Алое сердце Севера

Глава 9 Внутренний двор замка, где собрались кандидаты, был полон народу. Кто-то перешёптывался, кто-то нервно теребил край плаща, кто-то повторял названия трав, глядя в небо. Джин стоял среди них и чувствовал себя песчинкой в огромном море. Он знал, что достоин быть здесь. Знал, что готов. Но когда в дальнем конце двора показалась фигура в тёмном плаще, сердце у него упало куда-то в пятки. Мохван. Легендарный лекарь. Тот самый Мохван, о котором рассказывал папа, чьё имя произносили с благоговением во всех четырёх сторонах света. Он шёл медленно, опираясь на посох, и каждый шаг отдавался в тишине, как удар колокола. Джин забыл, как дышать. Он смотрел на старика — сухого, с длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост, — и чувствовал, как подгибаются колени. Мохван остановился перед кандидатами. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они так, будто видели каждого насквозь. Он обвёл собравшихся долгим взглядом, и во дворе стало совсем тихо. — Я рад видеть стольких желающих, — произнёс он. Голос был негромким, но разносился далеко. — Вы пришли сюда, чтобы доказать себе и мне, что достойны называться лекарями. Я не обещаю вам лёгкого пути. Но тем, кто пройдёт его до конца, я отдам всё, что знаю сам. Начнём. Он сделал паузу и объявил: — Первое испытание, — произнёс он негромко, но все мгновенно затихли. — Травы. Перед каждым из вас — по пятнадцать пучков. Разложите их на три группы: от простуды и жара, для остановки кровотечения и заживления ран, для сокрытия запаха. У вас есть полчаса. Джин посмотрел на свой стол. Травы лежали аккуратно, но выглядели почти одинаково — сушёные, серовато-зелёные, неразличимые для непосвящённого. Он вдохнул, выдохнул и принялся за работу. Руки действовали сами. Липовый цвет — от жара. Тысячелистник — для ран. Полынь — для сокрытия запаха. Он раскладывал травы быстро, но не торопясь, проговаривая про себя каждое название и свойство — так, как учил его папа. Вокруг него кандидаты нервничали. Кто-то путал мать-и-мачеху с мятой, кто-то не мог отличить душицу от душистой герани. Один парень, совсем молодой, сжимал в руках пучок ромашки, не зная, куда её положить — от простуды или от ран. — Ромашка — от жара, — тихо сказал Джин. Парень вздрогнул, но кивнул. Джин повернулся к своему столу и вдруг замер. Он взял в руки пучок травы, похожей на зверобой, поднёс к глазам, понюхал. Что-то было не так. — Эта трава испорчена, — сказал он, не столько для окружающих, сколько для себя. — Её сушили неправильно. Она потеряла силу. Он отложил пучок в сторону и продолжил раскладывать. Но Мохван, проходивший между столами, остановился. Он ничего не сказал — только посмотрел на отложенный пучок, на Джина и пошёл дальше. Но взгляд его на мгновение задержался. Когда время вышло, Мохван обошёл все столы. Некоторых он отсеял сразу — тех, кто перепутал травы или не справился с заданием. Джин стоял у своего стола и смотрел прямо перед собой. Он знал: он сделал всё, что мог. Остальное — не в его власти. Мохван остановился напротив него. — Ты заметил испорченную траву, — сказал он. — Почему ты её не выбросил? — Потому что она всё ещё трава, — ответил Джин. — Даже испорченная, она может пригодиться. Для компресса, например. Или для отпугивания насекомых. Мохван долго смотрел на него, потом едва заметно кивнул и пошёл дальше. Джин выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. После того как половина кандидатов покинула двор, Мохван приказал оставшимся пройти в помещение — просторную залу с длинными столами. На каждом столе лежало по четыре пучка трав, попарно похожих друг на друга. — Второе испытание, — голос Мохвана был всё так же негромок, но в тишине залы он звучал как приговор. — Перед вами — пары трав. В каждой паре одна трава безопасна, другая — ядовита. Нужно выбрать безопасную и объяснить свой выбор. Ошибка может стоить вам места. Или жизни, если вы ошибётесь не здесь, а с пациентом на руках. Джин подошёл к своему столу. