Алое сердце Севера

Глава 10 Джин залетел в таверну с горящими глазами. Быстро окинул взглядом зал — несколько гостей, тихо, спокойно — и, ни слова не говоря, прошёл на кухню. Тэхён как раз вытирал пот со лба, оторвавшись от котла с мясной похлёбкой. Увидев Джина, он разогнулся, отложил полотенце. — Ну? Как прошло? Джин помедлил ровно секунду, а потом молча сгрёб Тэхёна в объятия и стиснул так, что у того рёбра хрустнули. — У меня получилось! — выдохнул он ему в плечо. — Я теперь ученик Мохвана! Тэхён крепко сжал его в ответ. — Я знал. Знал, что у тебя получится. Поздравляю. Джин отстранился и осторожно, почти благоговейно, вытащил из-за ворота тонкий шнурок. На нём висел нефритовый кулон — бледно-зелёный, с вырезанным знаком лекаря. — Смотри. Это дал Мохван. Это пропуск в святая святых — в его лечебницу. Тэхён бережно взял кулон в ладонь. Тот был тёплым и тяжёлым — будто впитал в себя всё волнение и надежду, что Джин носил в себе все эти дни. — Джин, ты лучший. И у тебя всё получится. Я в тебя верю. У Джина навернулись слёзы. Он смахнул их ладонью. — Я и подумать не мог, что когда-нибудь попаду в ученики к самому Мохвану. Это... это как сон. Тут подошёл Чимин с пустыми тарелками в руках. Увидел их лица, замер. — Что случилось? — Джин стал учеником Мохвана, — улыбнулся Тэхён. — О! — глаза Чимина загорелись. — Тогда давайте вечером отметим! — Обязательно отметим, — кивнул Джин. — А сейчас пойду отдохну. Я так разволновался, до сих пор руки трясутся. — Иди, иди, — мягко сказал Тэхён. — Мы тут сами управимся. Джин развернулся и направился на третий этаж — отсыпаться, приходить в себя, осознавать. — Он уже вернулся? — подошёл Феликс с кувшином эля. — Да. И он победил. Мохван взял его в ученики! — радостно сообщил Чимин. — Это надо отметить, — Феликс улыбнулся — скупо, но тепло. — Вечером, когда гости разойдутся, — сказал Тэхён. — А сейчас — возвращаемся к работе. Чимин, отнеси тушёное мясо за дальний столик, там трое альф ждут. И они вернулись к работе. Но у каждого на сердце было светло.

***

А в это время на постоялом дворе у главной площади Хосок встретился со своим информатором. Они расположились в самом дальнем углу, там, куда свет от лампад едва доставал. Здесь было тихо, сумрачно и безопасно для разговоров, которые не предназначались для чужих ушей. — Докладывай, — Хосок положил руки на стол и сомкнул их в замок. Информатор — невысокий, неприметный омега — чуть наклонился вперёд. — В тот день крупные закупки делали только три постоялых двора и одна таверна. Хосок слушал, не перебивая. — Один из дворов — тот, в котором мы сейчас. Ещё один — у западных ворот. Ещё один — через три улицы отсюда. — А таверна? — спросил Хосок. — А старую таверну у восточных ворот совсем недавно выкупили четверо омег. Сменили название на «Роза ветров». И на сегодняшний день уже открылись и работают. — Откуда эти омеги взялись? — Никто толком не знает. Но хозяин этого двора сказал, что их привёз кузнец из дальней деревни, что стоит почти у самой границы. Хосок задумался. Пальцы, сомкнутые в замок, чуть сжались. «Кажется, пора навестить эту таверну», — промелькнуло у него в голове. — Я могу быть ещё чем-то полезен? — спросил информатор. Хосок словно очнулся. — А?.. Нет. Ты хорошо поработал. Отдыхай. Он протянул ему небольшой мешочек с монетами. Информатор взял его, кивнул и растворился — бесшумно. Полезное качество для "мышек" главы тайной канцелярии. Хосок остался один. Взял со стола кружку, покрутил в пальцах, но пить не стал. Мысли его были уже не здесь.

