Алое сердце Севера

Глава 1 В Городе проходила ярмарка. На площади было шумно и весело. Разноцветные ленты трепетали на ветру, гирлянды из сухих цветов обвивали столбы и перила. Пахло жареным мясом, мёдом, горячими пирогами с ягодами и свежей хвоей, которую рассыпали под ногами, чтобы прибить дорожную пыль. Оборотни прибывали отовсюду — с восточных гор, где ветер режет кожу, с южных равнин, пахнущих полынью, из глухих лесных деревушек, о существовании которых в больших стаях и не подозревали. Ярмарка была большая, шумная, живая. Дети толпились возле палатки жонглёров и фокусников, оглашая площадь радостными возгласами каждый раз, когда фокусник доставал из своей потрёпанной шляпы то зайца, то куропатку. Заяц всякий раз невозмутимо оглядывал толпу, а куропатка хлопала крыльями, осыпая ближайших зевак перьями. Старик, сидевший на перевёрнутой бочке у пекарни, смеялся, хлопая себя по колену. «Ну даёт! — кричал он фокуснику. — Давай ещё!» Рядом с ним молодая альфа кормила сына омежку. У прилавка с травами стоял Сокджин. Он перебирал пучки сушёной мелиссы, мяты, ромашки — выбирал для лекарской сумки. Его младшая сестра крутилась рядом и уже десять раз дёрнула его за рукав: — Ты обещал фокусника! Обещал! Ну пожалуйста! Сокджин усмехнулся и покачал головой. — Обещал. Но мне нужна ещё ромашка. Видишь, какая тут хорошая? Свежая. — Твоя ромашка никуда не убежит! — Зато ты у меня очень быстрая, — он легонько щёлкнул её по носу. — Подожди ещё минутку, и пойдём. Она надулась, но осталась стоять рядом, косилась на палатку фокусника и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Сокджин знал, что ведёт себя как зануда, но ничего не мог с собой поделать — хорошие травы всегда были его слабостью. На другом конце площади играли музыканты. Бубен отбивал быстрый ритм, флейта заливалась так высоко и чисто, что у прохожих сами собой расплывались улыбки. Чимин танцевал. Он двигался легко, будто не касаясь брусчатки, и толпа собралась вокруг, хлопая в такт. Его светлые волосы развевались, на щеках горел румянец, а глаза сияли. В толпе стоял молодой альфа и смотрел на него, забыв обо всём. Чимин поймал этот взгляд, улыбнулся уголком губ — только ему, — и внутри у обоих разлилось тёплое чувство. Вечером они собирались пройтись к реке, подальше от шума. Чуть поодаль, у палатки со сладостями, стоял Феликс. Он держал яблоко в меду двумя руками и осторожно кусал, чтобы не капало на рубашку. Он был один, но не выглядел несчастным — просто привык быть сам по себе. Вокруг шумела толпа, кто-то толкнул его плечом, пробегая мимо. Феликс посторонился, даже не обернувшись. Тэхён сидел на окраине города, у старого дуба. Дуб рос здесь задолго до того, как первые оборотни построили свои дома. Его корни уходили в землю так глубоко, что, старики говорили, что его корни достигали сердца земли. Тэхён пришёл на ярмарку вместе со своей бабушкой, но на площади ему быстро стало душно. Слишком много людей, слишком много запахов, слишком много чужих, которые толкались локтями. Он ушёл на окраину, сел, прижавшись спиной к шершавой тёплой коре, и прикрыл глаза. Было тихо. Почти. А потом музыка на площади резко оборвалась. Не просто стихла — захлебнулась, как захлёбывается водой крикнувший и не успевший закрыть рот. Бубен звякнул и упал. Флейта взвизгнула на полуноте и замолчала. Тэхён открыл глаза. Тишина была неправильной. На центральную площадь выехали пятеро всадников. Серые плащи, низко надвинутые капюшоны. Пыль, поднятая копытами, оседала на цветные ленты. От всадников веяло холодом. Толпа расступилась сама, без команды. Никто не проронил ни слова. Мать прижала к себе сына и зажала ему рот ладонью — не потому что он кричал, а на всякий случай. Старый волк у пекарни перестал смеяться. Рука его, лежавшая на колене, дрожала. Один из всадников — не тот, что ехал первым, а тот, что держался позади, — спешился. Он поднялся на помост, где только что танцевал Чимин, и скинул капюшон. Лицо его было старым и спокойным. Его глаза, бледно-серые, как замёрзшая вода, обвели толпу. — Объявляю начало Великого Отбора! — голос его разнёсся над площадью, и показалось, что даже ветер стих. — В полнолуние месяца Падающих Листьев каждая стая обязана отдать немеченых омег не младше шестнадцати и не старше двадцати зим. Он выдержал паузу. Толпа не дышала. — У скалы Поющих Духов будут отобраны несколько омег. Несколько, что удостоятся чести быть избранными Верховными. Последнее слово он произнёс иначе — не громче, но весомее. Так, будто оно само по себе всё объясняло. И толпа поняла. Кто-то всхлипнул. Кто-то зашептал молитву духам. Всадник накинул капюшон, спустился с помоста и вернулся к лошади. Пятеро всадников развернулись и уехали — так же молча, как появились. Площадь молчала. Цветные ленты трепетали на ветру, и теперь это было похоже не на праздник, а на чьи-то похороны. Пыль, поднятая копытами, медленно оседала на брусчатку. Старый волк у пекарни не двигался. Он смотрел вслед всадникам, и лицо его стало серым, как зола. Рука, лежавшая на колене, дрожала. - Сколько Отборов на моём веку... — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — И хоть бы один вернулся. Хоть бы один... Он замолчал и залпом допил что-то из глиняной кружки. Кто-то из молодых попытался спросить — старик только мотнул головой и отвернулся к стене. Никто на площади не произнёс этого вслух, но каждый знал: Отбор — это конец. Отобранных омег не хоронили и не оплакивали. Их просто забывали. Потому что так велели Верховные. А спорить с Верховными было нельзя. Праздник на площади затих, растворился сам собой. Оборотни спешили по домам. Торговцы сворачивали лотки. Сегодня торговли уже не будет. Верховные. О них слышал каждый. Это была правящая элита, стая, что возвысилась над остальными так давно, что никто уже не помнил, было ли иначе. Их боялись. Их приказы выполняли беспрекословно. Власть Верховных держалась на Сумеречных — личной армии, о которой ходили слухи один страшнее другого. Говорили, что это огромные волки с шерстью цвета золы и глазами цвета запёкшейся крови. Что они не знают жалости. Что они не устают. Что стая, осмелившаяся пойти против Верховных, исчезает бесследно за одну луну. Мало кто видел Сумеречных своими глазами, но каждый знал кого-то, кто знал кого-то, чья деревня опустела в одночасье. Сами Верховные жили высоко в горах, в месте, которое называли Гнездом. Туда не вело дорог. Туда не звали гостей. Оттуда спускались только всадники в серых плащах — собирать дань, объявлять Отбор, напоминать, кто здесь власть.

