но лучше не приближайтесь». Хван Хёнджин. Вижуал группы Stray Kids. Двадцать три года. Любит кошек, боится собак, рисует черепа в блокноте и говорит в интервью, что «хочет простого человеческого тепла». Соён знала это, потому что Хэрин заставляла её смотреть их реалити-шоу. «Для культурного развития», — говорила Хэрин. — Его, — сказала Соён. Тишина длилась три секунды. Хэрин поперхнулась воздухом. Потом кофе. Потом снова воздухом. — Ты охренела?! — выдохнула она, когда лёгкие снова заработали. — Это Хван Хёнджин! У него шесть миллионов только в Инстаграме, он живёт в башне за двадцать миллиардов вон и носит одежду дороже моей месячной зарплаты за один носок! — Неважно, сколько у него денег, — Соён уже терроризировала поисковик в поисках информации. — Важно, что у него тревожное расстройство, он боится закрытых пространств и у него кошка . Типичный избегающе-тревожный тип привязанности. Такие клюют на «тихую гавань» с вероятностью девяносто четыре процента. -Соен, посмотри на него — он же... он эстетически совершенен! Как ты собираешься его соблазнить, если у него зеркальные нейроны настроены на другую планку красоты? Соён вздохнула. — Хэрин. Милая. Давай разберём его внешность как функцию вызываемых реакций. Готова? Хэрин не была готова. Но она сделала жест рукой — небрежный, в стиле «валяй, всё равно ты неправа», — и пододвинулась ближе. Чизкейк остался нетронутым. Соён увеличила лицо на экране. —У него идеальный баланс скуловой кости и подбородка, а ещё, по статистике его лайвов, он моргает ровно на полсекунды медленнее обычного человека. Это выглядит как «печальный взгляд без причины». А ещё он носит свитера на размер больше, создавая иллюзию «хрупкого великана, которого надо спасти». —Ты сейчас сморозила чушь или реально провела мета-анализ по айдолу? — Нет. Я сравнила его эстетическую нишу с целевой аудиторией. — Ты говоришь о нём как о... как о сломанном принтере, — выдавила Хэрин. — Я говорю о нём как об объекте, — поправила Соён безжалостно. — Потому что для пари он им и будет. Она увеличила родинку под глазом. — Вроде он говорил, что стеснялся её в детстве. А теперь посмотри на фан-арты — её постоянно подрисовывают, делают акцент. Идеально симметричные лица кажутся искусственными. А родинка — это «изъян», который делает его живым. На подсознании ты думаешь: «Он настоящий. Он может страдать». Бинго. — А волосы? — Хэрин уже не спорила. — Он красился во всё подряд: синий, розовый, фиолетовый, чёрный. Это же хаос! — Это не хаос. Это тест-драйв масок. — Соён впервые улыбнулась тепло , но в глазах — холодный азарт. — Он сам не знает, кто он. Меняет образ каждые три месяца, потому что базовая идентичность размыта. Идеальный объект для проекции. Я могу нарядиться под его последнюю цветовую гамму — и он подумает: «Она похожа на меня». А если надену то, что носила его мать на старых фото, которые я найду за два часа через фан-аккаунты — он вообще потеряет голову. Хэрин отодвинула чизкейк. Ей вдруг стало холодно, хотя кондиционер работал в обычном режиме. — Это странно, — сказала она тихо. — Ты говоришь о любви как об операции под наркозом. Хэрин смотрела на экран планшета, который погас и отражал теперь только её собственное лицо. Там, за чёрным стеклом, жил Хван Хёнджин и не подозревал об облаве, которую готовят на него две коварные аспирантки. — А если он действительно начнет испытывать к тебе чувства? — она уже жалела, что предложила эту затею. — Не по твоим табличкам, а по-настоящему? Что тогда? Соён пожала плечами. Достала из кармана пальто тонкую электронную сигарету — вишнёвую, сладкую — и сделала затяжку. Пар вылетел в окно и смешался с дождём. — Тогда я просто исчезну, — сказала она равнодушно. — Заберу деньги и улечу в Токио. А ты сможешь написать диссертацию на тему «Этические последствия экспериментальной любви». Пойдёт? Она протянула руку ладонью вверх. Жест был деловой, почти мужской. Хэрин смотрела на эту руку. На длинные пальцы без колец. На то, как уверенно лежит ладонь. Она выиграет, — подумала Хэрин. И всё равно взяла эту руку. — Согласна, — сказала она. — Но ты хотя бы имя его запомни. Не «объект». А Хван Хёнджин. Поняла? Соён выпустила ещё одно облачко вишнёвого дыма. — Запомнила, — кивнула она. —И улыбнулась. За окном дождь наконец перестал намекать и начал лить всерьёз.