***

— Чимин! — позвал Тэхён с кухни. — Да? — У нас зелень закончилась. Сходи на рынок. — Хорошо, — отозвался Чимин. Он снял фартук, поднялся к себе в комнату и накинул тёплую накидку. Проходя мимо кухни, бросил: — Я быстро! — Монеты взял? — Да, там хватит. И выпорхнул на улицу. Он шёл по улицам и наслаждался. Воздух был чуть морозным, прозрачным, как родниковая вода. Оборотни спешили по своим делам, перекликались, смеялись. Молодой альфа помогал пожилому омеге катить двухколёсную тележку с продуктами. Дети путались под ногами, и никто на них не ругался. Чимину осталось пройти через главную площадь, свернуть вправо и миновать ещё две улицы — и он на месте. Но он не дошёл. Издалека он увидел толпу, а когда подошёл ближе — услышал музыку. Весёлую, быструю, с бубном и флейтой. Он замедлил шаг, потом замер... А потом ноги сами понесли его туда, откуда она раздавалась. Он осторожно пробрался сквозь толпу и увидел музыкантов. Трое сидели прямо на брусчатке, на расстеленной накидке, и играли так, будто от этого зависела вся радость мира. Толпа вокруг хлопала в ладоши, кто-то уже отплясывал. Все улыбались. Чимин закрыл глаза. И перед внутренним взором встала другая площадь. Другая музыка. Глаза Юбина, что смотрели на него не отрываясь. По щеке потекла слеза — не горькая, не обжигающая, а тихая, как память. Музыка сменилась — стала более плавной, тягучей, как мёд. И Чимин вышел в середину. Он взмахнул руками и начал покачиваться в такт. Бёдра двигались мягко, спина выгибалась, руки чертили в воздухе невидимые узоры. Он кружился, и накидка развевалась за спиной, и движения его были лёгкими, будто птица порхала над водой. Он танцевал не открывая глаз, слушая только музыку, и каждое движение рассказывало историю. О том, что было. О том, что прошло. О том, что осталось. Толпа расступилась, давая ему место, и затаила дыхание. Он был прекрасен. _____ Юнги оказался на главной площади случайно. Он шёл по поручению Чонгука, и мысли его были заняты делом. Музыка, доносившаяся из толпы, сначала раздражала — сбивала с рабочего настроя. Он хотел пройти мимо, но что-то заставило его бросить взгляд. И он замер. В центре круга танцевал омега. Глаза закрыты, лицо мокрое от слёз, но губы тронуты лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Он двигался так, будто не касался земли, и каждое его движение было словом в истории, которую Юнги вдруг захотелось услышать до конца. Внутри что-то дрогнуло — глубоко. Как струна, которую задели впервые за долгие годы. Он вдруг осознал, что стоит и смотрит, забыв обо всём. О бумагах, о Чонгуке, о том, что он вообще-то терпеть не может толпу. Всё это исчезло. Остались только омега и танец. И странное, незнакомое чувство — будто он нашёл что-то, что не искал. Но что-то очень важное. Он не мог объяснить это. Просто стоял и смотрел, как танцует омега, и боялся моргнуть. Наконец музыка закончилась. Чимин остановился, тяжело дыша, и открыл глаза. Толпа вокруг хлопала, кто-то выкрикивал одобрительные слова. Юнги сделал шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Он шёл к нему, не замечая никого вокруг. Чимин поднял глаза — и воздух застыл. Юнги подошёл совсем близко. Они стояли и смотрели друг на друга, не говоря ни слова, не в силах пошевелиться. Весь шум площади, вся музыка, вся толпа — всё исчезло. Остались только они. А потом снова заиграла музыка — весёлая, быстрая. Парочки закружились в танце, кто-то задел Чимина локтем, и он словно очнулся. Щёки заалели. Он резко накинул капюшон и скрылся в толпе, прежде чем Юнги успел что-то сказать. Юнги моргнул, дëрнулся вперёд. Оглядел площадь — и не увидел его. Нигде. Только пёстрая толпа, только чужие лица. Он опустил голову и быстрым шагом направился к замку. Внутри что-то гудело, требовало — найди, догони, не отпускай. _____ Чимин почти бежал по улице, сдувая упрямую прядь волос, что выбилась из-под капюшона и падала на глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. «Что это было? Почему так хотелось прижаться к широкой груди незнакомого альфы?» Он встряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. «Зелень. Тэхён просил зелень». На рынке он довольно быстро купил целую корзину свежей зелени и почти бегом вернулся в таверну. Сгрузил всё Тэхёну на кухню, бросил короткое «вот» — и взлетел по лестнице на третий этаж. В своей комнате он заметался от двери к окну и обратно. Сердце всё ещё колотилось, щёки горели. Он не понимал что с ним. И вдруг почувствовал как внутри зашевелилась его омега. Мягко, нежно — как зверёк, что потягивается после долгого сна. Чимин замер. Принюхался. По комнате поплыл тёплый, нежный аромат свежих булочек с корицей. Он повёл носом, скинул накидку... Запах шёл от него. «Серьёзно? И у меня тоже?» Он застыл посреди комнаты, глядя в стену. Его омега проснулась. «Надо спросить у Джина. Он лекарь. Он объяснит». И Чимин решительно направился к двери. _____ — Джин. Мне нужно с тобой поговорить. Джин оторвался от трав, которые перебирал за столом, — проверял запасы, откладывал те, что пора было заменить. Он поднял глаза на Чимина. Тот стоял рядом и вид у него был растерянный. — Что случилось? — спросил Джин. — Кажется, моя омега проснулась, — прошептал Чимин. Джин отложил пучок мяты в сторону. — Пойдём в мою комнату. Они поднялись на третий этаж. Внизу, в общем зале, Тэхён и Феликс занимались гостями — слышался приглушённый смех, стук кружек. А здесь, наверху, было тихо. Джин прикрыл дверь, подошёл к Чимину и первым делом принюхался. Запах был слабым, едва уловимым, но уже различимым — тёплый, напоминающий свежие булочки с корицей. — Так, — сказал он спокойно. — Дай-ка я тебя осмотрю. Он проверил пульс Чимина, заглянул в глаза, коснулся тыльной стороной ладони лба — не горячий ли. Всё было в порядке. — Никаких отклонений нет, — сказал он. — Омега действительно проснулась. Но обернуться в волка ты сможешь не сразу. Тебе нужно время, чтобы полностью её принять. Это как привыкнуть к новой части себя. Не торопись. Чимин слушал его, затаив дыхание. — Это не опасно? — спросил он наконец. — Нет, — Джин мягко улыбнулся. — Это нормально. Просто... радуйся. Твоя омега теперь с тобой. И всё будет хорошо. Чимин выдохнул и впервые за весь разговор улыбнулся.