***

Сокджин возвращался в стаю целителей, и сестрёнка держала его за руку. Она не капризничала. Не дёргала за рукав, не напоминала про фокусника. Шла молча, приноравливаясь к его широкому шагу, и её маленькая ладонь была тёплой и чуть влажной. Иногда она поднимала на него глаза, но ничего не говорила. Она чувствовала: с братом что-то не так. Сокджин молчал. После слов глашатая площадь будто вымерла, и эту тишину он уносил с собой. Она лежала в груди, тяжёлая и холодная. Ромашка в сумке пахла летом, а ему казалось — пахнет тревогой. Он знал, что такое Отбор. Отобранных омег больше никто не видел — ни живыми, ни мёртвыми. Стая целителей знала это не хуже других. Дорога шла вверх, к холмам. Ветер принёс запах сухой травы и дыма из труб их домов. Где-то впереди залаяла собака, и сестрёнка чуть улыбнулась — узнала. Сокджин сжал её ладонь крепче, чем нужно, и сразу ослабил пальцы, заметив. — Мы дома, — сказал он, просто чтобы что-то сказать. — Да, — ответила она. И добавила тихо: — Ты только не бойся. Он ничего не ответил. Они вошли в ворота стаи, и запахи трав, дыма и чего-то печного, родного накрыли его с головой. Мать уже стояла на пороге, вытирая руки о передник, и смотрела на них так, будто знала: что-то случилось.