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — от азарта. Это было сложнее, чем просто разложить травы по группам. Здесь нужно было знать тонкости. Он взял в руки первую пару — две веточки с мелкими белыми цветами. Ромашка и пупавка. Он поднёс обе к носу. Ромашка пахла знакомо, по-домашнему. Пупавка почти не имела запаха, а её цветоложе было плотнее. Он отложил пупавку. — Это ядовитая. Вызывает рвоту. Он перешёл ко второй паре. Тмин и болиголов. Обе — с мелкими семенами, похожими друг на друга. Джин нахмурился. Он взял семена в пальцы, растёр. От одного пучка пошёл знакомый пряный запах. От второго — слабый, мышиный, неприятный. — Это болиголов, — сказал он, откладывая опасную траву. — Смертельно ядовит. Даже запах может вызвать головную боль. Третья пара — мята и пижма. Здесь было проще: пижма пахла резко, камфорно, и её листья были более перистыми. Джин отложил её. Четвёртая пара заставила его замереть. Щавель и аронник. Листья похожи — зелёные, стреловидные. Но у аронника они были более глянцевыми, а при разломе стебля выступил млечный сок. — Аронник, — тихо сказал Джин. — Ядовит. Вызывает ожог слизистой. Он выпрямился. Руки дрожали, но не от страха — от напряжения. Мохван обходил столы, иногда останавливаясь, иногда бросая короткое «неверно» — и очередной кандидат покидал залу. Джин смотрел прямо перед собой. Он сделал всё, что знал. И надеялся, что этого достаточно. Когда Мохван подошёл к нему, он долго смотрел на разложенные травы, потом перевёл взгляд на Джина. — Ты не просто определил ядовитые травы, — сказал он. — Ты объяснил, как они действуют. Этому не учат по книгам. Где ты это узнал? — У папы, — ответил Джин. — И у тех, кто учил меня. Мохван ничего не сказал, но уголок его губ дрогнул — не то усмешка, не то одобрение. К третьему испытанию допустили восьмерых. Из тридцати, что пришли утром, остались только те, кто не споткнулся на травах и не перепутал яд с лекарством. Джин был среди них. Их провели в просторную залу, где на трёх кроватях лежали пациенты. Мохван стоял у окна, сложив руки на посохе. Рядом с ним, чуть поодаль, сидел писец с пером и свитком — он должен был записывать всё, что говорят и делают кандидаты. Это добавляло важности моменту: каждое слово, каждый жест будут учтены. — Перед вами трое больных, — сказал Мохван. — У каждого — свой недуг. Ваша задача: поставить диагноз и назначить лечение. У вас есть час. Можете задавать вопросы, осматривать, щупать пульс. Делайте всё, что считаете нужным. Но помните: ошибка может стоить пациенту жизни. — Он помолчал. — Я буду наблюдать. Кандидаты бросились к кроватям. Джин не стал спешить. Он знал: суета — плохой помощник. Он подошёл к первому пациенту — мужчине средних лет, который лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Рядом уже суетились двое кандидатов. Один щупал пульс, другой пытался заглянуть пациенту в рот. — Лихорадка, — сказал первый. — Нужен отвар коры ивы. — Нет, — перебил второй, — это простуда. Посмотрите на язык — обложен. Нужен липовый цвет и покой. Джин ничего не сказал. Он дождался, пока они отойдут, и склонился над пациентом. Осмотрел кожу — горячая. Зрачки — расширены. На шее — следы укуса, уже подёрнутые коркой. Он осторожно принюхался: от раны исходил слабый, но различимый гнилостный запах. — Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Жар... — прохрипел мужчина. — И всё плывёт... — Вас кто-то укусил? — Да... в лесу... какой-то зверь. Я не разглядел. Джин нахмурился. Он уже знал, что это. — Это не лихорадка и не простуда, — сказал он тихо, но Мохван, стоявший в другом конце залы, повернул голову. — Это волчья лихорадка. Укус больного зверя. Если не лечить — начнутся судороги и агрессия. А кора ивы и липовый цвет здесь бесполезны. Нужна настойка корня валерианы с