***

Хосок уже поднялся из-за стола и бросил на стол несколько медных монет за кружку эля, которую так и не допил. Он поправил накидку и уже взялся за ручку двери, когда она резко распахнулась ему навстречу. На пороге стоял запыхавшийся посыльный — молодой альфа из замковой стражи. — Господин Хосок! — выпалил он. — Вас срочно вызывает правитель. Дело не терпит отлагательств. Хосок замер. Рука, сжимавшая ручку двери, медленно разжалась. Он коротко кивнул. — Иду. В замке Чонгук ждал его не в тронном зале, а в своём кабинете. Он стоял у стола, на котором была разложена карта южных границ. Рядом, у окна, сидел Юнги. Вид у обоих был напряжённый. — Что случилось? — спросил Хосок, закрывая за собой дверь. — Шпионы заговорили, — ответил Чонгук без предисловий. — После того как я... убедил их обернуться, они стали сговорчивее. Хосок хмыкнул. Он знал, что значило это «убедил». — И что они рассказали? — Они не знают, что именно случилось на капище, — подал голос Юнги. — Но им известно, что там были омеги. Четверо. И что эти омеги — единственные, кто выжил. Верховные считают, что на капище действовал отряд. Но отряд им найти не удалось. Поэтому теперь они ищут омег. Думают, что те могут рассказать, кто напал. Хосок присвистнул. — Значит, они ищут свидетелей, а не преступников. — Именно, — кивнул Чонгук. — Но это не всё. Они прочёсывают не только свои земли. Мои источники сообщают, что несколько отрядов Сумеречных движутся к границам. Пока не пересекают, но что-то готовится. Чонгук посмотрел на Хосока в упор. — Мне нужно, чтобы ты поехал туда. На южную границу. Если нужно то и за... - он многозначительно посмотрел на Хоби. - Проверь всё лично. Выясни, что они замышляют, и доложи мне. Поедешь завтра на рассвете. — На сколько? — спросил Хосок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, на месяц. Не меньше. Хосок медленно выдохнул. Мысль мелькнула и погасла. Не сейчас. Сначала — дело. — Понял, — сказал он. — Выезжаю завтра. — Вот и хорошо, — Чонгук кивнул. — Юнги, распорядись, чтобы ему подготовили провизию и свежих лошадей. Хосок развернулся к выходу. На душе было досадно, но он не показал этого. Целый месяц. Месяц — и он вернётся. И тогда уж точно найдёт свою пугливую лисичку.