***

Феликс вернулся в стаю, когда уже смеркалось. Он прошёл мимо домов, из которых пахло ужином, мимо альфы, чинившего упряжь, мимо детей, игравших у колодца, — никто его не окликнул, но это было привычно. Он зашёл в дом и закрыл дверь. Внутри было тихо и пусто. Пахло сухим деревом и пылью, которую он вытирал каждое утро, но она всё равно возвращалась. Дом родителей. Феликс сел на лавку и огляделся. В углу стояла отцовская кружка — он не трогал её. На полке лежал материнский платок, сложенный вчетверо. Они погибли на охоте, когда ему было шесть. С тех пор он был один. Стая его не бросила. Его кормили, одевали, приглядывали — без тепла, но и без жестокости. Просто ни одна семья не захотела взять к себе странного омегу, который часто смотрит в небо, будто ждёт оттуда ответа. Отбор. Это слово для Феликса ничего не значило. Он знал, что омег отбирают для Верховных альф. Знал, что они не возвращаются. Но сам себя считал настолько никчёмным, что даже мысли не закралось: его могут отобрать. Он зажёг свечу. Огонёк дрогнул, и тени на стенах дрогнули вместе с ним. В доме было тихо. Как всегда.

***

Бабушка нашла Тэхёна у старого дуба. Она появилась из-за деревьев — маленькая, сухая, в тёмном платке, надвинутом на самые брови. Шла быстро, почти бесшумно, только листья шуршали под ногами. — Поднимайся. Мы уходим. — Но... — Не разговаривай. Быстрее. Голос у неё был негромкий, но такой, что Тэхён вскочил на ноги прежде, чем успел подумать. Он не спрашивал больше ни слова. Бабушка уже повернулась и пошла к деревне — быстрым, почти молодым шагом, и ему пришлось нагонять. Дом их стоял на самом краю, в отдалении от остальных. К нему не вела утоптанная тропа — только узкая дорожка, которую они протоптали сами. Из трубы не шёл дым. Окна смотрели на лес, а не на деревню. Здесь пахло сушёными травами, землёй и чем-то древним, чего Тэхён не умел назвать. В деревне бабушку считали ведьмой. Она умела разговаривать с животными — не так, как говорят люди, а как-то иначе, без слов. Знала травы, заговоры, могла остановить кровь шёпотом и отогнать лихорадку прикосновением. Соседи не обижали их, но и не приближались без нужды. Когда Тэхён был маленьким, он иногда ловил на себе взгляды — долгие, осторожные, — и не понимал почему. Теперь понимал. Их боялись. И это было правильно. Бабушка растила Тэхёна одна. Его родители любили друг друга до беспамятства — они были истинными, и это редкость даже среди оборотней. Когда Тэхёну исполнился год, его родителей выследили Сумеречные и безжалостно убили. Их нашли в лесу, в волчьей форме, в крови, уткнувшимися друг в друга. С тех пор бабушка стала для Тэхёна всем. Она не говорила о прошлом. Не объясняла. Просто поила травами, учила слушать лес и никогда не произносила имени отца. Но Тэхён знал: она помнит всё. Они дошли до дома. Бабушка остановилась на пороге и обернулась. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и смотрели так, будто видели больше, чем хотелось бы Тэхёну. — Заходи. И запри дверь.

