Fun

Он пригласил её на чай через два дня, как она и предсказала. Сообщение пришло в мессенджер в десять вечера — Хёнджин нашел ее номер в общем чате жильцов дома. «Кан Соён-сси, спасибо за помощь в лифте. Не хотите завтра вечером выпить чай? У меня есть печенье с шоколадом». Она ждала этого. Всё шло по плану. Но когда телефон завибрировал, Соён на секунду замерла — и заметила, что уголки её губ поползли вверх. Она поймала эту улыбку, как вора на месте преступления. Расслабила лицо. Ответила через двадцать минут — не сразу, чтобы не выглядеть заинтересованной, но и не слишком поздно, чтобы не показаться равнодушной: «С удовольствием. Во сколько?» Хэрин, которой она переслала скриншот, прислала в ответ гифку с кричащим лемуром и текст: «ТЫ ЧУДОВИЩЕ. ОН ПРИГЛАСИЛ ТЕБЯ НА ЧАЙ С ПЕЧЕНЬКАМИ, ЭТО ЖЕ ДЕТСКИЙ САД». Соён набрала: «Детский сад — лучшая среда для формирования привязанности. Низкий порог угрозы. Он чувствует себя в безопасности». Но даже печатая это, она поймала себя на том, что прокручивает в голове его голос в лифте — испуганный, высокий, почти детский. И то, как он потом смотрел на неё: благодарно и доверчиво. «Неважно, — одёрнула она себя. — Это биохимия. У него сработал механизм импринтинга на спасителя. Всё. Закрыли». --- Квартира Хёнджина оказалась не похожа на жилище звезды. Соён ожидала мрамор, дизайнерский хаос или, наоборот, стерильную пустоту человека, который никогда не бывает дома. Вместо этого она увидела тепло. Много дерева — полы, подоконники, даже стена в гостиной отделана светлой доской. Книги лежали стопками на полу — не на полках. На подоконнике стояли три горшка с живыми растениями: монстера, сансевиерия и каланхоэ, которое кто-то недавно полил — на листьях ещё блестели капли. На стене висели его рисунки. Соён сразу заметила: пейзажи — пустые комнаты, коридоры, уходящие в темноту, одинокое дерево под луной. И один портрет: кошка Сунним, спящая клубком на чёрном фоне. И еще запах. Ваниль, кедр и что-то сладкое - может быть, тот самый шоколад из печенья.

— Проходите, — сказал Хёнджин из кухни. Он был в простой чёрной футболке и серых домашних штанах, босиком. Волосы — тёмные, не крашеные, чуть влажные — падали на глаза. Он поправлял их каждые несколько секунд, и Соён заметила, что его пальцы дрожат — не от страха, от волнения. «Он нервничает, — подумала она. — Это хорошо. Нервничающий человек более открыт». Она разулась и прошла в гостиную. Села на диван. — У вас очень уютно, — сказала она правду. — Я думала, у айдолов всё из стекла и хрома. Хёнджин улыбнулся — впервые за вечер, и улыбка была не сценической, а настоящей. — Стекло и хром — в компании, — сказал он, ставя перед ней две кружки с чаем. — А дома я хочу... просто жить. Она посмотрела на него. Без протокола — просто посмотрела, как человек смотрит на другого человека. И впервые за три года практики Кан Соён заметила, что её сердцебиение ускорилось само по себе, без видимой причины. «Не смей, — приказала она себе. — Это не симпатия. Это эмпатический отклик на его открытость. Ты просто хороший психолог». Но Хёнджин вблизи был... опасен. Она изучила его внешность как объект — скулы, губы, родинка. Но вживую он был другим. Живым. Когда он смотрел на свои руки, заваривая чай, его ресницы отбрасывали тени на скулы. Когда он смеялся (над своей неуклюжестью: чуть не уронил сахарницу), его глаза сужались в щёлочки, и тогда он становился похож не на звезду, а на мальчишку из соседнего двора. У него были широкие плечи — она это видела и по клипам, но в жизни они казались ещё шире из-за узкой талии и длинных ног. Он был сложен как танцор: не перекачанный, а сухой, жилистый, с мышцами, которые проступали под кожей, когда он двигался. Футболка облегала грудь, и Соён заметила, как поднимается и опускается его грудная клетка, когда он дышит. «Достаточно, — сказала она себе жёстко. — Ты здесь работать, а не пялиться». — Кан Соён-сси, — сказал он, садясь напротив, — можно спросить? Вы... почему вы не попросили у меня автограф в тот раз? В мусорной комнате? Она знала, что этот вопрос будет. Заготовила ответ: «Зачем? Вы же просто сосед». Но когда Хёнджин спросил, глядя в глаза — прямо, без застенчивости, — её рот