***

Со временем старая таверна словно впитала ароматы омег. Это произошло не вдруг — скорее, как весна приходит на Север: медленно, неуловимо, но неотвратимо. Сначала гости просто замечали, что в «Розе ветров» как-то особенно уютно. Потом — что дышится здесь легче, чем в других заведениях. А потом уже никто и не вспоминал, что когда-то здесь пахло только пылью и старым деревом. Липовый цвет Джина — мягкий, чуть сладковатый — проник в стены и задерживался в простынях на втором этаже. Гости, сами того не зная, спали крепче и просыпались спокойнее. Чёрная роза Феликса оседала в тёмных углах, придавая залу едва уловимую глубину. Аромат Тэхёна — нежный, цветочный, с опасной ноткой — витал где-то под потолком, и те, кто засиживался допоздна, вдруг начинали говорить о сокровенном. А тёплый запах свежих булочек с корицей, что исходил от Чимина, делал таверну по-настоящему домашней. Местные привязались к этому месту незаметно для самих себя. Рогнар-охотник, когда-то заглянувший только ради эля, теперь заходил каждый вечер. Он тяжело опускался за свой любимый стол у окна, клал на колени потрёпанную шапку и ворчал, если место оказывалось занято: — Это что ж такое? Я ж вчера тут сидел. И позавчера. И вообще, считай, всю прошлую неделю. Это мой стол. — Стол общий, — спокойно отвечал Феликс, протирая кружки за стойкой. — Общий, общий... — бурчал Рогнар. — А эль мне тащи. И похлёбку. Ту, что вчера была. С мясом. Феликс молча кивал и уходил на кухню. А Рогнар, проводив его взглядом, вдруг добавлял — уже тише, почти себе под нос: — Ишь ты, шустрый какой. Весь в меня в молодости. Краснодеревщик обычно сидел в углу, подальше от шума, и редко вступал в разговоры. Но однажды вечером, когда Чимин пробегал мимо с подносом, он вдруг остановил его: — Парень, у тебя там лавка шатается. Та, что у стены. — Да? — Чимин обернулся. — Я не заметил. — А я заметил. — Краснодеревщик поднялся, подошёл к лавке, пошатал её рукой. — Так, расшаталась. Завтра инструмент принесу, починю. — Что вы, не надо! — запротестовал Чимин. — Мы сами... — Сиди уж, — перебил краснодеревщик. — Ты вон лучше ещё кружку принеси. И Чимин приносил. А на следующий день лавка уже стояла крепко, будто и не шаталась никогда. Тарин-пекарь забегал каждый день — приносил свежий хлеб и неизменно задерживался на кружку-другую. — Ну как, не жалуются гости? — спрашивал он, кивая на свой каравай. — Хвалят, — отвечал Тэхён, выглядывая из кухни. — Ещё бы! — Тарин расплывался в улыбке. — У меня мука отборная, закваска особая, а руки... — он выдерживал паузу, — золотые. — И скромность безмерная, — добавлял Феликс, не отрываясь от кружек. — И это тоже, — соглашался Тарин под общий смех. Они не понимали, почему их так тянет именно в эту таверну. Вроде бы подают то же самое, что и в других. Но здесь была особая атмосфера. Едва уловимая, уютная, заставляющая раз за разом возвращаться сюда. Джин начал обучение у Мохвана. Каждый раз он возвращался в таверну, сияя так, будто за плечами у него выросли крылья. Он влетал в общий зал, находил глазами Тэхёна и, ещё не сняв накидку, начинал рассказывать — громко, возбуждённо, размахивая руками. — Тэ, ты представляешь, оказывается, кипрей может не только жар снимать! Если его смешать с корнем солодки, он помогает при рези в животе! Мохван говорит, что это одно из самых недооценённых средств. А я ведь знал про кипрей, но никогда бы не подумал, что он ещё и спазмы снимает и при течке помогает! Тэхён слушал, помешивая похлёбку, и улыбался. — И как, страшно было? — спрашивал он. — Страшно? — Джин на секунду задумывался. — Нет. Мохван, конечно, строгий. Он никогда не хвалит. Но когда я правильно поставил диагноз одному пациенту — знаешь, он ничего не сказал, просто кивнул. Но этот кивок... Тэ, он стоит всех похвал мира! Тэхён кивал в ответ, и Джин, выплеснув эмоции, успокаивался, снимал накидку и шёл помогать на кухне. Но глаза его ещё долго горели тем особенным светом, который бывает только у тех, кто нашёл своё призвание.