***

Сумеречные пришли за три дня до Великого Отбора. Они не оборачивались волками — шли в человеческом обличье, высокие, широкоплечие, в серых плащах с низко надвинутыми капюшонами. Там, где они проходили, замолкали собаки. Матери прижимали детей к груди и пятились в тень, старики отворачивались. Никто не смел посмотреть им в лицо. Они приходили в деревни и забирали омег. Где-то им открывали двери молча, пряча глаза. Где-то отцы и братья вставали насмерть — и тогда вся семья уничтожалась под корень, а омег всё равно уводили. Сумеречные не спорили. Не кричали. Не угрожали. Омега рыдал — они не слышали. Мать падала на колени — они проходили мимо, как проходят мимо камня у дороги. Казалось, из них вынули души и забыли вернуть. В дом Сокджина они не вошли. Он вышел сам. — Сынок... Не надо... — папа вцепился в него, и пальцы у него были холодные, дрожащие. Сокджин разжал их — осторожно, по одному, чувствуя, как каждое прикосновение отрывается от него с болью. Младшая сестрёнка стояла рядом и ревела в голос. Она не понимала, что происходит. Понимала только, что у неё отбирают любимого старшего брата. Сокджин опустился перед ней на корточки и обнял — крепко, всем телом, запоминая. От неё пахло домом. — Не плачь, маленькая. Теперь ты должна заботиться о братьях и папе. Он улыбнулся, чмокнул её в нос, поднялся и вышел за калитку. Ноги были чужие, но он заставил их идти. — Я готов. Он сказал это твёрдо, глядя прямо в тень под капюшоном. Сумеречный стоял в двух шагах от него — огромный, неподвижный, как каменный идол. И когда Сокджин заглянул ему в лицо, у него перехватило дыхание. Сумеречный смотрел сквозь него. Не на него — сквозь. Так смотрит слепой, которому не нужны глаза. Так смотрит мёртвый, которого забыли похоронить. Там, под капюшоном, не было ни злобы, ни холода — просто ничего. Пустота, в которую страшно падать. Сокджин отвёл взгляд первым. По позвоночнику прошёл озноб, и он вдруг понял: с ним не воюют. Его просто берут. Как вещь. Как камень с дороги. Сумеречный молча жестом показал на повозку. Там уже сидели несколько омег — бледные, притихшие, жались друг к другу, но не плакали. Колёса скрипнули, и повозка тяжело сдвинулась вперёд. Сокджин в последний раз посмотрел на родных. Там, возле дома, стоял его папа, зажимая рот ладонями. Плечи его тряслись в беззвучном плаче. Сокджин тряхнул головой и отвернулся. Он запретил себе думать о тех, кого оставил. Запретил. Иначе он бы не выдержал.

***

Сумеречные медленно двигались вдоль домов. Деревня была небольшая — восемь дворов, не больше. Запахи людского жилья мешались с запахами хвои, дыма, сырой земли. Но Сумеречные не отвлекались. Они шли, принюхиваясь, низко опустив головы в капюшонах. Искали. У последнего дома, стоявшего чуть на отшибе, первый остановился. Втянул воздух — долго, глубоко. Отсюда тянуло омегой. Молодым. Немеченым. Он поднял руку, и отряд замер за его спиной. Он толкнул калитку и пошёл к крыльцу. У двери снова втянул воздух. Ошибки быть не могло. Уверенно толкнул дверь и шагнул внутрь. Феликс лежал на кровати, свернувшись калачиком, закутавшись в одеяло до подбородка. В доме было холодно, свеча почти догорела. Он резко обернулся на звук, сощурился в полутьму. — Кто это там? — Вставай, — голос глухой, как из-под земли. — Зачем? — Феликс сел на кровати, ещё ничего не понимая, сонный, взъерошенный. — Ты идёшь на Великий Отбор. Феликс поморгал. Потом вздохнул и откинулся обратно на подушку. — Не хочу. И повернулся спиной. На миг в доме стало тихо. Потом тяжёлые шаги пересекли комнату. Сумеречный сдёрнул его с постели одним движением — легко, как тряпичную куклу. Феликс даже вскрикнуть не успел, только охнул, когда ноги коснулись пола. — Эй!.. — он перебирал ногами, пытаясь угнаться за широким шагом тащившего его воина. Пальцы Сумеречного сжимали его плечо, и это было не больно, но страшно — потому что рука не дрожала, не напрягалась, будто ей всё равно, что тащить: омегу, мешок или бревно. У повозки Сумеречный остановился и легко зашвырнул Феликса внутрь. Тот упал на сено, больно ударившись локтем, и тут же попытался подняться. — Не дёргайся, — всё тем же глухим голосом сказал Сумеречный. Он сделал знак рукой. Отряд двинулся дальше. Феликс остался сидеть в повозке, тяжело дыша, глядя на удаляющийся силуэт своего дома. Внутри ещё горела свеча. Он забыл её задуть.