серебряной пылью, чтобы снять жар и остановить заражение. И покой. Полный покой. Он отошёл к столу и записал диагноз и лечение. Второй пациент — пожилая омега — сидела на кровати и безучастно смотрела в стену. К ней уже подошли трое кандидатов. Один слушал её дыхание, другой мял ей пальцы, третий допрашивал: — Что вы ели вчера? Она не отвечала. Только иногда подносила руку к носу, будто пыталась что-то учуять. — Это возрастное, — сказал один из кандидатов. — У неё угасает обоняние. Нужны укрепляющие травы. — Нет, — возразил другой, — это отравление. Посмотрите на зрачки — они сужены. Джин подошёл ближе. Он не стал сразу задавать вопросы. Он посмотрел на руки омеги — спокойные, не дрожат. На глаза — не затуманены. На цвет кожи — ровный, без пятен. А потом вдруг спросил: — Когда вы в последний раз оборачивались? Омега вздрогнула и впервые подняла на него глаза. — Я... не помню. Давно. Очень давно. — А как вы себя чувствуете? Слабость? Апатия? Потеря аппетита? Она кивнула. Джин выпрямился. — Это не возрастное, — сказал он громче, чем хотел. — И это не отравление. Это тоска по обороту. Сущность угасает. Если не дать ей выход — она начнёт разрушать тело изнутри. Кандидаты замолчали. Один из них открыл рот, чтобы возразить, но Джин уже записывал лечение: «Прогулка в волчьей форме, желательно в полнолуние. Перед этим — отвар пустырника для успокоения». Третий пациент — молодой альфа — сидел на кровати, сжимая кулаки. Он дышал часто, зрачки у него были расширены, на лбу выступил пот. Он выглядел так, будто готов был броситься на любого, кто подойдёт слишком близко. Двое кандидатов пытались его осмотреть, но он рычал на них, скалил зубы, и они отступали. — Нужно связать его, — предложил один. — И дать успокоительный отвар. — Нет, — возразил другой. — Это припадок. Нужен корень валерианы и холодный компресс. Джин не стал приближаться. Он остановился в двух шагах и спросил спокойно: — Что вы пили перед тем, как вам стало плохо? Альфа зарычал — низко, гортанно. — Ничего... — выдавил он. — Только... отвар. Для силы. Мне дал его... один торговец. Джин кивнул. — Отравление стимулятором, — сказал он. — Неправильно сваренный отвар на основе багульника. Если дать ему валериану или компресс — это не поможет. Нужен активированный уголь, обильное питьё и покой. И больше никогда не покупать зелья у незнакомых торговцев. Когда время вышло, Мохван собрал записи. Он читал их долго, не поднимая головы. Кандидаты ждали. У Джина вспотели ладони. Наконец Мохван отложил первый лист и поднял глаза на одного из кандидатов — того самого, что предлагал кору ивы. — Если бы ты дал этот отвар пациенту с волчьей лихорадкой, — сказал он ровно, — ты бы убил его. Кора ивы разжижает кровь. Яд из укуса разнёсся бы быстрее. Пациент умер бы к утру. Кандидат побледнел. Мохван взял второй лист. — А ты назначил укрепляющие травы пациентке с тоской по обороту. Её сущность угасает, а ты предлагаешь ей травы для аппетита. Через месяц она бы слегла окончательно. А через два — умерла. Третий лист. Мохван поднял глаза на молодого альфу, который предлагал связать пациента. — Ты, — сказал он. — Ты верно определил, что это отравление багульником. Но лечение ты назначил неправильное. Успокоительный отвар в сочетании с багульником вызывает остановку дыхания. Ты бы убил его быстрее, чем сама отрава. Молодой альфа опустил голову. — Я... я думал, что припадок... — Я знаю, что ты думал, — перебил Мохван, но голос его смягчился. — Однако ты увидел главное — яд. Это уже немало. Если хочешь — останешься. Не учеником. Помощником. Будешь учиться. Со временем, возможно, станешь лекарем. Альфа поднял глаза, не веря своим ушам. — Вы... вы позволите мне остаться? — Если захочешь. — Да! — выпалил он. — Да, я хочу! Мохван кивнул и отложил последний лист. Поднялся. — И только один из вас поставил все три диагноза верно. И назначил лечение, которое не