***

Тэхён всё чаще начал выходить в лес, давая своему волку свободу. Иногда с ним ходил Джин. Однажды они выбрались уже почти ночью. Небо над поляной было тёмным, усеянным звёздами, и только край луны ещё прятался за верхушками елей. Они пришли на знакомое место — туда, где Тэхён уже оборачивался. Джин остановился. — Тэ... Тэхён обернулся. — Джини, ты чего? Джин поднял на него взгляд, и в глазах его Тэхён увидел решимость. — Кажется, пришло время. Моя омега просится наружу. Тэхён улыбнулся — тепло, одобряюще. — Конечно. Давай. Главное — ничего не бойся. Дай ей действовать самой и не сопротивляйся. Она знает, что делать. Просто доверься. Джин кивнул. Он разделся, сложил одежду аккуратно — так, как делал это всегда — и встал посреди поляны. Закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. А потом внутри что-то шевельнулось. Его омега осторожно повела носом. И начала заполнять его всего — от кончиков пальцев до глубины сердца. Джин на секунду испугался: это было незнакомо, странно, слишком... сильно. Но он вспомнил слова Тэхёна, заставил себя расслабиться и отпустил контроль. Полностью. Без остатка. Миг — и на поляне стоял волк. Светло-серый, с мягкой, чуть волнистой шерстью, пахнущий липовым цветом. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается гордость. — Вот видишь, — сказал он тихо. — Ты справился. Волк повернул голову, посмотрел на Тэхёна осмысленным, совершенно джиновским взглядом — и сделал первый осторожный шаг. А потом ещё один. И ещё. Тэхён обернулся следом. Алый волк возник на поляне, как пламя, вырвавшееся из-под земли. Он коснулся носом серого — коротко, ободряюще, — и сорвался с места. Серый волк, помедлив лишь мгновение, бросился за ним. Две тени — алая и серая — скрылись в темноте среди деревьев, и только запах липового цвета ещё долго висел в воздухе, смешиваясь с ароматом бругмансии.

***

Прошла ещё неделя. Вечер в таверне выдался спокойным. Гости разошлись пораньше, Чимин с Феликсом взялись за уборку, Джин снова ушёл к себе — делать записи после очередного дня у Мохвана. Тэхён снял фартук, потянулся и выглянул в окно. За окнами темнело, но небо было ясным, а воздух — морозным и чистым. Самое время для леса. Он накинул теплую накидку и вышел из таверны, за восточные ворота. _____ — На сегодня всё, — Юнги отложил документы. — Завтра продолжим. Чонгук кивнул, откинулся в кресле и потёр переносицу. Длинный день, полный отчётов и допросов, вымотал его сильнее, чем хотелось бы. Он чувствовал, как внутри скапливается напряжение — глухое, звериное, требующее выхода. — Пойду разомнусь, — сказал он, поднимаясь. — В лес? — В лес. Юнги кивнул. Он знал эту привычку Чонгука — после тяжёлых дней тот уходил за город и возвращался только под утро, уставший, но спокойный. Чонгук набросил накидку и вышел.