***

В деревню Чимина Сумеречные пришли на рассвете второго дня, до Отбора. Солнце только-только показалось над холмами, и утренний туман ещё лежал в низинах. Отряд двигался бесшумно — только лёгкий скрип колёс и тяжёлое дыхание лошадей. Они уже забрали двоих омег из деревни. Теперь приближались к дому Чимина. Отец увидел их в окно. Серые плащи, капюшоны. Сердце рухнуло вниз. Он схватился за топор. — Я не отдам... Папа плакал, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Младший брат, Донук, сидел на кровати — сонный, взъерошенный, — и ничего не понимал. Чимин взял отца за руку. Пальцы у отца были ледяные, сжимали топорище до белых костяшек. — Отец. Не надо. Тихий, спокойный голос. Чимин сам не знал, откуда взялось это спокойствие. Просто где-то внутри уже всё оборвалось. — Ты ничего не изменишь. Мне будет легче, если я буду знать, что вы живы. Пожалуйста. Вам ещё нужно вырастить Донука. Он посмотрел на брата. Тот сидел, приоткрыв рот, и хлопал глазами. Отец медленно опустил руку. Топор глухо стукнулся о половицы. — Цветочек... — голос сорвался. По щекам потекли слёзы. — Но как же... — Всё хорошо, — Чимин улыбнулся — нежно, светло, как умел только он. — Просто запомните меня таким. И я буду вас помнить. Всегда. Он обнял отца — крепко, до хруста, вдохнул родной запах. Потом папу — тот дрожал всем телом. Потом опустился перед Донуком и поцеловал его в светлую макушку. — Будь счастливым. И вышел за дверь, не оглядываясь. Сумеречные уже стояли у калитки. Чимин бросил взгляд на повозку — там сидели шестеро омег, бледные, затихшие. Он не стал ждать приказа. Забрался сам. Нашёл глазами родных — они стояли на крыльце, обнявшись, роняя слёзы. Чимин отвернулся. Повозка тронулась. Когда деревня осталась позади, из-за поворота выбежал Юбин. Запыхавшийся, растрёпанный, в наспех накинутой рубахе. — Стойте! — голос сорвался на крик. — Вы не можете его забрать! Один из Сумеречных отделился от отряда. Разогнал коня — и на скаку, даже не замедляясь, полоснул длинными когтями по горлу альфы. — НЕ-Е-ЕТ!!! Крик Чимина пронзил утреннюю тишину. Птицы сорвались с деревьев. Юбин схватился за горло. Кровь хлынула между пальцев — тёмная, горячая. Он осел на землю, не сводя глаз с Чимина. Губы шевельнулись — он хотел что-то сказать. Но изо рта хлынула кровь, и слов не вышло. Он завалился на спину, раскинув руки. В глазах застыло небо — высокое, чистое, бескрайнее. Чимин рванулся к краю повозки, но сильная рука перехватила его и швырнула обратно. Он упал на сено, задыхаясь, и его затрясло. Слёзы текли, не останавливаясь. Он не мог вздохнуть. Не мог закрыть глаза — перед ними всё ещё стоял Юбин, и небо в его глазах, и кровь на губах. Кто-то тронул его за плечо. Сокджин. Он подвинулся ближе и просто обнял — молча, крепко, положив ладонь на затылок. Отряд продолжил путь.