просто снимет симптомы, а исцелит. Он обвёл взглядом кандидатов и остановился на Джине. — Ты. Назови своё имя. — Сокджин, — ответил Джин, и голос его дрогнул. — Сокджин, — повторил Мохван. — С завтрашнего дня ты — мой ученик. В комнате повисла тишина. А потом Джин выдохнул — и только тогда понял, что всё это время не дышал. — Приходи через три дня, — сказал Мохван. Он протянул Джину небольшой нефритовый кулон на тонком шнурке — бледно-зелёный, прохладный на ощупь, с вырезанным на нём знаком лекаря. — Это твой пропуск в мою лечебницу. Береги его. Джин принял кулон обеими руками и поклонился — низко, как кланяются только самым уважаемым наставникам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно было во всей зале. Он вышел, стараясь не споткнуться, и только за дверью позволил себе выдохнуть. Получилось. Он шёл по улицам Белого города, сжимая кулон в ладони, и мысли его неслись вперёд. Вспомнились ночи над старыми свитками, которые он выпросил у старосты их поселения. Вспомнились папины уроки, долгие разговоры с самыми старыми лекарями, каждый из которых делился тем, что знал. Он впитывал всё, как сухая земля впитывает воду. И теперь это принесло плоды. Но Джин не обольщался. Он знал: это только начало. Впереди — годы учёбы. И он возьмёт от этого обучения всё, что только сможет. Не будет пассивным наблюдателем. Будет спрашивать, пробовать, ошибаться и снова пробовать. Потому что теперь он не просто лекарь. Он — ученик Мохвана. Таверна показалась впереди — тёплая, родная, с вывеской «Роза ветров». Джин ускорил шаг. Ему не терпелось рассказать всё остальным.

***

Намджун бежал через весь замок. Он бессовестно проспал. Накануне вечером к нему пришёл Хосок. Вошёл без стука, уселся в кресло, закинул ногу на ногу и посмотрел на друга с таким выражением, будто знал что-то, чего Намджун не знал. — Ну? — не выдержал Намджун. — Удалось узнать? — Не молчи! Хосок вздохнул, как вздыхает учитель перед нерадивым учеником. — Ну что ж, — начал он. — В тот день в замок приходили просители, торговцы и кандидаты в ученики к Мохвану. Намджун затаил дыхание. — Просителей было четверо альф и двое омег. Торговцы привезли на кухню продукты — четыре повозки, среди них двое альф и пятеро омег. И... — Хосок сделал паузу, — среди кандидатов в ученики в тот день пришло пять альф и одиннадцать омег. У Намджуна вытянулось лицо. — И как понять, кто из них был тот омега? — Давай подумаем логически, — Хосок переплёл пальцы на колене. — Торговцы отпадают сразу. — Почему? — Потому, Джуни, что если бы твой омега был из торговцев, он бы покидал замок в повозке. А ты с ним столкнулся у ворот. Пешком. — Хм... Логично. — Дальше. Просители тоже отпадают. Намджун вопросительно приподнял бровь. — Из тех двоих омег, что пришли просителями, самому молодому было лет шестьдесят. А значит... — А значит? — Намджун подался вперёд. — Это значит, Джун, что твой омега приходил записываться на испытание Мохвана. Намджун замер. — Значит... он лекарь? — спросил он едва дыша. — Получается, так. И завтра будет проходить испытание. Там-то ты и сможешь его снова увидеть. — Хосок улыбнулся. — Спасибо, Хоби. Век не забуду, — выдохнул Намджун. — Не за что. — Хосок поднялся. — Ладно, я пошёл. У меня тоже есть дело. — Какое? — Да так, пытаюсь поймать одну пугливую лисичку, — загадочно улыбнулся Хосок. — А-а... — Бывай. И вышел. А Намджун, окрылённый, конечно же, проспал. Когда он залетел в лечебницу Мохвана, то не обнаружил там никого, кроме самого лекаря. — Мохван! — он тяжело дышал от бега. — Испытания уже закончились? Тот поднял голову от колбочек. — Ещё полчаса назад. Намджун застонал и со всего маху приложился лбом о дверной косяк. — Что-то случилось? — Мохван подошёл ближе. — Случилось, — глухо ответил Намджун, не отрывая головы от косяка. — Я идиот, вот что случилось. Мохван покряхтел. — Такое не лечится. И вернулся к своим колбочкам.