открылся сам собой, и вышло: — У вас было очень уставшее лицо. Я не хотела вас тревожить. Это было правдой. Но не той правдой, которую она планировала. В её сценарии не было сочувствия. Только холодный расчёт. Хёнджин молчал несколько секунд. Потом сказал тихо: — Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Он потянулся к печенью и случайно коснулся её пальцев. Кожа у него была тёплой, чуть шершавой — от гитары, наверное. И это прикосновение длилось долю секунды, но Соён почувствовала, как электрический ток пробежал от кончиков пальцев до локтя. «Испорченная сенсорика, — мысленно выругалась она. — Должно быть, из-за недостатка прикосновений в последнее время». Она отдернула руку. Сделала глоток чая. Слишком горячий — обожгла язык. — Простите, — сказал Хёнджин, заметив её гримасу. — Я не рассчитал температуру. — Ничего, — ответила она, радуясь физической боли, которая перекрыла ту странную пульсацию в груди. --- Они говорили два часа. Он жаловался на график: репетиции с семи утра, записи до ночи, продюсеры, которые не дают спать, фанаты, которые пишут странные сообщения. Соён слушала, кивала, поддакивала — и параллельно анализировала: избегающий тип привязанности, страх близости из-за перегруженности, потребность в «человеке, которому не надо ничего объяснять». — Я не встречаюсь, — сказал он вдруг, глядя в кружку. — У меня нет времени. И даже если бы было... я не знаю, кому можно верить. — Понимаю, — сказала Соён, хотя не понимала. Она никогда не боялась доверять, потому что никогда не доверяла по-настоящему. — Но с вами... — он поднял глаза, и в них было что-то голодное, почти отчаянное. — С вами я чувствую себя... спокойно. Вы не смотрите на меня как на витрину. Он потянулся к ней — неосознанно, чуть наклонившись через стол. Их разделяли двадцать сантиметров. Соён видела, как его зрачки расширились — верный признак интереса. Не платонического. Физиологического. «Пункт 6 протокола "Тихая гавань" — дистанция сокращена, зрительный контакт дольше трёх секунд, зрачки расширены. Можно переходить к тактильному якорю». Она протянула руку и поправила прядь волос, упавшую ему на лоб. Жест был материнским, почти невинным — но когда её пальцы коснулись его кожи, Хёнджин замер. Шумно выдохнул. Его веки дрогнули. — Простите, — прошептал он. — Я... извините. Он отодвинулся первым. Встал, прошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. — Вам пора, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был хриплым. — У меня завтра репетиция в шесть утра. Соён поднялась. Обулась. У двери обернулась. — Хёнджин-сси, — сказала она спокойно. — Вы не обязаны всё контролировать. Иногда можно просто... быть. Он не ответил. Но когда она вышла в коридор и закрыла за собой дверь, она услышала, как он выдохнул — долго, с дрожью, как человек, который только что избежал падения. --- В своей квартире Соён залезла под душ и встала под холодную воду. Голова горела. В груди было тесно — не от страха, не от волнения. От того, что она назвала бы «нежностью», если бы была романтичной дурой вроде Хэрин. — Ты не чувствуешь, — сказала она своему отражению в кафельной плитке. — Ты не можешь чувствовать. Это испортит эксперимент. Отражение молчало. У него были длинные волосы, родинка под правым глазом и тени под глазами — не нарисованные, а настоящие, потому что Соён не спала уже двое суток, просчитывая варианты. Она выключила воду, закуталась в полотенце и достала телефон. Хэрин: «Ну как?» Соён: «Он попытался сократить дистанцию. Физически. Я использовала тактильный якорь — поправила волосы. Он отстранился первым. Стыд, смешанный с влечением. Идеальная почва для формирования созависимости». Хэрин: «Ты чудовище». Соён: «Ты это уже говорила». Заснула она под утро, и во сне ей снились ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы, и запах кедра, смешанный с ванилью. Проснулась она с мыслью: «Завтра я куплю духи с нотами кедра». И только через минуту поняла, что это не было частью плана. Она просто хотела, чтобы он почувствовал тот же запах, когда будет рядом. — Это стратегия, — сказала она вслух. — Всё под контролем. Но её руки, когда она заваривала утренний кофе, дрожали. Точно так же, как у него в лифте.