***

Чёрный волк появился из-за деревьев бесшумно, как тень. Он был огромен — намного крупнее обычного альфы, с густой, чëрной как ночь, шерстью и глазами, в которых горел огонь. Он шёл по лесу не как охотник — как хозяин. Лес признавал его. Ветви расступались, трава пригибалась, даже ветер стихал, пропуская его. Алый волк замер, потянул носом. На поляну, где Тэхён только что обернулся, вплыл запах грозы — тяжёлый, свежий, наполненный озоном. Следом за запахом из-за деревьев появился огромный чёрный волк. Он увидел алого и застыл, будто наткнулся на невидимую стену. Алый не двигался с места. Он смотрел на чёрного, и внутри что-то дрогнуло — странное, похожее на узнавание. Будто они уже встречались когда-то. Чёрный волк потянул носом и замер. В воздухе, среди привычных запахов хвои и влажной земли, витал новый аромат — нежный, цветочный, с едва уловимой опасной ноткой. Жасмин и лилия. Его собственный запах — озон, гроза, электричество — взорвался в ответ мгновенно, будто невидимая молния расколола воздух. Он заполнил всё пространство вокруг, переплетаясь с ароматом алого, и от этого сочетания у обоих перехватило дыхание. Чёрный медленно двинулся вперёд. Глаза его не отрывались от алого. Алый волк выдержал этот взгляд ещё мгновение. А потом припал на передние лапы в приглашении, — и сорвался в лес. Чёрный рванул за ним следом. Чёрный волк нагнал алого на небольшой поляне, залитой лунным светом. Тот стоял, тяжело дыша, и смотрел на него — не испуганно, не вызывающе, а с каким-то странным ожиданием. И в этот момент воздух изменился. Аромат жасмина и лилии, что витал вокруг алого, вдруг стал гуще, слаще, глубже. Чёрный вдохнул его... Гон накатил не вспышкой — волной, горячей и неизбежной. Но Чонгук не бросился вперёд. Он замер. Потому что Алый, этот прекрасный, нежный, пахнущий цветами волк, смотрел на него не как жертва. Он смотрел как равный. Алый снова припал на передние лапы. Хвост дрогнул, и он сорвался с места, увлекая чёрного за собой. И тот последовал. Они неслись через лес, но теперь это была не погоня. Это был танец. Они то сплетались, то разбегались, чтобы снова броситься друг к другу. А когда течка накрыла Тэхёна полностью, чёрный уже был рядом. Он не давил, не требовал — он ждал. И когда алый сам подошёл к нему, прижался боком, спрятал нос в его густой шерсти, чёрный выдохнул и принял его. Три дня и три ночи они не расставались. Чонгук ухаживал за алым с такой нежностью, какой раньше не замечал за собой никогда. Он добывал для него зайцев — не ел сам, пока алый не насытится. Он вылизывал его заботливо и бережно, и алый затихал под этой лаской. А когда ночами становилось холодно, чёрный ложился рядом, окутывая алого собой, как живым одеялом. Они спали, прижавшись так тесно, что невозможно было понять, где кончается один и начинается другой. И алый отвечал. Он не просто принимал ласку — он дарил её в ответ. Когда чёрный вылизывал его, он тихо урчал, прикрывая глаза от удовольствия, а потом поворачивал голову и сам касался языком его морды — коротко, почти невесомо, но так, что у чёрного перехватывало дыхание. Когда чёрный приносил ему зайца, алый не хватал добычу жадно — он сначала тёрся носом о его щёку, будто благодарил. А когда они лежали, сплетясь в один клубок, он то и дело приподнимал голову и смотрел на чёрного долгим, влажным взглядом, в котором было что-то почти человеческое. Что-то, от чего сердце Чонгука сжималось и разжималось в незнакомом ритме. На третью ночь, когда течка уже отступала, оставляя после себя сладкую истому, Чонгук попытался. Он не хотел давить, не хотел пугать. Ему просто нужно было знать, кто скрывается под этой алой шерстью. Он попробовал мягко надавить на алого, чтобы тот обернулся. «Покажись. Я хочу увидеть тебя». Ничего не произошло. Чонгук попробовал снова, усилив воздействие. И снова ничего. Алый волк даже не дрогнул. Он повернул голову, посмотрел на чёрного своими ясными, осмысленными глазами — и тихо, почти по-человечески, вздохнул. Чонгук замер. Впервые в жизни его сила не сработала. На омеге. На этом Алом, пахнущем цветами омеге. Он не мог понять. Но алый уже вскочил, и снова позвал за собой — и чёрный, забыв обо всём, побежал следом. На четвёртое утро Тэхён проснулся, окутанный теплом и запахом озона. Он лежал, прижавшись к чёрному боку, зарывшись носом в шерсть, пахнущую грозой, и не хотел шевелиться. Но пора было возвращаться. Он осторожно, очень осторожно, освободился из тёплого плена, замер на мгновение, глядя на спящего чёрного волка, и тихо растворился в утренней мгле.