***

Чонгук спускался в темницу тяжело и неспешно. Он не любил это место — каменный мешок под замком, где пахло сыростью, железом и страхом. Факелы на стенах чадили, отбрасывая дрожащие тени. Но сегодня его присутствие было необходимо. Двое шпионов, пойманных на границе, сидели в клетке. Они были в волчьей форме — крупные, серые, с поджатыми хвостами и прижатыми ушами. Патрульные доложили: они пытались пробраться через лес, не заметили засаду и попались. С тех пор прошло два дня. Они не оборачивались. Не говорили. Только скалились и рычали, когда кто-то приближался. Чонгук остановился перед клеткой. Юнги стоял чуть поодаль, у стены, скрестив руки на груди. Он знал, что сейчас будет, и предпочёл держаться на расстоянии. — Они не ели и не пили, — сказал он. — И не обернулись. Боятся. — Боятся — это хорошо, — ответил Чонгук. — Страх делает людей разговорчивыми. Он шагнул ближе. Волки зарычали громче, попятились, вжимаясь в дальние углы клеток. Но он не остановился. — Вы знаете, кто я, — сказал он негромко, но его голос разнёсся под сводами темницы, как раскат грома. — И вы знаете, что я могу заставить вас говорить. Я не хочу этого делать. Но если вы не обернётесь сами, я заставлю вас. Тишина. Чонгук вздохнул. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл — что-то изменилось. Воздух в темнице стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. Юнги, стоявший у стены, невольно выпрямился. Его собственный зверь внутри поджал хвост и затих. А потом пополз запах. Сначала — едва уловимый, как дуновение ветра перед бурей. Затем — гуще, тяжелее. Так пахнет воздух за секунду до того, как небо раскалывает молния. Озон, влажная земля, электричество. Запах грозы. Запах силы, которую невозможно игнорировать. Феромоны Чонгука хлынули в клетку — не просто запах, не просто волна, а сама стихия. Ментальная, подавляющая, не оставляющая выбора. Это был приказ. Не человеку — зверю. И зверь подчинился. Первый волк взвыл — высоко, жалобно, — забился в судорогах и начал меняться. Кости хрустели, шерсть втягивалась, тело принимало человеческую форму. Это было больно — он кричал, царапал каменный пол когтями, которые ещё не успели исчезнуть. Через минуту на полу клетки лежал дрожащий альфа — голый, мокрый от пота, с расширенными от ужаса глазами. Второй продержался дольше — на несколько секунд. Потом его тело тоже выгнулось дугой, хруст костей эхом разнёсся по темнице, и он рухнул рядом с первым. Чонгук стоял, не шевелясь. Гроза постепенно стихала. Запах озона растворялся в сыром воздухе. — Кто вас послал? — спросил он. Один из шпионов — тот, что был первым, — поднял голову. Глаза у него были безумные, как у загнанного зверя. Он смотрел на Чонгука, и в его взгляде был не просто страх. Был ужас пополам с благоговением. — Ты... — прохрипел он. — Энигма... — Да, — ответил Чонгук. — И я жду ответа. Шпион сглотнул. Кажется, только теперь он осознал, к кому попал. Только Энигме под силу ЗАСТАВИТЬ сделать оборот.