***

Сумеречные добрались до деревни Тэхёна под вечер. Деревня была маленькая — шесть дворов, прижавшихся к лесу, как звери, надеющиеся, что их не заметят. С краю, почти у самых деревьев, стоял дом с окнами, глядящими не на дорогу, а в чащу. Из трубы не шёл дым. Когда отряд вошёл в деревню, собаки не залаяли. Они попрятались. Жители захлопнули ставни и замерли за дверями, молясь, чтобы серые плащи прошли мимо. Но Сумеречные не прошли. Они остановились у крайнего дома. Первый втянул воздух и кивнул. Здесь. — Что вам надо? — Хея стояла у крыльца, маленькая, сухая, в тёмном платке. Голос звучал твёрдо, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Отдай омегу, — прошелестел голос из-под капюшона. — Здесь только одна омега. Я. Она не дрогнула. Стояла, заслоняя собой дверь, как делала это уже много лет — от любопытных соседей, от злых языков, от всего мира, которому не место в их доме. Сумеречный склонился к ней. От него пахло холодом, сырой землёй и чем-то мёртвым. Из-под капюшона блеснули глаза — пустые, как у рыбы. — Старуха. Кого ты пытаешься обмануть? Я чую девственных омег за несколько вёрст. С дороги. Он оттолкнул её — легко, как отмахиваются от мухи. Хея отлетела на два метра и ударилась плечом о дерево. Боль пронзила руку до пальцев, в глазах потемнело. — Может, избавиться от неё? — спросил второй, даже не взглянув в её сторону. — Незачем. Сама подохнет. Тот, что говорил, толкнул дверь и вошёл в дом. В погребе было темно и холодно. Тэхён сидел на земляном полу, обхватив колени, и старался не дышать. Бабушка напоила его отваром — горьким, терпким, — и велела сидеть тихо. Он не слышал, о чём говорили наверху. Слышал только стук собственного сердца. Дверца погреба распахнулась с грохотом. Сверху хлынул свет, и в нём стоял тёмный силуэт. — Нашёл. Скрипучий смех прокатился по стенам. Тэхёна передёрнуло. — Выходи. Иначе я вытащу тебя за шкирку. Всё кончено. Тэхён поднялся. Ноги были ватные. Он вышел в пятно света, льющееся сверху, и на миг зажмурился. — Поторапливайся. Если я спущусь — будет хуже. Тэхён сделал вдох. Сжал кулаки — ногти впились в ладони. Выдохнул. И начал подниматься по ступеням. Наверху Сумеречный схватил его за плечо — сильно, до боли — и потащил наружу. Тэхён споткнулся о порог, но его просто дёрнули вперёд, не давая упасть. — Мышонок!.. Бабушка бросилась к нему, забыв о боли в плече, забыв обо всём. Лицо её было белым как мел. — Нет! — Тэхён вскинул руку. — Стой. Хея замерла. Прижала руки к груди, будто пытаясь удержать сердце. Тэхён обернулся уже у повозки и прошептал одними губами: — Прошу... живи. Его швырнули в повозку. Он упал на сено рядом с остальными и не сразу смог подняться. А когда поднялся — увидел бабушку. Она стояла у дерева, прижимая ладонь к разбитому плечу, и смотрела вслед. Отряд тронулся. Дом на краю леса становился всё меньше. Хея не двигалась. _____ Отряд направлялся к скале Поющих Духов — туда, где должен был пройти первичный Отбор. Ведущий бросил взгляд на повозку. Восемь омег. Заклинатель сказал: достаточно шестерых. Но ведущий, на всякий случай, прихватил ещё двоих. Кто его знает, этого Заклинателя. Вдруг не хватит. Он тряхнул головой. Думать ему не положено. Задание выполнено. К утру они должны быть на месте.